Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 25: Ткань тишины

Время потеряло смысл. Оно текло не часами, а сменой света и тьмы, холодом росы и жаром солнца, скованностью мышц и бесконечным ожиданием. День. Ночь. Еще день. Мы вросли в землю у Черного Озера, слились с гнилыми корнями ольхи и сырым мхом. Старая Мельница стояла напротив, немой укор, черная громадина, пожирающая тени. Пустая. Все так же пустая.

Первые сутки прошли в адреналиновом оцепенении. Каждый шорох – враг. Каждое движение ветки – затаившийся убийца. Уши звенели от напряжения, впитывая каждый звук: шелест листьев, жужжание мухи, далекий крик одинокой птицы над черной гладью озера. Тело болело от неудобной позы, от камней под бедром, от холода, пробиравшего сквозь мокрую ткань плаща. Но боль была фоном, назойливым, но терпимым. Главным был звук. Звук их возвращения. Звук, который не раздавался.

К ночи первого дня адреналин выгорел, оставив ледяную усталость и зудящую в венах ярость. Клятва крови за Пьера жгла ладонь, где засохла его кровь. Каждая минута здесь – украденная у него жизнь. Мы спали урывками, по очереди, по полчаса. Сон был тяжелым, тревожным, прерывался от каждого скрипа дерева или всплеска рыбы. Просыпался – и первым делом впивался взглядом в мельницу. Все так же слепая, все так же немая. Жан, деливший со мной первую вахту сна, храпел тихо, по-звериному. Люк, казалось, не спал вовсе, его силуэт был лишь чуть темнее ночи. Тибаль ворочался, его дыхание было прерывистым – мозг сержанта даже во сне проигрывал тактику.

Второй день принес не облегчение, а медленное, разъедающее отчаяние. Солнце, пробившееся сквозь утренний туман, было насмешкой. Оно высушило росу на траве, но не на душе. Мухи стали наглее, облепляя лицо, руки. Голод грыз пустое нутро, но есть не хотелось. Черствый хлеб из мошны лежал мертвым грузом. Мы пили воду из фляг малыми глотками, растягивая. Разговаривали жестами, взглядами. Слова были лишними, энергозатратными. Даже мысли текли вязко, как смола. «Где они? Обманул пленный? Ушли насовсем? Пьер… держится ли?»

Тень от мельницы медленно ползла по земле, как стрелка гигантских часов, отсчитывающих наш провал. Полдень. Послеполуденная жара. Вечерело. Солнце клонилось к горам на западе, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Над озером снова начал стелиться туман, холодный и липкий. Я уже начал верить, что мы просидим здесь вечность, превратимся в камни от бессилия и ярости, как Люк резко сжал мою руку. Не глядя, он указал пальцем чуть вправо от мельницы, к опушке леса.

Движение.

Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Веки слиплись от напряжения, я протер их тыльной стороной ладони, впиваясь взглядом в указанное место. Да. Оно было там. Фигура. Невысокая. Сгорбленная. Двигалась медленно, крадучись, от дерева к дереву. Женская? Да. Девушка. Грязная, в оборванном платье цвета земли. Лица не разглядеть, но видно, как она оглядывается. Постоянно. Через плечо. Назад. В стороны. Как загнанный зверек.

Надежда, дикая и нелепая, вспыхнула во мгле отчаяния. Мари? Рука сама потянулась к шпаге, нога напряглась, чтобы рвануть вперед, вырвать ее из когтей этого места, выполнить клятву…

Железная хватка обхватила мое запястье. Жан. Его пальцы, твердые как камень, впились в плоть. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к девушке, но в нем не было надежды. Только холодная, хищная настороженность. Он наклонился ко мне так близко, что губы коснулись уха, и прошипел, едва слышно, но с такой силой, что дрожь пробежала по спине:

– Подстава. Приманка. Чуешь? Как волк чует капкан. Жди.

Его слова были ледяной водой. Он был прав. Слишком… чисто. Слишком на виду. Никакой поклажи. Ни ведра, ни связки хвороста. Просто девушка, которая крадется, но почему-то не боится выходить на открытое пространство у самой мельницы. И эти оглядки… Не от страха. А чтобы убедиться, что за ней следят?

Я кивнул, стиснув зубы до хруста. Надежда рассыпалась прахом, оставив во рту вкус горечи и стыда за свою мгновенную слабость. Жан отпустил руку, его пальцы снова обхватили приклад мушкета. Мы замерли, превратившись в часть пейзажа.

