Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

ГЛАВА 20: ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Тишина в кабинете была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией, густой и тягучей, как болотная жижа, вбитая в самые углы под сводами резного потолка. Она вбирала в себя каждый шорох, каждое движение воздуха, превращая их во что-то влажное и приглушённое: прерывистое, сдавленное дыхание, скрип сжатых пальцев о потёртую кожу кресел, короткий, подавленный стон, застрявший в горле, будто рыбья кость. Воздух, пропитанный тройным ядом – горькой полынью магических оберегов, едким духом выдохшегося виски и приторным, сладковатым смрадом невысказанного горя, – стоял неподвижно, и, казалось, стоит только чиркнуть спичкой, и он воспламенится, испепелив всех и вся. Эта тишина была живой, она пульсировала в такт невидимому сердцу, выстукивая ритм их, обшей потери.

Маятник старинных часов на камине из тёмного, почти чёрного мрамора, отмерял секунды с монотонной, безразличной точностью. Каждое «тик» падало в тишину, как камень в трясину, не вызывая ответной ряби, лишь увязая в ней без следа. Шесть часов. Шесть часов кряду этот мертвенный хронометр отсчитывал время, которого для Григория больше не существовало. Они, запятнанные копотью подземелий и чужим прахом, ввалились тогда в прихожую, волоча за собой самое тяжёлое бремя – безжизненный, неуклюжий свёрток, завёрнутый в его же плащ, от которого пахло дождём, порохом и железом. Память о том моменте была свежа, как незаживающая рана: скрип половиц под ногами, безмолвный укор слуг, отводящих глаза, и эта всепоглощающая пустота, в которую они рухнули, захлебнувшись молчанием.

Теперь они застыли в просторном, уютном и оттого невыносимом кабинете, где отсветы каминного огня дрожали на позолоте корешков в высоких шкафах и лениво ползали по бархатной обивке мебели, высвечивая потёртости и следы времени. Четвёртое кресло, глубокое, с вмятиной на сиденье и потёртыми локтями, где всегда усаживался Григорий, поджав под себя ногу и уткнувшись в свой потрёпанный блокнот, зияло пустотой, как вырванный зуб. Напротив, на столе из тёмного дуба, испещрённом царапинами и пятнами от чернил, аккуратно, как на параде, лежали его очки. Одна линза была разбита в звёздочку, и отблеск пламени играл в осколках, словно в слепом, невидящем зрачке. Этот простой предмет, лежащий так беззащитно, говорил о конечности бытия громче любых слов.

Дмитрий сидел, кутаясь в грубый шерстяной плед поверх расстёгнутого мундира. Его лицо, обычно твёрдое и собранное, было серым и восковым, кожа на скулах тускло отливала серебром, словно его присыпали пеплом. Он смотрел в камин, где потрескивали поленья, но взгляд его был пуст и обращён внутрь – туда, где в памяти стоял тот ослепительный, разрывающий сознание столб энергии, который он сам, ценой невероятного усилия, пытался сдержать, разорвать невидимые пуповины, связывающие их всех. Пальцы с едва заметными, тонкими перепонками между суставами судорожно теребили бахрому пледа, механически вытягивая одну нить за другой, будто пытаясь распустить саму ткань мироздания, приведшую их к этой точке.

[ image24 ]

Лидия откинулась в своём кресле, запрокинув голову на высокую спинку. Бледность лица была неестественной, мраморной, а под глазами, будто синяки, залегли густые, синевато-лиловые тени. Руки, лежащие на подлокотниках ладонями вверх, были туго перебинтованы чистым, белым полотном – её плоть не выдержала чудовищной энергии, с которой она вступила в контакт. Не двигалась, но за внешним оцепенением, за маской измождения, сквозил натянутый до предела, до дрожи нерв, готовый лопнуть в любой миг. Взгляд её, остекленевший от собственной боли, раз за разом непроизвольно возвращался к застывшей у окна фигуре Вереи, и в глубине запавших глаз мерцала беспомощная, острая тревога за подругу, смешанная с гнетущим чувством вины, ибо именно её дар, её неконтролируемая сила стала тем фитилём, что привёл к взрыву.

