Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 10: Месяц стали и первый зов трубы

Месяц в форте Сен-Дени пролетел, как один долгий, изматывающий, но невероятно насыщенный день. Для меня это было время огненной перековки. Каждый день стирал черты того неуверенного мальчика, что смотрел на меня из зеркала еще месяц назад, заменяя их очертаниями… солдата? Мускулы болели постоянно, мозоли на руках стали привычными, а внутри медленно, но, верно, кристаллизовался какой-то стальной стержень.

Ритм жизни задавала муштра. Строевая подготовка, с ее бесконечными маршами, поворотами и ружейными приемами, поначалу казалась абсурдной пляской. Но мое аристократическое прошлое неожиданно пригодилось – врожденное чувство ритма и координация помогали ловить команды Тибаля на лету. Мои движения, сперва угловатые, день ото дня становились четче, увереннее. Я ощущал, как тело учится подчиняться голосу сержанта без лишней мысли, почти рефлекторно.

Совсем иным адом был армейский вариант фехтования. Изящные па и тонкие выпады детских уроков были забыты как сон. Теперь мой мир сузился до чучела из соломы и мешковины, которое я рубил с ожесточенной силой, разбуженной во мне Жаном. Мои удары, хоть и лишенные сокрушительной мощи товарищей, обретали точность и скорость. Жан, наблюдая за моими яростными атаками, лишь хмыкал: «Мал еще, но злой. Неплохо». Я старался не показывать, как это «мал» меня задевает.

Стрельбище открыло во мне неожиданный талант. Люк, вечно молчаливый и сосредоточенный, первым заметил мой острый глазомер. Я не стал снайпером в одночасье, но научился уверенно поражать мишень размером с человека с разумного расстояния. Скрип взводимого курка, едкий запах пороха – эти звуки и запахи перестали пугать, теперь они мобилизовывали, заставляя сосредоточиться до предела. Теория же – тактические основы, устройство крепости, сигналы трубой – давалась мне легче всего. Тибаль, проверяя мои знания, порой ворчал не без доли гордости: «Голова-то светлая, принц. Жаль, что руки пока из другого места растут». Я знал, он прав.

Именно руки, а вернее, все тело, предавали меня чаще всего. Марш-броски в полной выкладке – а это кольчуга под мундиром!, тяжелый мушкет, набитый ранец и амуниция – оставались для меня настоящим адом. Я задыхался, отставал, а на финише часто падал, не в силах сделать шаг, пока добродушный Пьер не тащил меня подмышку. «Растопишь сало – будешь бегать, как лань!» – подбадривал великан, дружески хлопая меня по спине так, что я чуть не подпрыгивал. Он всегда шутил про этот несуществующий живот, но я-то знал – сала у меня и в помине не было, только кости да ребра, натянутые тугой кожей. Я лишь кряхтел и пытался отдышаться.

Не меньшим испытанием была безупречная чистота. Довести шпагу или сложный замок мушкета до зеркального блеска под придирчивым взглядом Тибаля требовало недюжинного терпения и сноровки. Я быстро узнал, что значит быть осмеянным за «ржавую душу» и нерадивость. А уж бытовые «премудрости» – развести костер под проливным дождем, превратить скудный паек в съедобную баланду, починить лопнувший ремень – и вовсе ставили меня в тупик. Здесь меня спасала братская взаимовыручка: Люк молча чинил то, что ломалось у меня в руках, Пьер подкидывал лишний кусок хлеба или вяленого мяса (особенно после марш-бросков), а Жан, глядя на мои неуклюжие попытки что-то приготовить, мог просто отдать свою порцию, если у меня что-то безнадежно пригорало.