Девушка подошла к самой мельнице. Не к двери. К заваленному хламом углу. Постояла там несколько минут, прислонившись к стене, словно отдыхая. Потом вдруг резко метнулась обратно в лес. Мы не дышали, следя за ее тенью среди деревьев. Она скрылась. Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Солнце почти коснулось вершин гор.

И вот она снова. Из того же места. Так же медленно, так же озираясь. Подошла к тому же углу. Постояла. Опять ушла в лес. Ничего не взяла. Ничего не принесла. Ни с кем не контактировала. Как заводная кукла, запрограммированная на этот бессмысленный ритуал.

– Проверяют, – прошептал Тибаль, приползший к нам с другой позиции. Его лицо в сумерках было изможденным, но глаза горели холодным пониманием. – Смотрят, клюнем ли на приманку. Или нас тут нет. Терпение, Принц. Их ход.

Терпение. Это слово стало пыткой. Девушка исчезла в сгущающихся сумерках и больше не появлялась. Последний луч солнца погас за горами. Наступила вторая ночь. Глубже. Темнее. Холоднее первой. Туман с озера накрыл землю влажным, непроглядным саваном. Звуки стали громче, искаженными: хлюпанье воды у берега, скрип старых балок мельницы под порывом ветра, жутковатый крик ночной птицы где-то совсем рядом – звук, похожий на предсмертный хрип.

Мы снова спали по очереди, урывками. Уже не на сырой земле, а в ней, вырыв неглубокие ниши под корнями, укрывшись плащами, пропитанными влагой. Тело ныло от холода и неподвижности. Лицо покрылось липкой грязью. Руки коченели. Но мозг, пересилив усталость, работал с болезненной четкостью. Каждый шорох в тумане казался шагом врага. Каждое дуновение ветра – чужим дыханием. Мы ждали. Мы слушали. Мы чувствовали пространство вокруг кожей, нервами, каждым волоском на затылке.

Затишье перед бурей. Оно было не пустым. Оно было насыщенным. Насыщенным холодом, тьмой, туманом, звуками ночи, которые могли быть естественными... а могли быть прикрытием для тихого скрежета стали о ножны. Насыщенным липким страхом за Пьера и жгучей ненавистью к Леграну. Насыщенным клятвой, которая висела в ледяном воздухе, как невидимая гильотина.

Рассвета не ждали. Ждали их. И знали – тишина не продлится вечно. Ткань ожидания была натянута до предела. В любое мгновение она могла лопнуть под копытом коня, под шагом сапога, под выстрелом в ночи. Мы затаились. Мы ждали. И в этой немой, мрачной выдержке была вся наша звериная решимость. Мы пришли убивать. И мы не уйдем, пока не выполним клятву. Пусть даже нам придется просидеть в этой грязи еще сто ночей. Легран должен вернуться. И мы будем здесь. Невидимые. Неслышимые. Смертоносные.

Тишина сгущается над Черным Озером. Шарль и его люди замерли в засаде, их нервы натянуты как тетива. Каждое мгновение может принести смерть... или долгожданную расплату.

Ты с нами в этой засаде?

Подпишись – чтобы не пропустить развязку этой смертельной игры и узнать, сдержит ли Шарль свою Клятву крови. Твоя подписка – лучший сигнал дозорному, что ты в строю!

Поставь лайк (❤️) – если сердце колотилось вместе с нашими героями от каждого шороха в тумане. Пусть герои почувствуют твою поддержку!

Оставь комментарий – Что ждет отряд у мельницы? Выживет ли Пьер? Справедлива ли месть Леграна? Твои мысли – как ценные донесения в нашем штабе. Пиши!

Добавь книгу в библиотеку (📚) – чтобы не потерять тропу в горах и быть первым, кто узнает, чем закончится эта кровавая охота.

[ image25 ]

Глава 26: Кровь и клятва

Еще один день в аду ожидания. Третий? Четвертый? Время сплющилось в липкую, зловонную массу под плащом. Холод ночи сменился серой, промозглой мутью рассвета. Кости ныли, мышцы затекли, а в голове гудело от недосыпа и вечного напряжения. Каждый нерв был оголен, каждая клетка вопила о движении, о действии, о расплате. Клятва крови за Пьера горела в груди раскаленным шлаком, единственной точкой жара в этом ледяном, пропитанном туманом кошмаре.