[ image25 ]

Верея не сидела. Стояла у самого большого окна, спиной к комнате, вглядываясь в ночь, за стеклом которой клубился туман, жёлтый, больной от отражённого света газовых рожков. Пальцы её, длинные и тонкие, с синими прожилками на тыльной стороне, вцепились в тяжёлый бархат портьеры так, что ногти, казалось, вот-вот проткнут ткань. Вся она была – один сплошной, болезненно натянутый мускул. С того самого мгновения, как с глухим, окончательным стуком захлопнулась дверца кареты, привезшей их сюда, она не изменила позы, не издала ни звука. Только тонкая мушка дрожи бежала по её спине, да зубы были стиснуты до боли, от которой звенело в ушах. Простое тёмное платье на ней всё ещё хранило горьковатый, едкий запах гари, чужих духов и его табака – последнее, что от него осталось, последний, неуловимый призрак, обёрнутый вокруг неё саваном воспоминаний.

[ image26 ]

Часы на камине с хриплым, металлическим вздохом, будто набрав в свои медные лёгкие воздух, пробили три удара. Звук, гулкий и тяжёлый, прокатился по застывшей комнате, встряхнув тишину, но не разбив. Лишь на миг дрогнули тени, прежде чем снова застыть в своих углах.

Первым заговорил Дмитрий. Голос его был низким, прокрученным через гравий усталости и сожжённым дымом.

– Знал, на что идёт. Все мы знали... – эти слова звучали как оправдание, которое он пытался найти не для них, а для себя.

Верея не обернулась. Словно удар хлыста, по её спине, от копчика до затылка пробежала судорога. Плечи вздрогнули, сдавились, пытаясь сдержать рыдание, которое так и не вырвалось наружу, осталось комом в горле, холодным и недвижимым.

– Знание не делает боль тише, – её голос был чужим, проскребённым до хрипоты, будто она наглоталась стёкла. – Он был… моей тишиной в этом хаосе. Моей логикой. А теперь… – горловой, надсадный звук, больше похожий на стон раненого зверя, – теперь остался только шум. Белый, оглушительный шум...

– Он был хорошим другом, – тихо, но чётко, почти без интонации, сказала Лидия, с трудом поднимая тяжёлую голову. Её зелёные глаза, запавшие и обведённые лиловыми тенями, горели в полумраке нездоровым, лихорадочным блеском. – И верил в нас. В меня. Даже когда я сама в себя не верила. Он видел во мне не монстра, а загадку. – В её словах не было утешения, лишь констатация факта, который теперь казался ещё более горьким.

– Мы вошли в самое сердце их цитадели. Мы выжили. Мы ранили Ворга. Узнали их суть. Григорий поступил так, как бы я сам поступил... – Дмитрий говорил, глядя в огонь, словно обращался к нему, а не к ним, пытаясь найти в языках пламени логику там, где её не существовало.

Жёсткие, отравленные горем слова Вереи всё ещё висели в воздухе, смешавшись с запахом виски и полыни. Лидия вздрогнула, и её перебинтованная рука непроизвольно дёрнулась, будто желая протянуться к Верее, унять боль, но так и осталась лежать на подлокотнике, сжатая в беспомощный, тугой кулак. Дмитрий медленно, со скрипом, словно его суставы были наполнены ржавым песком, поднялся с кресла, его тело протестовало, мышцы ныли, но он выпрямился во весь свой немалый рост, отбрасывая на стену длинную, искажённую тень, в которой угадывались очертания не человека, а измождённого титана.

– Тогда мы станем тем, чего нам не хватает. Он оставил нам свои мысли. Свои дневники. Все расчёты. – В его голосе пробивалась привычная командирская твёрдость, но под ней сквозила трещина.

Лидия не ответила. Вместо этого её взгляд, скользнув по разбитым очкам, задержался на маленьком, ничем не примечательном свинцовом футляре. Он лежал тут же, на столе, рядом с очками, и казался холодным и безжизненным, как гроб для чего-то очень маленького и очень важного.

Верея, всё ещё дрожа, проследила за этим взглядом. Дыхание её перехватило, в груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она медленно, будто против собственной воли, словно ведомая незримой нитью, подошла к столу, взяла футляр. Тяжёлый, инертный свинец холодил ладонь, но этот холод был ничто по сравнению с ледяной, бездонной пустотой, что зияла внутри. Пальцы её сомкнулись на нём так, что кожа на костяшках натянулась и побелела, и она сжала его, как утопающий – соломинку, как единственную, осязаемую нить, всё ещё связывающую её с ним, с его делом, с его местью.