Редкие часы без занятий и караулов становились священным временем отдыха и сближения. В душной таверне у стен форта, пропитанной запахом дешевого вина, лука и пота, мы занимали свой угловой стол. Пиво или крепкий сидр лилось рекой, а разговоры – о жизни, о глупостях, о женщинах – затягивались далеко за полночь. Я, слушая бывалые истории, часто краснел, но не пропускал ни слова, раскрыв рот. Однажды, после третьей кружки сидра, Тибаль, развалившись на скамье, ткнул пальцем в меня:

«Ну, принц, признавайся. Какая она, твоя вдова-то? Во всех подробностях. Глаза? Волосы? Носик? А то мы тут гадаем, стоит ли овчинка выделки!»

Разгоряченный сидром и атмосферой небывалого доверия, я оживился. Глаза мои заблестели. «Глаза… как два озера в сумерках. Глубокие, темные, с тайной. Волосы… каштановые, как спелый лесной орех, падают волнами… Носик…» – я замялся, пытаясь найти достойные слова, – «…идеальный. Небольшой, прямой. Как у греческой богини! И губы…» Я внезапно замолчал, смущенно осознав, что выболтал слишком много.

Тибаль громко рассмеялся, хлопнул меня по плечу так, что я лишь слегка качнулся (я с гордостью отметил про себя: месяц назад я бы слетел со скамьи!). «Ха! Настоящая красавица, твоя вдова! Неудивительно, что с ума свела!» В его смехе и взгляде я поймал не только веселье, но и искреннее одобрение. «Я выдержал удар! Не свалился!» – ликовало что-то внутри.

Были и чисто мальчишеские провалы. Возвращаясь как-то из таверны (сидра было явно больше нормы), я решил «отдохнуть», присев на низкий заборчик у чьего-то огорода. Дерево хрустнуло с подлым треском, и я с громким воплем полетел назад, в густые заросли крапивы, торча длинными ногами кверху. Гогот товарищей стоял на всю округу. Из дома выскочила разъяренная бабка с мокрым полотенцем (видимо, прервав мытье посуды) и погнала нас прочь, осыпая отборной бранью. Нам было не стыдно, нам было весело. По-настоящему. Как самым обычным мальчишкам.

Уютнее всего было у костра в нашей башне. Мы грелись у огня, делились скудным пайком, чистили оружие под мерное потрескивание поленьев. Пьер рассказывал невероятные истории о своей далекой деревне, Жан молча курил трубку, выпуская колечки дыма, Люк что-то кропотливо мастерил. Я ловил себя на мысли, что чувствую себя здесь по-настоящему дома. В этой каменной утробе, среди этих грубоватых людей с их шрамами, смехом и молчаливой поддержкой.

Мое преображение было не просто заметным – оно кричало о себе. Тело менялось на глазах. Однажды утром, надевая чистую рубаху, я с изумлением обнаружил, что плечи не лезут в привычный вырез! Ткань туго натянулась на бицепсах и спине. Подойдя к узкому зеркальцу, висевшему у Пьера, я увидел разительные перемены: плечи стали шире, шея крепче, контуры мышц проступили под кожей, еще тонкой, но уже не мальчишеской. Ребра уже не выпирали так отчаянно, очертания тела стали плавнее, сильнее. Сравнивая свое отражение с могучими силуэтами Жана или Тибаля, я понимал: путь еще долог, но если так продолжится – я стану таким же. Сильным.

Дух крепчал вместе с телом. Я выкладывался на полную, падал – вставал, ошибался – учился. Меня хвалили – не за забытый титул, а за упорство, за искреннее старание. Тибаль со мной крепко сдружился, наши беседы у камина после отбоя стали особым ритуалом. Сержант делился суровой мудростью солдата, я – своими мыслями, наивными, но искренними. Пьер, Жан, Люк – все они стали мне братьями. Теперь они учили меня не только военному делу, но и жизни: как поставить заплатку на сапог, как уговорить скуповатого повара на лишний кусок мяса, как не попасться на удочку гарнизонным мошенникам. Я был своим.

И вот, весть о первом боевом задании обрушилась на нас как гром среди ясного неба. Тибаль вызвал нас в «нашу» башню. Лицо его было высечено из камня, глаза горели холодным, сосредоточенным огнем.