И снова – движение. На опушке. Утро. Другая девушка. Такая же грязная, такая же оборванная. Так же крадущаяся и озирающаяся. Постояла у мельницы, как призрак, пошарила у стены – пустое место! – и растворилась в лесу. Приманка. Провокация. Железная хватка терпения, вбитая в нас Тибалем, сжимала горло. Мы не шелохнулись. Даже дыхание затаили. «Жди».

День тянулся мучительно долго. Солнце, бледное пятно за облаками, проползло по небу. Голод и жажда слились в одно ноющее чувство пустоты. Адреналин давно выгорел, оставив лишь выжженную пустыню усталости и липкий страх за Пьера. «Держись, брат. Держись ради Мари. Ради меня».

И вот, после полудня – третья. Снова девушка. Но на сей раз она вела себя иначе. Осторожнее или увереннее? Она не просто постояла. Она обошла мельницу. Потом, оглянувшись еще раз, юркнула внутрь через покосившуюся дверь. Сердце колотилось, как молот в наковальне. «Проверяет. Ищет нас». Минуты тянулись вечностью. Я впился взглядом в темный проем двери, пальцы сами собой сжимая рукоять шпаги до хруста в суставах. Жан рядом замер, превратившись в каменного истукана. Люк, невидимый где-то слева, не подавал признаков жизни.

Она вышла. Быстро. Лицо было напряжено, но не испугано. Огляделась вокруг – долгим, изучающим взглядом. Прошлась вдоль стены, пнула ногой старую бочку. Исчезла в лесу. Чисто. Не заметила. Выдох, которого я не осознавал, вырвался из груди. Но это не было облегчением. Это был сигнал. «Место проверено. Путь свободен».

Напряжение достигло критической точки. Воздух сгустился, стал вязким, как кровь. Каждый звук – шелест последних листьев, карканье вороны – резал слух. Туман вечера снова пополз с озера, окутывая мир холодной, мертвой пеленой. Мы были готовы. Каждая мышца, каждый нерв натянуты до предела. Ярость, копившаяся днями, замерла на взводе, холодная и смертоносная. «Приходи. Приходи же, тварь».

И они пришли. Как тени из самого мрака. Не шумно, не с гиканьем. Крадучись, бесшумными шагами опытных хищников. Их было человек двадцать. Темные фигуры, сливающиеся с сумерками и туманом. И впереди – он. Легран. Я узнал его сразу, даже в полутьме. Высокий, подтянутый, в потрепанном, но добротном камзоле бывшего офицера. Шаг уверенный, властный. Его лицо, обрамленное темной бородой, было спокойно, почти презрительно. Он шел к своей мельнице, уверенный в безопасности. Уверенный, что мы либо бежали, либо сгнили в засаде. «Ошибаешься, капитан. Ошибаешься на смерть».

Тибаль свистнул. Коротко, пронзительно. Как клинок, разрезающий тишину.

Ад взорвался.

Мы рванулись из укрытий, как черти из табакерки. Не с криком, а с хриплым, звериным ревом накопленной ненависти и отчаяния. Выстрелы грянули почти одновременно – Люк и Жан открыли огонь первыми. Двое бандитов рухнули, не успев понять. Я врезался в строй ближайших, шпага свистела в воздухе, находя щель между кожей и железом. Боль? Ее не было. Был только белый шум ярости в ушах, мелькание лиц, оскаленных в диком страхе или злобе, блеск стали. Кровь брызнула в лицо – чужая? Моя? Неважно.

Все смешалось в кровавом хаосе. Звон стали, хриплые крики, проклятия, предсмертные хрипы. Жан, могучий, как медведь, крушил дубиной и кулаками, его раненое предплечье было лишь поводом для большей ярости. Люк, как тень, метался на флангах, его нож и пистолет сеяли смерть без промаха. Тибаль командовал, рубил, стрелял – его голос резал гул боя резкими командами. Я дрался, как одержимый. Шпага парировала удар, вонзалась в мягкое подреберье, выдергивалась с чавкающим звуком. Пистолет выплюнул огонь в упор в лицо другому. «За Пьера! За Мари! За всех, кого ты погубил!»

Боль пронзила бок, как укус раскаленного железа. Резко, глубоко. Я даже не увидел, откуда удар. Но это было ничто. Пылинка. Я отмахнулся, рубанул в сторону нападавшего, заставив его отскочить. Цель была одна – Легран. Он дрался как дьявол, отбиваясь от Тибаля и еще одного нашего, его лицо исказила бешеная ярость. Я рванулся вперед, ловя момент. Его шпага метнулась в сторону, открывая корпус. Я не рубил – я бросился на него, всей тяжестью, сбивая с ног. Мы грохнулись на землю, перемешавшись с грязью и кровью. Мои пальцы вцепились ему в горло, другие – в запястье со шпагой. Он выл, пытаясь вырваться, плюнул мне в лицо. Я вдавил его голову в грязь, коленом прижал руку.

