Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 7: Утро Решимости и Дом Утех

Утро. Солнечный луч, уже не такой враждебный, как вчера, ласкал лицо. Я открыл глаза. Голова? Чиста и легка! Тошнота? Как не бывало! Бульон маленькой феи и крепкий сон сотворили чудо. Я вскочил с жесткой койки, чувствуя прилив энергии, смешанной с твердой решимостью. «Сегодня начинается все по-настоящему. Я буду учиться. Всему. Стану лучшим солдатом Тибаля Дюрана!» Я аккуратно заправил грубое одеяло, привел в порядок свою скромную постель – символ нового старта.

Дверь открылась без стука. В проеме встал Тибаль Дюран. Он был в полной форме – поношенный, но чистый синий мундир, медные пуговицы тускло блестели. Его острый взгляд скользнул по комнате, остановился на заправленной койке, потом перешел на меня – подтянутого, с горящими глазами. Брови сержанта поползли вверх, губы недоверчиво вытянулись в трубочку. Он цокнул языком, явно впечатленный.

«Что ж,» – проскрипел он, и в его голосе пробились нотки... одобрения? – «Не ошибся. Решимость есть. Идиотизм тоже. Но решимость – главное. Идем на завтрак. Познакомлю с командой. К обеду выдвигаемся. Тебе лошадь нужна?»

«У меня есть, старший сержант!» – выпалил я бодро. – «Вороной мерин, Гром. В конюшне постоялого двора.»

Тибаль просто кивнул, как будто ожидал этого. «Гром? Хм. Ладно. Пошли.»

Мы спустились по узкой лестнице в общий зал таверны, служивший столовой для постояльцев гарнизона. На последней ступеньке нас встретила маленькая фигурка. В руках она сжимала веник почти своего роста. Ее взгляд скользнул по суровому лицу Тибаля и… прилип ко мне.

Девочка вдруг вспыхнула ярким румянцем, выпустила веник, который с грохотом упал на пол, и сделала, пусть и немного неуклюжий, реверанс. Глубокий, почти до земли. Прямо передо мной.

Тибаль, уже ступивший в зал, резко обернулся на шум падающего веника. Он увидел девочку, замершую в реверансе, ее восторженно-испуганные глаза, устремленные на меня, и… мое лицо, снова залитое краской смущения.

«Чего это она?» – хрипло спросил сержант, его брови полезли на лоб. Он посмотрел на девочку, потом на меня, потом снова на девочку. Вопрос висел в воздухе: что такого особенного в этом пареньке?

Я почувствовал, как жар разливается по щекам, ушам, шее. «Э-э…» – начал я, пытаясь найти слова. И вдруг меня прорвало на тихий, смущенный смешок. «Она… она решила, что я принц. Принц, который сбежал из дворца, чтобы служить простым солдатом. Инкогнито.» Я пожал плечами, все еще глупо улыбаясь и не зная, куда деть взгляд от детского обожания.

Тибаль замер на секунду. Потом его лицо расплылось в широкой, невероятно искренней улыбке. А потом он засмеялся. Не просто рассмеялся, а заревел. Громовой, раскатистый хохот, который, казалось, заставил дрожать стаканы на стойке. Он схватился за живот, откинув голову назад, и слезы брызнули из его глаз.

Он подошел ко мне, все еще давясь от хохота, и хлопнул меня по спине со всей своей богатырской силой. Удар был таким, что у меня аж искры из глаз посыпались, и я едва устоял на ногах, кашлянув от неожиданности. «Да-а-а,» – прохрипел Тибаль, вытирая слезы и все еще посмеиваясь. Он посмотрел на меня, потом на девочку, которая, наконец поднявшись из реверанса, смотрела на нас круглыми глазами, явно не понимая, что так рассмешило сержанта. – «С тобой будет весело! Точно не ошибся! Ха-ха-ха!»

Он махнул рукой девочке: «Беги, крошка, дело свое делай!» Та схватила веник и юркнула прочь, бросая на меня последний восторженный взгляд. Тибаль, все еще фыркая от смеха, толкнул меня локтем в бок (уже не так сильно) и направился к длинному столу, где уже сидели трое мужики.