«Слушайте все. По данным лазутчиков, банда контрабандистов-оружейников везут партию флинтлоков из Испанских Нидерландов. Пересекут нашу зону завтра на рассвете у брода через Уазу, в трех лигах к северу. Задача – перехватить. Груз взять. Главаря – живым, если выйдет. Остальных – по обстановке. Задание ответственное. Выполним чисто – будет вам награда, достойная настоящих мужчин.»

Тишина, наступившая после его слов, была густой, почти осязаемой. Я почувствовал, как холодная волна страха пробежала по спине, сжала желудок в тугой узел. Настоящий бой. Настоящие враги, которые будут стрелять в ответ, чтобы убить. Я машинально схватился за эфес шпаги, потом за замок мушкета, висевшего на стене. Проверил мысленно: все ли в порядке? Чисто ли? Заметил, что руки слегка дрожат.

Пьер хлопнул меня по спине (уже осторожнее, чем это делал Тибаль). «Не робей, принц. Первый раз страшно всем. Главное – слушай команды и не лезь напролом. Свою долю награды не упустишь.» – добавил он с многозначительным подмигиванием.

Жан молча кивнул. Его каменное лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я прочел суровое ободрение.

Люк лишь пробормотал, не отрываясь от чистки ствола: «Стреляй метко. И не забывай про ветер. И про награду... тоже не забудь.» – в его голосе сквозила редкая усмешка.

Тибаль наблюдал за нами, и особенно за мной. Его губы тронула загадочная улыбка. Не злая. Скорее… оценивающая. Расчетливая. Будто он ставил последние фигуры на шахматной доске.

«Так,» – скомандовал он, разбивая напряжение. – «Обсудим детали.»

Мы склонились над грубой картой местности, нарисованной углем на столешнице. Тибаль водил пальцем: «Здесь брод. Здесь лес – наша засада. Пьер, Люк – фланги. Жан – центр, тяжелый огонь. Шарль…» – он поднял взгляд на меня, – «…со мной. Прикрываешь тыл и наблюдаешь. И запоминаешь ВСЕ. Глаза и уши – твое главное оружие завтра. Понятно?»

Я кивнул, стараясь скрыть внезапное разочарование («Наблюдатель? Всего лишь?») и одновременно – облегчение от того, что не буду сразу в гуще боя. «Понятно, старший сержант.»

«Хорошо,» – Тибаль откинулся на спинку стула. – «Всем отдыхать. Отбой. Сборы за час до рассвета. Коней оседлать, проверить все до винтика. Завтра важный день. Первый блин. Не дай бог комом.» Он встал во весь свой внушительный рост, его тень легла на карту, словно закрывая ее. «Спокойной ночи, солдаты.»

Мы разошлись по койкам. Я лег, но сон бежал от меня. В ушах звенела тишина, наступившая после последних слов Тибаля. Перед глазами стояла карта, извилистая лента брода, воображаемые фигуры врагов. Страх сменялся приливом адреналина, адреналин – грызущими сомнениями. Я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя непривычную силу в мышцах, налитых за этот месяц каторжного труда. Я вспоминал смех у костра, тепло плеча товарища, уверенный, испытующий взгляд Тибаля. Вспоминал обещанную награду – туманную, но манящую. Что это будет?

Завтра. Завтра я впервые проверю свою клятву не на бездушном чучеле, а в настоящем деле. Завтра мальчик Шарль должен будет окончательно уступить место мужчине. Я перевернулся на бок, уставившись в темноту сводов нашего каменного убежища. Дрожь в руках понемногу утихла, сменившись ледяной, кристальной решимостью. Месяц закалки в горниле форта прошел. Наступало время испытания огнем.

[ image10 ]

Глава 11: Первая кровь и каменные стены

Рассвет застал нас уже в седлах. Холодный, серый, безрадостный. Завтрак – кусок черствого хлеба и глоток воды – прошел в гробовой тишине. Ни шуток Пьера, ни ворчания Жана, ни даже привычного цоканья Люка языком. Только скрип кожаных ремней, лязг оружия, тяжелое дыхание коней. Давление предстоящего висело в воздухе плотнее утреннего тумана.