Что-то холодное, стремительное мелькнуло в его свободной руке. Запоздалый инстинкт! Я рванулся вбок, пытаясь увернуться, но было поздно. Острая, глухая тычка высоко в бок, под самые ребра. Не удар – тычок. Быстрый, ядовитый, как укус гадюки. Не больно. Просто... глубокий толчок. Странное ощущение проникновения. Холодок. Потом – мгновенное жжение. И... липкость. Горячая, стремительная липкость, расползающаяся под рубахой.

Я даже не вскрикнул. Адреналин, ярость – они заглушили сигнал беды. Но тело знало. Моя хватка на его запястье ослабла на миг. Этого хватило. Легран рванул рукой вверх – и его кулак, сжимавший короткий, грязный кинжал, рванулся к моему горлу! Рефлекс сработал раньше мысли. Моя левая рука (та самая, с клятвой Пьера!) взметнулась, ударила по запястью снизу вверх с дикой силой. Кинжал вылетел из его пальцев, черкнул по воздуху и шлепнулся в грязь. В тот же миг тяжелый приклад пистолета Тибаля обрушился на висок Леграна.

– Шевельнешься – мозги на земле! – рявкнул сержант, его голос хрипел от натуги и ярости.

Легран замер. Его глаза, полные нечеловеческой ненависти, впились в меня. В них горело обещание мести. Но он был обездвижен. Пленен. «Мы взяли его!»

Дикая, ликующая волна триумфа захлестнула меня. Сквозь гул боя, стихающий по мере того, как последние бандиты сдавались или добивались, я услышал крики Жана, доколачивающего последних сопротивляющихся. Люк уже обыскивал пленных. «Сделано! Клятва! Пьер! Мари!»

В этот момент из леса, со стороны дороги на село, высыпали солдаты. Человек пятнадцать. В потрепанных, но четких мундирах гарнизона. Во главе – молодой, растерянный на вид прапорщик. Они замерли на опушке, ошеломленные картиной побоища: дымящиеся мушкеты, стоны раненых бандитов, связанные пленные, растерзанные тела, и пятеро изможденных, окровавленных людей – один из которых явно умирал на руках у своего сержанта.

– Стой! Кто такие? – рявкнул Жан, инстинктивно вскидывая мушкетон, его голос хрипел от ярости и отчаяния.

– Свои! – крикнул прапорщик, поднимая руку. – Из гарнизона Сен-Жюльена! Нас прислал батюшка! Он говорил... тут помощь нужна... Господи, что тут было?!

Эти слова... «гарнизон»... «батюшка»... «помощь»... донеслись до меня, как далекое эхо, сквозь рев крови в ушах и сжимающуюся тьму. Я увидел, как солдаты, опомнившись, бросились помогать – один к Люку с бинтами, другие – к пленным, к раненым бандитам, подхватывая тела. Помощь.

«Надо помочь... погрузить пленных...» – пронеслось в горячей, ликующей голове, странно отдаваясь эхом. Я увидел солдат, хватающих пленного. Хорошо. Значит, справятся. Я шагнул к повозке, брошенной у мельницы, чтобы... чтобы просто опереться. Устал. Липкость в боку стала теплой тяжестью, но я отмахнулся от нее – ерунда, царапина, адреналин. Мир вдруг качнулся, как палуба в шторм. Схватил ближайшего пленного – тощего, перекошенного страхом – под мышки. Рванул вверх, чтобы втолкнуть в кузов...

Тяжело. Кровь хлынула из раны теплым потоком, разливаясь липкой влагой по бедру. Голова закружилась так, что я едва устоял. Воздух вырвало из легких. Голова закружилась с такой силой, что земля ушла в черную пропасть, а небо рухнуло вниз. Я судорожно вцепился окровавленными пальцами в грубый борт повозки, пытаясь удержать мир от распада. В глазах поплыли черные, пожирающие пятна.

«Шарль?» – Голос Тибаля. Резкий. Вопрошающий. Потом – «ЧЕРТ! РАНЕН! ШАРЛЬ РАНЕН!»