– Что же, – выдохнула она, и голос на секунду сорвался, но в нём, среди хрипоты и отчаяния, проступила закалённая сталь, та самая, что он когда-то в ней выковал. – Покажем им.

Все трое одновременно почувствовали это – не звук, неизменение света. Внезапное, физическое изменение давления в воздухе, будто комнату поместили под огромный колокол. Лёгкое, хаотичное движение пылинок в столбе лунного света, пробивавшегося сквозь туман. Тихий, одинокий скрип половицы в дальнем углу, там, где никто не стоял, – скрип, слишком чёткий и одинокий, чтобы быть случайным.

Прежде чем кто-либо успел среагировать, пошевельнуться, массивная дубовая дверь с бронзовой фурнитурой бесшумно, без единого щелчка, отворилась, впустив в комнату ледяное дыхание иного мира.

На пороге, залитая холодным, безжизненным светом магических огней-спутников, стояла Мать Вереи. Глава клана Коробейников. Её лицо, гладкое и бледное, как отполированная кость, не выражало ни гнева, ни досады – лишь холодное, безжалостное, аналитическое любопытство. Её тёмные, почти чёрные глаза, лишённые блеска, были прикованы к Лидии, словно она была не человеком, а редким и опасным экспонатом.

– Моё предсказание сбылось, – её голос был тихим, беззвучным, как шелест змеиной кожи об камень, но каждое слово отпечатывалось в сознании. – Пепел Штокманов родил новую силу. Теперь нам предстоит трудный разговор… о будущем этого города. И о вашей в нём роли.

Воздух в кабинете, и без того густой и спёртый, застыл окончательно, превратился в лёд, сковавший лёгкие и волю.

Верея застыла со свинцовым футляром, прижатым к груди, будто это была последняя частица его, его сердца. Дмитрий инстинктивно, по-солдатски, шагнул вперёд, поставив свою широкую спину между Матерью и Лидией, занимая оборонительную позицию, хотя всё его существо понимало тщетность этого жеста против подобного противника. Лидия же не шелохнулась, только её глаза, уставшие и воспалённые, медленно поднялись и встретились со взглядом главы клана, и в этой встрече было что-то от столкновения двух стихий – древней, неумолимой и новой, хаотичной и ранимой.

– Мама, – наконец выдавила из себя Верея, и её голос был беззвучным, сорванным шёпотом, в котором смешались страх, просьба и немой укор. – Как ты... Почему ты здесь?

– Дочерь моя, – Матерь скользнула в кабинет. Её тёмное, строгое платье, лишённое каких-либо украшений, казалось, поглощало не только свет, но и звук, делая её появление ещё более призрачным и неотвратимым. – Правильный вопрос: «Почему я пришла именно сейчас?». Энергетический всплеск под Куполом Ратуши был подобен крику в безмолвном соборе. Его услышали и почувствовали все, у кого есть уши, чтобы слышать, и нервы, чтобы чувствовать.

Она медленно, величаво обвела взглядом комнату, останавливаясь на пустом кресле, на разбитых очках, и каждый её взгляд был подобен касанию холодного скальпеля.

– Я чувствую пустоту. Место, где должен был быть Григорий. Жаль. Его ум был... уникальным инструментом. Неосторожно сломать его – верх расточительности.

– Он не был сломан! – голос Вереи на этот раз не сорвался в крик, а вырвался сдавленным, полным такой животной, нечеловеческой боли, что воздух, казалось, застыл, не в силах передать эту вибрацию. – Гриша был убит! Его убили!

– Инструменты ломаются, – парировала Мать, и на мгновение, лишь на одно неуловимое мгновение, её взгляд, скользнув по искажённому лицу дочери, смягчился чем-то древним и усталым, словно она, через невидимую связь крови вместе с ней прочувствовала эту боль, эту рану. – Вы же решили стать кузнецами. Опасная амбиция для тех, кто не знает свойства металла.

Она снова посмотрела на Лидию, и её взгляд стал тяжёлым, как свинец, готовый раздавить.