Сборы были механическими. Проверил шпагу – клинок гладкий, холодный. Проверил мушкет – кремень острый, полка чиста. Пистоль – тоже. Каждый жест отточен за месяц муштры, но сегодня пальцы дрожали. Я ловил взгляды товарищей. Жан – непроницаем, как скала. Люк – сосредоточен, его глаза бегают, будто высчитывают траекторию. Пьер пытался улыбнуться, но получилось криво. Тибаль… Тибаль был, как всегда. Твердый. Решительный. Его приказ: «По коням. Тише мыши», – прозвучал как удар гонга, запуская нас в неизвестность.

Мы скакали на север, к тому проклятому броду через Уазу. Солнце, поднявшись, не принесло облегчения. Напротив. Жара навалилась тяжелым, липким покрывалом. Кольчуга под мундиром раскалилась, превратившись в пытку. Пот заливал глаза, смешивался с пылью дороги. Лошади тяжело дышали.

Заняли позицию в лесу у брода задолго до полудня. Тибаль расставил нас как на карте: Пьер и Люк – по флангам, за толстыми дубами; Жан – в центре, за кустом орешника, его мощный мушкет готов к залпу; я – с Тибалем чуть сзади и выше, на небольшом пригорке. «Глаза и уши, Шарль, – прошептал он, его губы почти не шевелились. – Смотри. Запоминай. Не шевелись.»

И началось ожидание. Томительное, выматывающее. Мухи жужжали. Солнце пекло немилосердно. Вода в Уазе лениво поблескивала, маня прохладой. Каждый час тянулся как вечность. Ноги затекли. Спину ломило. Глаза слипались от усталости и однообразия. Пять часов. Шесть. Лес жил своей жизнью – птицы, шелест листвы, – но врага не было. Сомнения начали точить мозг: а вдруг информация ложная? А вдруг проехали другой дорогой?

И вот, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая лес в багряные и золотые тона, они появились. Не спеша, словно не чуя беды. Бандиты. Человек восемь. На подводах, прикрытых брезентом. Верховые – с мушкетами поперек седел. Лица жесткие, небритые. Обычные разбойники. Никаких монстров.

Тибаль подал едва слышный сигнал – щелчок пальцами. Напряжение ударило током. Я видел, как Пьер и Люк прильнули к стволам деревьев. Жан плавно поднял мушкет.

Бандиты въехали на мелководье брода. Лошади фыркали, поднимая брызги. В этот миг Тибаль свистнул – резко, пронзительно.

Взрыв действия!

Жан выстрелил первым. Грохот разорвал вечернюю тишину. Один из верховых свалился с коня, как подкошенный. Потом застрочили мушкеты Пьера и Люка. Крики! Проклятия! Бандиты метнулись в укрытие за подводами, открывая беспорядочную ответную стрельбу. Пули со свистом били по деревьям над нами, щелкали по камням. Дым застилал брод.

Я смотрел, завороженный и ужаснувшийся. Мои товарищи были в опасности! Бандиты, используя подводы как баррикаду, отстреливались яростно. Пуля Люка срикошетила от железного обода колеса. Пьер вынужден был пригнуться, укрываясь за деревом от града дроби. Жан перезаряжал свой мушкет, но его позиция была открыта! Один из бандитов, ловкий, как змея, выскочил из-за подводы, прицелился в Жана из пистоля!

Что-то внутри сломалось. Страх за друзей пересилил страх убить. Приказ Тибаля («Наблюдай!») испарился. Инстинкт. Чистый, животный инстинкт защиты своих. Я вскинул мушкет. Мишень – грудь того бандита, целившегося в Жана. Дальность… ветер… Я не думал. Я чувствовал. Как учил Люк. Палец на спуске. Вдох. Выдох. Выстрел.