Не просто большие – здоровенные. Плечи, как у быков, руки – как окорока, лица обветренные, с грубыми чертами. Они молча, с серьезными лицами, уплетали похлебку, хрустя черным хлебом. От них не веяло злом, скорее – спокойной, уверенной в себе силой. Как от скал. Это были Пьер, Жан и Люк – я узнал их имена позже. Простолюдины из дальних деревень, пришедшие на службу за скудным, но верным жалованьем. У каждого – своя история, спрятанная за замком молчаливых ртов.

Тибаль кивнул в их сторону. «Вот твои товарищи по оружию. Пока что. Знакомься. Шарль.»

Три пары глаз медленно поднялись на меня. Взгляды были тяжелыми, оценивающими. Не враждебными, но... настороженными. Полными немого вопроса: «Что этот паж-недомерок делает среди нас?» И подтекст был ясен: «Баловень? Сынок какого-нибудь чиновника? Ему тут поблажки будут...» Я почувствовал себя голым под этим молчаливым осмотром. Жар ударил в лицо, но я выпрямил спину.

«Шарль,» – кивнул я, стараясь звучать уверенно. – «Рад знакомству.»

Мужики промычали что-то невнятное в ответ, кивнули и снова уткнулись в миски. Завтрак прошел в напряженном молчании, прерываемом только звоном ложек. Я ел свою похлебку, чувствуя себя лишним винтиком в этом отлаженном механизме грубой силы и молчаливого понимания.

Позавтракав, Тибаль отшвырнул ложку. «У нас три часа. Закончить свои дела тут. Встреча у конюшен. Не опаздывать.» Солдаты кивнули и разошлись – кто в казарму, кто к кузнецу, кто просто на улицу постоять под солнцем.

Я нерешительно поплелся за Тибалем, не зная, что делать со свободным временем. Он заметил мое топтание у него за спиной, но ничего не сказал, лишь бросил короткий взгляд через плечо. Я стал его тенью, впитывая все, как губка. Как он ходит – широко, уверенно, слегка вразвалку, как моряк. Как говорит с другими сержантами – коротко, по делу, с грубоватым юмором, но с уважением. Пожали руки – крепко, по-мужски. Как отдает приказы поварятам на кухне – не крича, но так, что те засуетились, обещая собрать провизию в дорогу. «Вот он, настоящий мужчина. Так надо. Так я научусь.»

Потом Тибаль резко свернул в узкий переулок и зашагал быстрым, решительным шагом к ярко раскрашенному двухэтажному дому с полуоткрытыми ставнями. Над дверью висел вычурный фонарь, даже днем. Доносился приглушенный смех, музыка мандолины. Я не сразу понял. Потом до меня дошло. Дом утех.

Я замер как вкопанный. Рот сам собой раскрылся. Я уставился на этот дом с таким наивным ужасом и недоумением, словно впервые видел нечто подобное. «Сюда? Он идет СЮДА?!»

Шаги за спиной стихли. Тибаль резко обернулся. Сначала он нахмурился, ожидая увидеть что-то серьезное. Потом его брови взлетели к волосам от чистого изумления. Он увидел мое лицо – растерянное, залитое густой краской смущения. И тогда он рассмеялся. Не просто усмехнулся, а залился громким, раскатистым, искренним хохотом, от которого дрожали его мощные плечи. Он подошел ко мне, хлопнул по плечу с такой силой, что у меня аж дух перехватило и колени подкосились.

«Не-е-ет, брат!» – сквозь смех выдохнул он, вытирая слезу. – «Этого не может быть! Тебя что, в оранжерее с розами воспитывали? Или в монастыре?»

Я залился краской еще пуще, готовый провалиться сквозь землю. Я мог только бессмысленно хлопать глазами.

Тибаль, все еще посмеиваясь, покачал головой. «Ладно, ладно. Возвращайся на постоялый двор. Посиди там, подожди меня.» Он подмигнул, и в его глазах засветилось озорство, смешанное с какой-то отеческой заботой. «Это мы потом исправим. Обязательно.»

Я захлопал глазами. «Исправим? Что исправим? Мое неведение? Мое...?» И тут до меня дошло. Полностью. Я почувствовал, как краска заливает не только лицо, но и уши, и шею. Отчего Тибаль расхохотался с новой силой.

«Все!» – скомандовал он, с трудом сдерживая смех. – «Налево кругом! Шагом марш! Вон к тому двору!»