– И всё ради тебя, дитя. Пепел Штокманов не просто родил силу. Он родил аномалию. Ворг видел в тебе цветок, который можно сорвать и поставить в вазу. Но ты... – в её глазах, холодных и проницательных, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение охотника к опасному зверю, – ты проросла сквозь асфальт и стала сорняком. Ядовитым, живучим, неподконтрольным.

– Я не оружие, – тихо, но отчётливо сказала Лидия. Её перебинтованные руки лежали неподвижно, но пальцы слегка подрагивали, выдавая внутреннюю бурю.

– Всё в этом городе – оружие. Просто кто-то – дубина, а кто-то – отточенная катана. Ты... ты пока что похожа на то, что способно вознести и уничтожить одновременно, – Мать сделала лёгкий, бесшумный шаг ближе, и пространство вокруг неё сгустилось. – Ворг хотел тебя приручить, посадить на цепь. Я предлагаю нечто иное. Договор.

Верея ахнула, и этот звук был полон не столько удивления, сколько глухого, бессильного отчаяния, осознания, что всё, даже горе, становится разменной монетой в игре, правил которой они не знали.

– Первый Договор, на котором держался этот город, устарел, прогнил насквозь, – холодно, как приговор, констатировала Мать. – Старые боги, подобны динозаврам. Их время уходит, и они тянут за собой в трясину всех. Я же смотрю в будущее. В тебе, – её взгляд снова упёрся в Лидию, – я вижу затравку. Кристалл, вокруг которого может вырасти новая, иная реальность.

– Предлагаю вам троим занять место, которое по праву должно быть вашим в новом порядке, – поправила она себя, и взгляд, холодный и взвешивающий, как безмен, скользнул по Дмитрию, оценивая его потенциал, его скрытую мощь, его усталость от изгнания.

– Тебе, Лидия, – стать не божеством, не идолом, а Сердцем. Ядром новой паутины, что опутает этот город и заменит собой старую, обветшавшую паутину. Мы дадим тебе защиту, доступ к архивам, знания, о которых ты и не мечтала. Мы научим тебя не подавлять твой дар, не бояться его, а направлять. Взамен ты станешь живым гарантом нового баланса. Нашего баланса.

Она повернулась к Верее, и в её позе, всегда безупречно прямой и неприступной, появилась едва заметная усталость, тяжесть материнства, отягощённого властью.

– А ты, дочь моя, перестанешь быть беглянкой, играющей в мятеж. Вернёшься в лоно семьи не как провинившаяся овца, а как полномочный посол. Мост между миром, который отжил, и миром рожденного в муках. Боль не оправдание для слабости. Но её можно закалить, как сталь, и превратить в острое лезвие. Я научу тебя. Я покажу как.

И наконец, её внимание, подобное прицелу, полностью сосредоточилось на Дмитрии. Он стоял, всё ещё защищая своей спиной Лидию, но его , прежде уверенная и воинственная поза, потеряла часть былой твёрдости, проступила неуверенность человека, стоящего на краю пропасти, за которой маячил призрак былого величия.

– А вас, герцог Бродский, усталая система, которую вы пытались оспорить, вышвырнула, как отработанный шлак. Но новая система, которую я строю, ценит сильных. Ваше место – в Совете Старших. Не в качестве опального изгнанника, чьё кресло вот-вот займёт какой-нибудь услужливый щенок... – она сделала крошечную, но значимую паузу, и её взгляд на мгновение скользнул по Лидии, – ...а в качестве преемника покойного Ричарда Безупречного. Да, герцогиня, тот самый удар, что ты нанесла ему в гроте, оказался смертельным. Амбиции перевесили осторожность, и пал он от руки того, кого считал всего лишь инструментом, расходным материалом. Вакансия главы его фракции... открыта. И нам нужен человек, который знает истинную, кровавую цену этой власти и понимает, кто на самом деле держит её нити. Вам предлагаю вернуть не просто статус. А обрести его вновь – но уже на своей шкуре, зная его изнанку.