Грохот моего мушкета оглушил меня самого. Я увидел, как фигура бандита дернулась, будто получила сильный толчок в грудь. Пистоль выпал из его руки. Он упал на колени, потом плашмя в воду. Алое пятно быстро расползалось по его грязной рубахе, смешиваясь с водой.

Меня вывернуло наизнанку. Не метафорически. Буквально. Горло сжал спазм. Я рухнул на колени, судорожно рванув головой вниз. Желудок, пустой уже часами, выплеснул наружу только желчь и воду. Слезы ручьем текли по лицу, смешиваясь с потом и рвотой. Я задыхался, дрожал всем телом. Мир плыл. Звуки боя – выстрелы, крики – доносились как из-под воды. Кровь. Я пролил кровь. Убил.

Благодаря моему выстрелу… и последующей немой паузе, пока меня рвало, бандиты дрогнули. Жан успел перезарядиться и дал залп. Пьер и Люк бросились вперед. Тибаль, как тень, метнулся вниз, его шпага сверкала в последних лучах солнца. Бандиты, потеряв двоих (того, что выстрелил Жан, и… моего), видя ярость атаки, бросили оружие. Их скрутили.

Обратный путь был кошмаром. Пленных вели пешком. Я ехал на Громе, но меня шатало в седле. Я был мертвенно бледен. Руки тряслись так, что я едва держал поводья. В глазах стоял тот момент: дергающееся тело, алая кровь на воде. Тошнота подкатывала снова и снова.

«Держись, принц,» – прошипел Пьер, подъехав рядом. Его лицо было серьезным. «Ты… ты спас Жана. Молодец.»

Люк, проезжая мимо, коротко кивнул: «Меткий выстрел. Чистая работа.»

Жан молча протянул мне свою флягу с водой. В его каменных глазах читалось… понимание? И благодарность. «Спасибо, Шарль.»

Но похвалы не радовали. Они звучали как издевка. Я убил человека.

В форте нас встретили. Пленных отвели в каземат. Груз конфисковали. Нас провожали взглядами – уважительными, но Шарль их не видел. Он видел только кровь.

Тибаль подвел меня к нашей башне. Его лицо было темным, как грозовая туча. «Внутрь,» – приказал он коротко. Войдя, он запер дверь и повернулся ко мне.

«Что за чертовщина, Шарль?!» – его голос был тихим, но таким опасным, что я вздрогнул. – «Приказ был – наблюдать! Не стрелять! Ты мог попасть под ответный огонь! Тебя могли убить!»

Я попытался что-то сказать, оправдаться, но снова сглотнул ком тошноты, только покачав головой.

Тибаль шагнул ближе. Его глаза горели, но теперь я увидел в них не гнев, а… страх. Глубокий, животный страх. «Ты… – он сжал кулаки, голос вдруг сломался. – Ты для меня… как младший брат. Понимаешь? Как тот Луи… которого я не уберег.» Он отвернулся, резко сглотнув. «Не смей так больше! Не смей лезть под пули! Я не переживу, если…» Он не договорил. Просто тяжело дышал, глядя в каменную стену.

Потом обернулся. Взгляд стал жестче, командирским. «Ты герой сегодня. Спас Жана. Захват прошел благодаря твоей меткости. Но это не значит, что можно нарушать приказы! Отлежись. Приди в себя. И… запомни этот урок. Навсегда.»

Он вышел, хлопнув дверью. Я остался один в полумраке нашей каменной утробы. Гулко отдавались шаги товарищей – они ушли, наверное, в таверну или доложить коменданту. Мне было все равно.

Я скинул мундир, содрал с себя потную, пропахшую порохом и страхом рубаху. Упал на койку. Тело дрожало мелкой дрожью. Перед глазами – снова и снова – падающее тело, кровь, вода. Один выстрел. Одно нажатие на спуск. И я прервал чью-то жизнь. Навсегда. Остановил дыхание, сердцебиение, мысли. Обратил человека в холодное мясо. Даже если это был бандит. Даже если он целился в Жана. Это был человек.