Я выполнил команду с редкостной прытью. «Налево кругом!» – щелкнул каблуками (остатки маркизской выправки), развернулся и... почти побежал обратно к постоялому двору, чувствуя на спине его веселый, добродушный взгляд. «Исправим... О Боже...»

Я ввалился в общий зал, рухнул на скамью у окна. Сердце колотилось. То ли от стыда, то ли от нелепости ситуации, то ли от этого странного ощущения, что меня не осуждают, а... подтрунивают по-доброму. Я сидел, пытаясь привести мысли в порядок, уставившись в пыльную улицу.

Вдруг рядом появилась знакомая тень. Девчушка. Она поставила передо мной на стол маленькую тарелочку. На ней лежал кусок еще теплого яблочного пирога, посыпанный сахарной пудрой. Она сияла, как солнышко.

«Для вас, месье принц!» – прошептала она и, ловко сделав реверанс, убежала, оставив сладкий аромат и мою растерянность.

Я посмотрел на пирог, потом в окно, в сторону того переулка. И невольно улыбнулся. День только начался, а уже столько событий. И как бы ни было неловко, я чувствовал: я на своем месте. Пусть пока и выгляжу полным идиотом. «Служить под началом Тибаля Дюрана...» – подумал я, отламывая кусочек пирога. – «Это будет... незабываемо.»

Спасибо за внимание! Чтобы первым узнавать о новых главах, подпишитесь на мою страницу автора. Ваша оценка звездочкой ⭐️ под главой – лучшая помощь в развитии книги!

[ image7 ]

Глава 8: Дорога на север: пыль, тишина и мысли

Сладкий привкус яблочного пирога еще оставался на губах, но мысли Шарля были далеко от десерта. Он сидел у окна, бессознательно наблюдая за жизнью постоялого двора, когда мелькнули знакомые фигуры. Жан и Люк, двое из его новых товарищей, размеренным, уверенным шагом направлялись к конюшням. Их движения были лишены суеты, но говорили о готовности к дороге. Взгляд Жана скользнул по окну, встретился с Шарлевым – короткий, ничего не выражающий кивок. Пора.

Шарль встал, ощущая под мундиром уже знакомую тяжесть дорожного плаща и уверенность в своих решениях. Он нашел хозяйку, расплатился за пирог (щедро, вызвав ее удивленную улыбку) и вышел во двор. Воздух был свежим, напоенным запахами сена, лошадей и дорожной пыли. Солнце припекало уже по-настоящему.

Пятеро всадников собрались у конюшни. Тибаль Дюран на своем мощном гнедом жеребце – гора в седле. Пьер, Жан и Люк – каждый на своих крепких, неказистых, но выносливых конях. И Шарль – рядом с Громом. Мерин фыркнул, узнав хозяина, ткнулся мягкой мордой в плечо. Шарль погладил его шею: «Скоро в путь, друг.»

Тибаль окинул взглядом группу, его глаза, острые как бритва, проверили подпруги, состояние лошадей. Удовлетворенно кивнул. «По коням. Спокойным шагом. До вечерней заставы – без спешки.» Его голос был ровным, спокойным, как поверхность глубокого озера. Никакой суеты, никакого напряжения. Человек, сделавший это тысячу раз.

Они тронулись. Поначалу по узким улочкам Нанта, где запах рыбы и моря постепенно сменялся запахом пыли и человеческой жизни. Люди на тротуарах оглядывались на небольшой отряд. Кто-то равнодушно, кто-то с любопытством. И были те самые улыбчивые люди – старушка на пороге, махнувшая платочком; дети, выбежавшие поглазеть на солдат; молодая девушка у колодца, бросившая быстрый, заинтересованный взгляд на Шарля и смущенно потупившаяся. Эти улыбки, эти взмахи рук – как капли тепла на прохладном утре. Шарль машинально улыбался в ответ, но мысли его были заняты другим.

Он украдкой посмотрел на спину Тибаля Дюрана. Широкую, непоколебимую. «Он так просто... ходит в такие дома?» – мысль пронеслась снова, и Шарль почувствовал, как предательский жар заливает шею и уши. Он вспомнил утренний смех сержанта, свое глупое оцепенение. «Исправим...» – эхом отозвалось в памяти. Шарль нахмурился, стараясь прогнать смущение. «Это часть мира. Часть жизни. Грубая, неприкрытая. А я... я как ребенок, вывалившийся из теплицы.» Он выпрямился в седле. «Научусь. Приму. Но... не сейчас.»