Слова её падали, как отполированные, холодные камни, в гробовую тишину кабинета. Дмитрий не шевельнулся, но его пальцы, всё ещё сжимавшие край каминной полки, разжались на секунду, будто ощущая призрачную, но желанную тяжесть утраченной власти, лежащую на ладони. Возвращение в Совет... Место Ричарда. Того, чья смерть отчасти, лежала теперь и на их совести. Глоток ледяного, спёртого воздуха обжёг лёгкие. Где-то в глубине, внизу живота, сжалось давно забытое, горьковато-сладкое, ядовитое чувство – предвкушение мести, торжества, восстановления справедливости, замешенной на чьей-то смерти. Он посмотрел на Лидию, поймал её взгляд, и в нём читалось тоже сложное, гремучее чувство не радость, но мрачное, неизбежное удовлетворение от сведения одного из смертельных счетов.

– А Григорий? – тихо, но неотступно, словно шило, вонзающееся в нарастающее напряжение, спросила Лидия, не отводя взгляда от Матери. – Его смерть просто... списывается со счетов? Становится этой самой «платой за переход»? Очередной статьёй расхода в ваших бухгалтерских книгах власти?

– Смерть Григория, – Мать снова посмотрела на разбитые очки, и в голосе, ровном и металлическом, не дрогнула ни одна нота, ни одна полуинтонация, – это трагический, но необходимый элемент перехода. Война, которую вы начали, пусть и не объявляя её, требует жертв. Мы можем либо бесконечно оплакивать павших, либо сделать так, чтобы их жертва не была напрасной и принесла реальные, осязаемые плоды. Мой вариант предлагает последнее. Григорий стремился к знаниям, к разгадке тайн этого мира. При нашем союзе его исследования, его наработки не канут в лету – они лягут в основу фундамента нового мира. Это будет лучшим памятником.

Она выдержала паузу, давая своим словам, как медленному яду, просочиться в самые потаённые, тёмные уголки их сознания, туда, где живут не осознанные, подавленные амбиции и малые, но такие уязвимые слабости. Она не предлагала утешения, она предлагала транзакцию, где их горе и их вина обменивались на силу и положение.

– Вам не нужно отвечать сейчас. Я не требую сиюминутной клятвы. У вас есть время. До рассвета. Подумайте. Взвесьте. Примите моё предложение – и вы получите всё: силу, чтобы отомстить тем, кто действительно виноват, власть, чтобы больше никогда не быть пешкой в чужой игре, и... законное, признанное место у руля новой эпохи. Откажетесь... – небрежно, почти с презрением, мотнула головой в сторону окна, за которым лежал враждебный, тёмный, неспящий город,

– ...и я оставлю вас на растерзание старому миру, тому, что был до вас. Уверяю вас, его методы куда менее цивилизованы, чем мои. И куда как более болезненны. Они не станут предлагать договор. Они сожрут вас без остатка.

Сказав это, Мать развернулась с неестественной, почти бестелесной плавностью и бесшумно вышла из кабинета, оставив за собой не шлейф духов, не запах, а лишь ощущение ледяной пустоты, разрежения и тяжести невыносимого выбора, в котором горький порох мести был приторно смешан со сладким, дурманящим мёдом обещанной власти.

Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Тишина вернулась, вновь заполнила пространство, но теперь она была иной – густой, взрывоопасной, начиненной до предела ядом соблазна и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Она давила на виски, шептала на ухо соблазнительные кошмары.

Верея не двигалась с места, сжимая в онемевших пальцах свинцовый футляр, в котором вдруг почувствовалась не сила, а тяжкая обуза, ярмо. Затем, медленно, как во сне, как лунатик, она опустилась в ближайшее кресло, сгорбилась, склонилась и закрыла лицо руками, спрятав его от мира, от этого чудовищного выбора, от унижения, где жизнь Григория, его любовь, его ум, были приравнены к политическому весу, к «необходимым элементам». Из-за сжатых, белых от напряжения пальцев вырвался тихий, прерывистый, детский стон – первый, который она себе позволила, и тотчас же подавленный. Плечи её мелко, беспомощно и неприлично дрожали, выдавленные наружу судороги горя сталкивались с холодным ужасом перед решением.

Лидия, превозмогая собственную слабость, глухую боль в обожжённых руках и тяжесть в душе, наклонилась к ней через узкий проход между креслами, и её перебинтованная ладонь, неловкая и бережная, легла на вздрагивающую спину подруги. Говорить что-либо, искать пустые слова утешения было бессмысленно, кощунственно. Она просто касалась её, делила с ней эту немую, всесокрушающую тяжесть, зная, что её собственная вина в этой боли – немала, и что предложение Матери было обращено в первую очередь, к ней, к её силе, к её аномальности.