Цена клятвы… оказалась неподъемной. Цена стать «мужчиной», стать «каменной стеной» для Елены… оплачивалась чужими жизнями. И моей… какой? Невинностью? Душой?

Я лежал, уставившись в сводчатый потолок. В голове гудело. Тело ныло. На душе была пустота, выжженная кислотой ужаса и осознания. Я убил. Этот факт вбивался в сознание, как гвоздь. Никакая похвала, никакая благодарность товарищей не могла заткнуть ту дыру, что образовалась внутри. Дыру, из которой сочилась кровь незнакомого человека и холодное понимание: мир уже никогда не будет прежним. Каменные стены форта сомкнулись вокруг меня, но самая прочная стена росла теперь внутри – стена из ужаса, вины и первого, горького знания о цене жизни и смерти.

[ image11 ]

Глава 12: Пробуждение и новый рассвет

Я проснулся не от звука. Не от шагов. От ощущения. Густого, теплого, незнакомого, как если бы в плотный кокон моих кошмаров вплелась нить живого тепла. Но это было не только тепло... Тело мое, изможденное вечерним ужасом и тошнотой, отозвалось на это присутствие странным, глубинным возбуждением. Пульсацией крови, не знавшей до сих пор такого напора. И еще... движением. Нежным, влажным, непостижимым и бесконечно интимным.

Я замер, не смея пошевельнуться, не смея открыть глаза, боясь разрушить это дикое, сладкое наваждение. Но это был не сон. Под грубым шерстяным покрывалом, поверх моей простой рубахи, скользило тепло незнакомого тела. Женского тела. Его дыхание, мягкое и ровное, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным, сбивчивым от потрясения. А губы... ее губы... Они были там, внизу, лаская меня с такой сосредоточенной нежностью, что мир сузился до точки этого немыслимого контакта. Это было как падение в теплый, влажный огонь, который выжигал изнутри вчерашний ледяной пепел.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я осторожно, будто боясь спугнуть райскую птицу, приоткрыл глаза. В тусклом свете предрассветных сумерек, пробивавшемся сквозь бойницу, я увидел ее. Девушку. Молодую. Красивую. Темные волосы рассыпались по моим бедрам, смуглая кожа лоснилась в полумраке. Черты лица... неуловимо напоминали Елену – может, овал, а может, что-то в изгибе брови?

Но это была не она. Совсем другая. Земная. Реальная. И она не спала. Ее темные глаза, как спелые сливы с золотистыми искорками, смотрели прямо на меня снизу вверх. В них не было стыда или покорности – лишь глубокая, сосредоточенная вовлеченность, почти благоговение перед тем, что она делала. Легкая улыбка тронула ее губы, чувствуя мой взгляд, и в ней было что-то невыразимо соблазнительное.

«Ты... кто ты?» – прошептал я, голос хриплый от недавних рыданий и этого нового, оглушающего ощущения. «Что... что ты делаешь?»

Она не остановилась. Ее движение стало чуть увереннее, чуть настойчивее, и я почувствовал, как все мое существо отзывается на эту ласку волной немого восторга. Потом она медленно поднялась, ее губы, влажные и теплые, оставили меня на мгновение в пустоте, от которой захватило дух. И тогда она улыбнулась шире. Без стеснения, с каким-то внутренним сиянием.

«Я? Подарок, солдат,» – ее голос был низким, бархатистым, как прикосновение ночи. «За твой храбрый поступок.»

«Подарок?!» – возмущение попыталось подняться во мне, но было тут же смыто новой волной ощущений, когда она легла рядом, всем теплом своего тела прижавшись ко мне. Я хотел отстраниться, потребовать объяснений... Но она не дала. Ее рука легла мне на щеку – нежно, но властно. А потом... потом ее губы нашли мои. Легко, вопросительно сначала. А потом...