Они миновали последние дома, проехали через открытые городские ворота. Дорога пошла шире, превратившись в проселочный тракт, уходящий на север, вглубь страны. Тибаль чуть пришпорил коня. «Рысью!» – скомандовал он негромко, но так, что было слышно всем. Лошади плавно перешли на более резвую походку. Земля застучала под копытами чаще, пыль заклубилась легким шлейфом.

И наступила тишина. Не абсолютная – был стук копыт, фырканье лошадей, скрип седел, шелест листвы в придорожных дубах. Но разговоров не было. Никаких. Пьер, Жан и Люк ехали молча, их лица были обращены вперед, к дороге. Тибаль – чуть впереди, его спина была воплощением сосредоточенного спокойствия. Он изредка оглядывался, проверяя группу, но его взгляд был лишен напряжения. Человек, уверенный в себе и в своих людях.

Шарль ехал, впитывая эту тишину. Она была не неловкой, а... естественной. Деловой. Солдаты в дороге. Мысли каждого были заняты своим. Он смотрел на бескрайние поля, уже тронутые золотом и багрянцем ранней осени, на темные полосы лесов на горизонте, на редкие хутора с дымком из труб. Воздух был чист и прозрачен, пах землей, травой и свободой. После духоты Парижа и грохота Нанта это было как глоток родниковой воды.

«Дорога...» – подумал Шарль. «Та самая дорога, что увезла меня от дома. Теперь она ведет к новой жизни. К форту Сен-Дени. К службе. К тому, чтобы стать... каменной стеной.» Он посмотрел на мощную спину Тибаля Дюрана, на сдержанную силу Пьера, Жана и Люка. «Среди них. Как один из них.»

Он не знал, что ждет его впереди. Трудности, лишения, опасности – это было очевидно. Но сейчас, под ясным небом, в седле, в движении, с твердой клятвой в сердце, он чувствовал не страх, а предвкушение. Шаг за шагом, рысь за рысью, он отдалялся от мальчика Шарля и приближался к мужчине, которым должен был стать.

Они ехали на север. Молча. Но в этой молчаливой процессии было больше смысла и решимости, чем в тысяче громких слов. Путь к «мужчине» продолжался.

День тянулся долго, размеренно, под мерный стук копыт и шелест колеблющейся на ветру травы. Солнце катилось по небу, меняя угол, окрашивая поля в теплые золотые тона. Они миновали деревни, переехали по каменному мосту неширокую речку, углубились в перелески, где воздух стал прохладнее и пах грибами и прелой листвой. Тибаль вел их уверенно, без карты, знающий каждую тропу и поворот. Лишь ближе к вечеру, когда длинные тени начали сливаться, а солнце коснулось верхушек дальних холмов, он поднял руку.

«Хватит. Здесь ночуем. Роща, вода ручья слышна. Пьер, Люк – дров. Жан – костер, вода. Шарль – лошадей расседлать, напоить, почистить. Шустро.»

Команды были отданы четко, без лишних слов. Солдаты молча спешились и принялись за дело с отработанной слаженностью. Шарль, стараясь не отставать, повел Грома и коней товарищей к журчащему ручью. Он снимал седла, чувствуя натруженные мышцы спины и ног, смывал с коней дорожную пыль и пот, давал им напиться. Работа была физической, простой, и в ней была своя медитативная польза. Пока он возился с конями, Пьер и Люк вернулись с охапками хвороста и толстых сучьев. Жан, с каменным лицом, уже складывал костер.

Вскоре яркое пламя затрещало, отгоняя сгущающиеся сумерки и вечернюю прохладу. Запах дыма смешался с ароматом тушеной на костре похлебки (из припасенной провизии) и поджаренного на рожнах сала. Тибаль достал потертый бурдюк. Не вино, нет – что-то крепче, пахнущее дымком и травами. Пиньярд, грубый виноградный бренди простолюдинов.

«Ну-с,» – проворчал он, разливая темную жидкость по походным кружкам. – «За дорогу. За ночь под крышей небесной. И за то, чтоб завтра ноги не отсохли.» Он протянул кружку Шарлю.