Дмитрий стоял у камина, смотрел в огонь, но видел уже не пепел потерь и не лик погибшего друга, а отсвет будущих канделябров в пышном зале заседаний Совета, ощущал вес мундира, расшитого золотом, слышал тихий, почтительный гул голосов, затихающих при его появлении. Лицо было искажено внутренней борьбой, стыдом и жаждой, но в уголках губ, неподконтрольных воле, играла чуть заметная, предательская тень – не улыбка, а гримаса давно забытого торжества, прорвавшегося сквозь горе и усталость. Возвращение. Имя Ричарда, стёртое из списков живых. Власть. Она была так близко, что почти можно было коснуться её рукой, и этот миг был слаще, чем вся горечь утраты.

А Лидия, не отнимая руки от спины Вереи, смотрела на тот самый свинцовый футляр, что теперь лежал на коленях подруги. И он казался ей не инструментом праведной мести, а жалкой, детской игрушкой на фоне той чудовищной, многоуровневой игры, где ставками были души, а костями – судьбы целого города. И где приз был так ослепительно сладок, что ради, возможно, стоило попытаться забыть едкий, горчащий вкус пепла на губах и принять новую суть, которую ей так цинично и точно навязали.

***

А в это время, в подземной лаборатории, куда не доносились ни вздохи, ни скрипы, ни отголоски тягостных разговоров, царил иной, бесчеловечный порядок.

Воздух был стерилен и ядовит, пах формалином, окислённой медью и сладковатым, приторным дымком ладана, который не мог перебить, плотный запах тления, пропитавший каменные стены. Ричард Безупречный лежал на мраморном столе, больше похожем на алтарь для жертвоприношений, чем на место научных изысканий. Безупречный, с иголочки фрак был аккуратно срезан ножницами, обнажив грудную клетку. Но под бледной, почти фарфоровой кожей была не плоть, не мышцы и не кость, а нечто иное, чудовищное: чёрная, ветвистая, похожая на молнию паутина трещин, будто стекло, изнутри выжженное неземной энергией. В центре этой паутины зияла рваная, неровная полость, из которой сочилась маслянистая, тёмная, почти чёрная субстанция, слабо отражавшая тусклый свет ламп и источавшая тонкий, зловонный аромат распада.

Доктор Ворг, с туго забинтованной правой рукой, в которой он сжимал обломки своей изуродованной трости, склонился над телом, как гриф над падалью. Его тонкие, бескровные губы растянулись в подобии улыбки, обнажив мелкие, острые зубы. В его глазах, лишённых ресниц, горел холодный, ненасытный огонь познания.

– Восхитительно... – его шёпот был похож на сухой шелест старых, пергаментных страниц. – Энергетический некроз. Непросто горение... а мгновенная кристаллизация живой материи и последующая имплозия. Обратила саму его суть, его жизненную силу, в радиоактивную пыль. Превысила все мои модели, все расчёты... Совершенный образец деструкции.

Он кончиком тонкого, серебряного пинцета, сверкнувшего в свете лампы, осторожно коснулся края чёрной, паутинообразной структуры. Крошечный, не больше булавочной головки, фрагмент обугленной плоти рассыпался с тихим, похожим на сдавленный вздох, хрустом, оставив после себя лишь горстку тёмного пепла.

– Шесть часов агонии... Бесценные данные. Ты был тупым, прямолинейным орудием, Ричард. Грубым молотком в тонкой работе. Но твоя смерть... твоя смерть – это прорыв.

Ворг выпрямился, его перепончатые, бледные пальцы судорожно сжали обломки чёрного дерева. Он смотрел в пустоту, в задымлённый воздух лаборатории, но словно видел в ней отголосок того ослепительного импульса, тот самый след, что оставила Лидия. Разум, холодный и аналитический, уже выстраивал новые гипотезы, новые чудовищные эксперименты.

– Катализатор... Да. Но нестабильности. Неравновесия. Катализатор неравновесия. Разрушения. Распада. И она, глупенькая, даже не подозревает, на что действительно способна. – Его голос прозвучал почти с нежностью и с особым вожделением алхимика, нашедшего философский камень, который не творит, но уничтожает. И в этой тихой, подземной тишине, его слова звучали как начало новой, ещё более страшной главы в истории города.