Мир перевернулся. Не вчерашний мир крови и стали. А мой внутренний мир. Мир неведения. Мир мальчишеских фантазий, которые оказались бледной тенью реальности. Вчерашний холод, тошнота, ужас – все это испарилось, сгорело в одно мгновение под вспыхнувшим внутри пожаром. Ее прикосновения были как искры на сухой траве. Нежные, но неумолимые. Робость сменилась жадностью, незнание – древним, пробудившимся инстинктом. Каждое движение ее рук, скользящих по моей коже, каждое прикосновение губами к моей шее, груди, каждый вздох, смешивающийся с моим, открывал новую грань неведомого доселе блаженства.

Я учился. Учился языку ее тела, учился отвечать на ее ласки, учился чувствовать каждую дрожь, пробегавшую по ее коже под моими пальцами. Она направляла меня мягко, терпеливо, и я с изумлением обнаруживал, что мои неловкие прикосновения вызывали у нее тихие стоны удовольствия, а мои губы, исследующие ее шею, заставляли ее прижиматься ко мне сильнее. Это был танец откровения, в котором не нужны были слова, только шелест ткани (ее простой одежды, моей рубахи, сброшенной нами), прерывистое дыхание, нарастающий жар и ощущение падения... падения в бездну невероятного, ослепительного света, рожденного двумя телами.

Время потеряло смысл. Солнце поднялось, залило башню золотом, потом пошло на убыль. За дверью слышались шаги товарищей. Стук. Голос Пьера: «Эй, принц! Живой там?»

Я лишь глухо пробурчал что-то вроде: «Уйдите! Не мешайте!» – голос был чужим, хриплым от страсти и нового знания о себе. Я мог это. Я мог дарить и принимать такую нежность, такую ярость чувств.

Она была нежна и требовательна одновременно. Она вела, и я следовал, открывая для себя океан ощущений, о котором и не подозревал. Она смеялась тихо, счастливо, когда я что-то делал не так, и этот смех, как солнечный зайчик, лишь подстегивал меня искать новые способы вызвать его снова. Она шептала слова одобрения на чужом, но понятном языке вздохов и прикосновений, и я чувствовал, как ей это нравится, как она отдается этому полностью, как и я.

Только когда длинные тени начали тянуться по каменному полу, она наконец отстранилась. Улыбка ее была довольной, сияющей, усталой и счастливой. Как у кошки, слизавшей сливки. Она легко встала с моей койки, и тогда, в косых лучах заходящего солнца, я впервые увидел ее полностью. Не как дар или незнакомку, а как женщину.

Ее тело было изваянием из темного меда и теней – плавные изгибы плеч, упругая округлость груди, тонкая талия, бедра, несущие в себе отголосок только что пережитого нами обоими экстаза. Красота ее была простой, земной и в то же время невероятно соблазнительной. Не пошлой наготой, а откровением жизни, плоти, которая только что была источником нашего взаимного блаженства.

Она ловила мой восхищенный взгляд и улыбалась, не спеша, с достоинством, натягивая свою простую, но чистую одежду. Я смотрел на нее, ошеломленный, опустошенный и... наполненный до краев каким-то новым, теплым, животворящим светом. Я увидел ее. И себя в ее глазах.

«Ты... уходишь?» – спросил я глупо, чувствуя, как странно пусто и холодно стало без ее тепла, без ее присутствия.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень сожаления. «Надо. Хозяйка... ругаться будет, если задержусь.» Ее голос потерял бархатистую уверенность, став тише, почти жалобным. Она сделала шаг к двери, потом обернулась. Ее взгляд был теплым, глубоким, обещающим. Легко коснулась пальцем моих губ.

«Но если захочешь...» Она не договорила, только снова улыбнулась – улыбкой, в которой читалось и воспоминание, и приглашение. «...твой подарок всегда может к тебе вернуться.» Потом повернулась и скользнула к двери, открыла ее и исчезла в вечерних сумерках коридора. Без лишних слов. Как прекрасный, слишком реальный сон.