Шарль колебался лишь мгновение. Взгляд Тибаля был спокоен, но в приподнятой брови читался немой вопрос: «Хочешь стать мужиком? Научись пить». Мысль пронеслась ясно. Шарль взял кружку. «За дорогу,» – кивнул он, стараясь звучать уверенно.

Жгучая жидкость обожгла горло, заставив Шарля сглотнуть и слегка поморщиться. Кашель подкатил к горлу, но он сдержал его. В груди разлилось тепло. Пьер и Люк хмыкнули, одобрительно кивнув. Тибаль усмехнулся в усы. «По чуть-чуть, принц. Не торопись.»

Ели молча, сосредоточенно, наслаждаясь теплом еды и костра после долгого дня в седле. Потом, когда кружки были долиты (Шарль уже лишь смачивал губы, чувствуя головокружение), а огонь начал оседать, превращаясь в груду тлеющих углей, Тибаль откинулся на свое седло, посмотрел на Жана. Тот сидел чуть поодаль, его мощная фигура казалась высеченной из камня в играющем свете костра, лицо скрыто в тенях.

«Жан,» – начал Тибаль негромко, его голос потерял командирскую жесткость, стал почти обыденным. – «Давно в седле. Не первый поход. А почему изначально пошел? Армия-то не сахар.»

Тишина повисла гуще. Жан не шевелился. Потом он медленно поднял голову. В его глазах, отражавших огонь, не было ни злобы, ни горя в привычном смысле. Была глубокая, бездонная усталость. И печаль. Тихая, как эта осенняя ночь.

«Семья была,» – произнес он хрипло, слова давались ему с трудом, будто ржавые петли. – «Деревня на юге. Под Тулоном. Жена… Мари. Солнышко мое. И два сынишки. Никола… и маленький Мишель.» Он замолчал, глотнул из кружки, но, казалось, не почувствовал жжения. «Оспа. Чёрная оспа. Пришла… как пожар. За неделю…» Голос его сорвался. Он сжал кулак так, что костяшки побелели. «За неделю всех забрала. Сперва Мишель… потом Никола… потом Мари…» Он снова замолчал, долго, мучительно. «Я… я был в поле. Вернулся… а дом пустой. Тихий. Холодный. Только запах смерти… да эти… пятна на стене от их кашля.» Он резко махнул рукой, словно отгоняя видение. «Деревня вымерла наполовину. Некому было даже… хоронить как следует. Я похоронил своих… и ушел. Куда глаза глядят. А глаза привели сюда. В мундир. Где хоть шум, хоть крики, хоть пинки… но не эта тишина. Не этот… холод в опустевшем доме.» Он умолк, уставившись в угли.

Тишина стала гнетущей. Даже Пьер и Люк, видавшие виды, потупили взгляды. Шарль слушал, и сердце его сжалось в комок ледяной жалости. Он представлял этого могучего, молчаливого человека, такого доброго с лошадьми, возвращающегося в опустевший дом… к могилам самых дорогих. Слезы подступили к глазам, предательски горячие. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони, надеясь, что в полумраке не заметили.

Тибаль долго смотрел на Жана. Потом медленно кивнул. Он налил еще в кружку Жана, потом в свою. Поднял свою.

«Жизнь, братцы,» – произнес он тихо, но так, что слова легли на тишину, как камни. – «Она – стерва. Красивая, манящая, но стерва беспощадная. Самых светлых, самых любимых… забирает первыми. Будто знает, где больнее ударить. Где оставить дыру… которую ничем не залатаешь.» Он сделал большой глоток. «Но она же… упрямая сука. Тянет дальше. Заставляет вставать, дышать, идти. Даже когда кажется, что идти некуда и незачем.» Он посмотрел на Шарля, потом на Жана. «Мы тут все… со своими дырами. Пьер – с обманутым доверием и пустым кошельком. Люк – с преданным другом и ножом в спине. Я…» – он махнул рукой, не договорив. – «А этот,» – кивок в сторону Шарля, – «с дырой от отказа и титулом, который давит. Жизнь забирает. Но она же дает шанс… найти что-то новое. Здесь. В строю. В плече товарища. В деле. Даже в этой проклятой дорожной пыли.» Он чокнулся своей кружкой с кружкой Жана. «За упокой душ. И за то, чтоб мы… несмотря на дыры… нашли силы не сломаться. Идти дальше. Пока ноги носят.»