Его крик донесся, как сквозь вату и ледяную воду. Я видел, как его фигура, огромная и вдруг такая стремительная, бросилась ко мне, отшвырнув пленного. Его лицо, всегда железное, было белым, как погребальный саван, от чистой паники. Такого ужаса в глазах сержанта я не видел никогда. Его руки вцепились мне в плечи. Я попытался оттолкнуть, прошептать сквозь нарастающий рев в ушах:

«Ничего...это царапина, я... пленных...» Но мир накренился, опрокинулся в бездну. Краски сползли в багрово-серое месиво. Гул превратился в оглушительный рев водопада, смывающий разум.

Почувствовал удар земли в спину – холодный, мокрый, с грязью и чужой кровью. А потом – ледяная, бездонная тьма накрыла с головой. Последний кадр перед небытием – искаженное ужасом лицо Тибаля, его рот в немом крике, и огромное, багровое, как моя собственная смерть, небо над проклятой мельницей Леграна.

Потом – только чернота. Бездонная. Беззвучная. И тишина. Абсолютная.

Склонившись над пожелтевшими страницами дневника, я вытираю пыль и кровь – ту самую, что проступила сквозь пергамент спустя столько лет. История Шарля де Сен – Клу, его боль, его мужество, его падение и взлет – все здесь. Глава за главой, рана за раной, любовь за любовью. Если эти записи тронули ваше сердце, если вы хотите узнать, выжил ли Пьер, оправился ли Шарль от раны, и нашел ли он ту самую, настоящую любовь – оставьте свой след! Подпишитесь на меня, автора, бережно восстанавливающего эту хронику. Поставьте лайк – пусть он станет каплей вина в память о солдате у старой мельницы. Добавьте историю в свою библиотеку, чтобы не потерять в водовороте других книг. И... если вам есть что сказать Шарлю, Тибалю или Пьеру – оставьте комментарий. Ваши слова – как голоса из будущего, долетевшие до них сквозь века. Ваша поддержка – луч света, освещающий путь к следующим главам.

[ image26 ]

Глава 27: Пробуждение в золоченной клетке

Сознание возвращалось медленно, нехотя, как будто пробиваясь сквозь толщу плотного, вязкого тумана. Сперва это были лишь смутные ощущения: тепло, мягкость под спиной, непривычная чистота простыней, лишенная запаха грязи, крови и пороха. Потом – легкий аромат лаванды и воска, знакомый до боли, до слез, запах детства и безопасности.

Я открыл глаза. Слепящий, но мягкий свет из высокого окна заставил меня зажмуриться. Резь от яркости сменилась расплывчатыми очертаниями комнаты. Шелковые штофные обои цвета спелой сливы. Резной плафон свечи под потолком. Портрет строгого предка в золоченой раме.

Моя комната.

Мысль была тихой и невероятной. Сен-Клу. Родовое имение.

Я попытался пошевелиться, и тут же обожгла боль – глухая, ноющая, сосредоточенная высоко в правом боку. Я застонал, и этот звук, хриплый и слабый, тут же привлек внимание.

– Шарль? Господи, сын мой! Ты проснулся?

К кровати склонилось любимое, изможденное тревогой лицо. Матушка. Ее глаза, обычно такие ясные и спокойные, были красны от бессонных ночей, но теперь в них светилась бешеная, лихорадочная радость. Ее прохладная, тонкая рука легла мне на лоб.

– Мама… – голос мой был чужим, скрипучим шепотом, будто ржавый механизм. – Это… сон?

– Нет, нет, мой мальчик, не сон! – она не сдерживала слез, они текли по ее щекам и падали на одеяло. – Ты дома. Ты в безопасности. О, слава Тебе, Господи! Две недели… две недели мы не знали, вернешься ли ты к нам…

Дверь отворилась, и в комнату вошел отец. Он старался держаться с привычной важностью, но его поджатые губы выдавали волнение. Увидев меня с открытыми глазами, он замер на мгновение, и его суровое лицо дрогнуло.

– Шарль, – произнес он глухо, подходя ближе. – Наконец-то. Мы уже и не надеялись…

В его голосе слышалась не просто радость, а огромное, невысказанное облегчение. Я был его единственным сыном, наследником. И я был жив.

Едва отец произнес эти слова, как в дверь буквально ворвались три вихря – Мари, Софи и Анн-Луиз. Их лица, испуганные и счастливые одновременно, были залиты слезами.

– Братец!

– Шарль, ты живой!

– Мы так молились!

Они бросились к кровати, но их стремительное наступление пресек чей-то властный баритон.

– Мадемуазель, месье! Прошу вас, умерьте восторги! Пациенту нужен покой, а не потрясения!