Я лежал еще долго. Прислушиваясь к тишине внутри себя. Чувство, что я убил человека... пропало. Не забылось. Оно было там, в глубине, темное пятно. Но его больше не раздирало душу. Оно было покрыто, согрето этим новым, теплым, живым слоем ощущений, пониманием собственной способности к нежности, к страсти, к дарению и принятию наслаждения. Я выполнил свой долг солдата вчера. И сегодня... сегодня я не просто стал мужчиной телом. Я открыл его – и ее – душой. По-настоящему.

Я встал. Тело ныло приятной усталостью, мышцы были расслаблены, как никогда, но внутри бушевала энергия. Надел штаны и накинул рубашку. И вышел из башни, вдохнул вечерний воздух. Он пах дымом, травой и... свободой. От чего-то старого, ненужного. От скорлупы.

Тут же из соседней каморки выглянули Пьер, Люк и Жан. Их лица озарились широкими, понимающими ухмылками.

«Ну наконец-то!» – гаркнул Пьер. – «Мы уж думали, ты там сгинул!»

«Ага!» – подхватил Люк, его обычно каменное лицо тронула редкая улыбка. – «Слушали, слушали... а потом тишина. Думали, сдох.»

Жан просто молча хлопнул меня по плечу так, что я чуть не качнулся, но в его глазах светилось неподдельное, грубоватое одобрение.

Меня залила волна смущения. Горячего, но не неприятного. Я чувствовал себя выставленным напоказ, но и... принятым. Окончательно. Частью этого братства, знающего теперь о нем еще одну, сокровенную грань.

Тибаль вышел из своей крохотной каморки рядом. Увидел меня, мои, наверное, все еще растерянные, но уже сияющие изнутри глаза, и его губы дрогнули в усмешке. «Ну что, принц? Освежился? Выпить не хочешь? За новую... эпоху?»

Мы собрались у него, все пятеро. Принесли вина – не сидр, а что-то покрепче, терпкое. Сидели тесно, плечом к плечу. Разговор сам собой пошел о первых разах. О неловкостях, о страхе, о смешных ситуациях. Пьер рассказывал про деревенскую девку за овином, Люк – про веселую вдову в порту, Жан смущенно бормотал что-то о молодой жене. Тибаль, усмехаясь, поведал историю о походном борделе и сержантской плети за самоволку. Было весело. Искренне, по-братски весело. И я смеялся, впервые за долгое время – легко и свободно.

«Но ты, принц,» – Пьер хлопнул меня по коленке, переполненный вином и добродушием, – «ты всех переплюнул! Целые сутки! Да я б на третий час сдох!»

Все засмеялись. Я покраснел, но смеялся вместе со всеми, вспоминая не длительность, а качество тех часов, ту взаимную отдачу.

Тибаль отхлебнул вина, его глаза сощурились. «Странно одно... Девка-то не зашла за наградой. Обычно после... подарка... они к интенданту идут, получить монету.»

Наступила пауза. Потом Люк, невозмутимо глядя в свою кружку, произнес: «Похоже, она свою награду уже взяла. Лаской нашего принца.» Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Гогот поднялся такой, что, казалось, задрожали камни башни. Пьер чуть не подавился вином, Жан фыркнул, а Тибаль закатился таким искренним смехом, что я не видел у него никогда.

А я... я был счастлив. Неистово, по-мальчишески счастлив и в то же время – глубоко, по-взрослому умиротворен. Вчерашняя тьма отступила, отодвинутая этим новым светом. Пустота заполнилась теплом, смехом, этим огненным знанием о себе – о своей силе, своей нежности, своей способности дарить и принимать любовь.

Мне открылся новый мир. Мир страсти, близости, нежности, скрытой под покрывалом ночи. Мир, где две души (пусть и на миг) узнают друг друга через плоть. И этот мир... он мне бесконечно понравился. Он был таким же сложным, как и мир крови и стали, но бесконечно более прекрасным и желанным. Я сидел среди своих братьев по оружию, чувствуя их плечи, их смех, и понимал: я изменился навсегда. Я шагнул за порог невинности. И света по ту сторону было гораздо, гораздо больше.

[ image12 ]