Жан медленно поднял голову. В его глазах, влажных от выпивки и боли, мелькнуло что-то – не радость, нет, но… признание. Благодарность за то, что было сказано. Он кивнул Тибалю, чокнулся и выпил до дна. Потом встал и молча пошел проверять коней.

Костер догорал. Угли светились тускло-красным. Тишина снова воцарилась, но теперь она была другой. Не неловкой, а… общей. Пробитой болью одного и принятой остальными. Шарль смотрел на угли, на мощную спину Жана, ушедшего в темноту, на профиль Тибаля, освещенный багровым светом. Он чувствовал тяжесть услышанного, холодок страха перед такой безжалостной судьбой, но и странное тепло. Тепло от этого грубого братства у костра, от слов сержанта, которые были жестки, как наждак, но честны. «Жизнь забирает... Но дает шанс...» – эхом звучало в нем.

Он допил остатки своей крошечной порции пиньяра. Горечь была уже не такой жгучей. Он устроился поудобнее на своем плаще, глядя на усыпанное звездами небо. Путь к «мужчине» был тернист и жесток. Но сегодня он сделал еще один шаг. Шаг в понимание этого мира, его боли и его странной, суровой правды. Завтра будет новый день дороги. На север. К форту Сен-Дени. И к тому, чтобы научиться быть не только сильным, но и стойким. Как Жан. Как Тибаль Дюран.

[ image8 ]

Глава 9: Девять дней и крепость у северных врат

Девять дней. Девять долгих, насыщенных до предела дней пролегли между Нантом и этой серой громадой на горизонте – фортом Сен-Дени. Для меня это был не просто путь, а настоящий университет под открытым небом.

Испытания сыпались как из рога изобилия: пронизывающий утренний холод, заставлявший зубы стучать, даже через плащ; ослепительный, выжигающий душу полуденный зной; мелкий, назойливый дождь, пробирающий до костей; порывы ветра, рвущие плащи и срывающие шляпы. Испытания верностью не мечу в бою, а мечу повседневности: вставать, когда тело кричит о сне; разбивать лагерь в сгущающихся сумерках, когда руки не слушаются; ухаживать за Громом, вытирая его насухо, когда сам едва держишься на ногах; жевать жесткую солонину и спать на земле, казавшейся мягкой лишь по сравнению с камнем.

Но самым ценным даром этих девяти дней стали вечера у костра. После той первой ночи, после леденящей душу истории Жана, прозвучавшей как погребальный звон, в отряде что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. На второй вечер, когда тени от пляшущего огня ложились на суровые лица моих товарищей, Тибаль повернул ко мне свою корявую физиономию: «Твоя очередь, принц. Что выгнало тебя из золоченой клетки прямиком в наши солдатские сапоги?»

Я не стал юлить. Рассказал о Елене. О ее печали, светившейся сквозь траурное облако. О черном платье, ставшем ее вторым именем. О том, как детское обожание переросло в безумную, всепоглощающую любовь. О ее мягком, но безжалостном отказе. О клятве, выжженной в сердце – стать мужчиной, достойным ее. Титула я не назвал, но по внезапной тишине, по взглядам, скользнувшим по моим слишком ухоженным (уже не таким!) рукам, понял – они просекли суть. В моих словах звенела боль отвергнутого юнца и гулкая пустота, которую я пытался заполнить стальной решимостью. Когда я замолчал, единственным звуком было потрескивание дров.

На третий вечер очередь дошла до Тибаля. Он сидел, обхватив колени, лицо его в тени казалось вырубленным топором из векового дуба. «Родители – чума. Мне восемнадцать. Оставили на мне брата. Луи. Ему... десять.» Он замолчал надолго, глотая ком в горле. «Я... тянул лямку. Работал как проклятый, чтоб он не голодал, не шарился по помойкам. Но оставлял одного. Часто. Надолго.» Голос его стал глуше. «Он... был слабеньким. Часто хворал. Простуда, кашель... Но тот раз...» Тибаль резко сглотнул, отвернулся к огню. «Вернулся – а он горит. В жару. Дышал, как разорванные мехи. Лекарь пришел поздно... Сказал, воспаление легких. Забрало его за три дня. Сперва дышать не мог... потом... перестал.» Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. «Если бы не это... ему бы сейчас твои года, Шарль. И глаза... такие же ясные, наивные.» Больше он не сказал ни слова. Но тяжесть этой вины – вины выжившего, вины недоглядевшего – висела в воздухе тяжелее свинца.