В комнату вошел незнакомый мне человек лет пятидесяти, в безупречном темном камзоле, с умными, пронзительными глазами и чемоданчиком в руке. Это был явно не наш старый добрый доктор Франсуа. Новоприбывший мягко, но настойчиво выпроводил моих сестер и родителей, суля им скорое и полное выздоровление, но требуя сейчас – тишины и порядка.

Когда дверь закрылась, он подошел ко мне, деловито пощупал пульс, заглянул в глаза.

– Ну вот, уже значительно лучше, – пробормотал он себе под нос. – Пульс слабый, но ровный. Жар спал. Вы – крепкий орешек, месье де Сен-Клу. Очень крепкий.

– Кто вы? – выдохнул я. – Где доктор Франсуа?

– Меня зовут доктор Лашеналь. Я прибыл из Парижа по приказу Его Светлости герцога де Лоррена. Мой долг – поставить вас на ноги. Что касается вашего местного лекаря… – он слегка поморщился, – его знания показались герцогу недостаточными для такого… сложного случая.

Герцог де Лоррен? Один из самых влиятельных людей королевства? Прислал своего личного врача? Мой мозг, еще затуманенный болью и слабостью, отказывался это осознать.

– За какие такие заслуги? – прошептал я. – Я ему ничего не должен…

– Мне не ведомо, месье, – чистосердечно развел руками Лашеналь. – Моя задача – лечить. А политикой пусть занимаются другие. Теперь вам нужно пить и отдыхать. Остальное подождет.

И потекли дни. Неделя превратилась в череду снов, бульонов, целебных отваров и болезненных перевязок. Доктор Лашеналь оказался виртуозом своего дела. С каждым днем силы понемногу возвращались. Боль из острой стала тупой, потом – просто напоминанием о себе при неловком движении.

Впервые я смог самостоятельно, опираясь на стены, спуститься по лестнице в сад. Сидеть в кресле на террасе, греться под осенним солнцем и вдыхать знакомый воздух родных мест – это было счастье, почти украденное, почти незаслуженное.

Именно в один из таких дней во дворе послышался стук копыт. Я узнал его походку еще на лестнице – тяжелую, уверенную, с легкой хромотой.

– Тибаль, – улыбнулся я, не оборачиваясь.

– Шарль, – его грубый голос прозвучал непривычно сдержанно. Он обошел кресло и уставился на меня, оценивающе, как на новобранца после первого строя. – Черт возьми, похоже, ты и правда жив. А я уж думал, приеду на поминки.

– Не дождешься, старый циник, – я указал на второе кресло. – Садись. Как дела? Где все?

Тибаль тяжело опустился, кряхтя.

– Люк в Париже, стучится во все двери Военного министерства с докладом. Жан присматривает за Пьером, пока тот не оправился. Парень был ранен серьезнее тебя, но, слава Богу, выкарабкался. Легран и его банда – в Консьержери, ждут королевского суда. Скоро всё королевство будет плевать им в лица.

Он помолчал, глядя на опавшие листья.

– Мы сделали это, Шарль. Покончили с этим.

– Да, – тихо согласился я. – Покончили.

Тибаль обернулся ко мне, и в его глазах мелькнул тот самый знакомый, едкий огонек.

– Кстати, отложи свой бульон в сторону. Готовь свой самый красивый мундир. Уже через неделю – бал в Версале. Прием у самого Короля-Солнце.

Я уставился на него в полном недоумении.

– Какой еще бал? Я едва хожу.

– А ты окрепнешь, – отмахнулся Тибаль. – Его Величество Людовик пожелал лично наградить героев, обезвредивших банду Леграна. Тебя ждет медаль, мальчик. О тебе уже легенды слагают. Говорят, ты в одиночку сцепился с двадцатью бандитами, а Леграна взял в рукопашную. – Он усмехнулся моему изумленному лицу. – Тебе пророчат блестящую карьеру. Из тебя сделают героя.

Я молчал, глядя на свои руки. На них все еще проступали желтоватые следы от синяков и ссадин. Я видел не будущий блеск Версаля, а багровое небо над проклятой мельницей, искаженное ужасом лицо Тибаля и холодок кинжала, входящего под ребра.

Героем меня делала не моя шпага, а кровь, что я чуть не пролил до последней капли, и друзья, что не дали мне умереть.

Судьба готовила мне бал, королевский триумф и славу. Но внутри все еще было темно, тихо и беззвучно. Как в той бездне, из которой я только что выбрался.