«Черт возьми,» – пробормотал Пьер, впервые нарушив молчание не по делу. – «А я ныл из-за карточных долгов...»

Четвертый вечер был вечером Люка. Его обычно молчаливый голос звучал глухо, словно из колодца: «Был друг. С малых лет. Антуан. Шустрый, огненный. Всегда первым лез, верил, что умеет летать... Полез на крышу старого амбара, крича, что сейчас прыгнет дальше всех. Я стоял внизу... и ржал. Дразнил его. А он... оступился. Шею...» Люк резко махнул рукой. «На моих глазах.» Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. «Ты... напоминаешь его. Особенно когда задираешь нос или улыбаешься. До того дня.»

Пьер, на пятый вечер, лишь пожал свои могучие плечи. «А я? Просто дурак. Доверился. Друг, блин. А он... с общинной казной – бац, и нету. А меня подставил по уши. Чуть не повесили добрые соседи. Пришлось драпать в ночи. Армия – хоть крыша над башкой, да паек.» Он был простым, душевным бугаем, без бездонной трагедии в глазах, но с открытой, как амбарные ворота, душой.

И тогда до меня дошло. Мне чертовски повезло. Это не просто отряд. Это – семья. Семья, сколоченная гвоздями из боли и потерь. Каждый из этих обветренных, грубых мужчин видел во мне того, кого не уберег: Жан – своих погибших сыновей, Николя и Мишеля; Люк – друга Антуана; Тибаль – брата Луи. Даже Пьер, без личной пропасти горя, опекал меня по-братски, видя просто неопытного юнца, которому надо подсказать. Они учили меня не из приказа, а потому что я стал для них живым шансом. Шансом хоть как-то загладить вину перед теми, кого потеряли.

И учили они без скидок и сюсюканья. На пятый день Жан вырвал у меня из рук деревянный меч после очередного изящного пасса. «Забудь финты своих шелковых мамзелей!» – рявкнул он так, что я вздрогнул. – «Здесь рубят, чтобы мясо отделить от кости! Крепче хват, черт бы тебя побрал! Ноги – шире! Тяжесть – в живот!» Он встал в стойку, показывая простые, уродливые, но убийственно эффективные удары – рубящие, колющие, без изысков.

Люк взял меня с собой подстрелить ужина. «След. Видишь? Заячий. Иди против ветра. Тише мыши. Дыши... вот так. Лук – не погремушка. Тяни ровно. Целься ниже цели. Ветер сносит... вот сюда.» Он терпеливо, скупясь на слова, учил читать лес, сливаться с ним, чувствовать дичь.

Пьер оказался кладезем житейской мудрости. Он вбил мне в голову азы полевой хирургии: как перевязать рану хоть чем-то чистым (если повезет), как наложить жгут (и почему снять через полчаса – не позже!), как распознать лихорадку по глазам и губам, какие травы (подорожник, ромашка) могут спасти от поноса или простуды. «Эти штуки, пацан, в походе дороже мешка золота,» – ворчал он, засовывая мне в руку пучок какой-то горькой зелени.

А Тибаль Дюран... Он был воплощением воинского знания. Он втолковывал основы строя, значение каждой команды (и что будет за ослушание), железную дисциплину на марше и на привале, как поставить палатку, чтобы не утонуть в луже, как содержать в боеготовности шпагу и пистоль, как чистить замок мушкета до блеска, как найти дорогу по солнцу и Полярной звезде. Его уроки были короткими, как выстрел, ясными, как горный ручей, и подкреплялись таким взглядом, что мурашки бежали по спине.

Это было невероятное путешествие. Изматывающее до дрожи в коленях, но бесценное. Я чувствовал, как мускулы наливаются силой, как кожа грубеет, как ум, забитый когда-то стихами и танцами, теперь жадно впитывает практическую мудрость, которой не было ни в одной библиотеке Сен-Клу. Я чувствовал себя... своим. Принятым. Защищенным. Как в семье – суровой, колючей, но своей.

И вот, на десятое утро, мы увидели Его. Форт Сен-Дени. Он встал на горизонте не замком, а сжатым каменным кулаком. Мощные, наклонные стены, словно вросшие в землю. Круглые башни с узкими, зловещими бойницами. Высокий донжон, над которым трепыхался королевский штандарт. Он сторожил северные врата к Парижу, глядя в сторону земель, откуда всегда могла прийти беда. Воздух здесь был другим – пахнул пороховой гарью, холодным камнем и железной дисциплиной.

Нас заметили издалека. У массивных ворот, за глубоким рвом с поднятым мостом, уже выстроился караул. Проверили потрепанные бумаги Тибаля, бросили на нас, особенно на меня, оценивающие взгляды. Но под тяжелым, непроницаемым взором старшего сержанта все вопросы отпали сами собой.

Внутри форта кипела жизнь – упорядоченная, как часовой механизм. Солдаты чеканили шаг на плацу, конюхи водили лошадей на водопой, кузнецы выбивали дробь молотами, повозки разгружались у амбаров. Запахи висели густым облаком: конский навоз, угольный дым из кузницы, жирный дух похлебки из кухни, едкая пороховая гарь со стрельбища.

Наших коней сразу же взяли под уздцы гарнизонные конюхи. «Не дергайся, принц, о твоем Громе позаботятся,» – буркнул Тибаль, заметив, как я невольно шагнул к Грому.

Сержант повел нас не к общим казармам, где гомонила толпа, а через шумный двор к одной из приземистых полубашен, вмурованных в толщу крепостной стены. Она выглядела древней, но нерушимой. Тибаль достал ключ, отпер тяжелую, окованную железом дубовую дверь. Она скрипнула, как костяк старика.

Внутри было прохладно и сумрачно. Одно помещение. Просторное, под сводчатым потолком. Голые каменные стены, земляной пол, утрамбованный до состояния бетона. Вдоль стен – пять простых, но крепких коек с толстыми соломенными тюфяками. У дальней стены – огромный камин из темного камня. Несколько сундуков. Стол и табуреты. Скромно. Сурово. По-спартански. Но... наше. Отдельное.

«Ваш дом, братцы,» – заявил Тибаль, швырнув свой вещмешок на койку у входа. – «Пятый отряд старшего сержанта Дюрана. Тут спите, тут готовитесь, тут отдыхаете. Кухня, сортир, баня – там,» – он кивнул в сторону двора. – «Но эта крыша – ваша. И стены.»

Он окинул нас взглядом, остановившись на мне. Я стоял, озираясь, чувствуя смесь удивления и робкой надежды – отдельное помещение! Это же роскошь! «Сегодня – отдых. Осмотрите форт, но без дурацких выкрутасов. Кого поймают, где не положено – моя плеть с ним поздоровается. Провиант принесут. Отсыпайтесь. Завтра,» – голос его стал лезвием, – «на рассвете. Здесь. В полной выкладке. Начнем. Расскажу, покажу, вобью. А пока... обживайтесь.»

Он кивнул и вышел, захлопнув за собой массивную дверь. Четверо мужчин переглянулись. Пьер первым грохнул свой мешок на койку с громким стоном блаженства. Жан молча подошел к камину, постучал по камням. Люк начал методично осматривать сундуки. А я подошел к узкой бойнице – нашему «окну». Отсюда был виден кусочек двора, громада стен, клочок неба. Ничего общего с высокими окнами моего парижского будуара. Сурово. Каменно. По-военному. Но это было... мое место. Место, где я буду ковать себя. Ковать того, кем поклялся стать.

Я обернулся. К Жану, Люку, Пьеру. К моим... братьям. По оружию. По потерям. По этой странной, новой семье, что приняла меня со всеми моими глупостями и болью. На душе было тихо и... твердо. Путь к «мужчине» привел меня сюда. К форту Сен-Дени. К службе. Завтра она начнется по-настоящему. А сегодня... сегодня можно было просто стоять у этой бойницы, дышать прохладным воздухом крепости и думать о Елене. Уже не с раздирающей болью мальчишки, а с упрямой надеждой мужчины, который наконец-то стоит на своей земле. На пороге своей новой жизни.

[ image9 ]