Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 331 (всего у книги 353 страниц)

Глава 8
Азгалика

Уничтожив благие племена Зиалантира, переселенцы показали не храбрость, а страх. Убивает тот, кто боится: чувствует ущербность и тщетно силится восполнить себя силой. Треоглунцы надменно возвысились на ими же возведенном троне, но и сегодня достойны лишь жалости. А трон их в пустыне, а в изножье – прах. И некем повелевать, и одиночество их осталось неизменным.

С жадностью присвоив дары чужого сада, они объявили себя единственными и возвышенными. Подняли стены, прячась от мира, обезопасили свои дома, но и сейчас трясутся в страхе перед неизбежным. В своем достатке и чревоугодии давно отравили себя непреходящим страхом потерять то, что им никогда не принадлежало.

Боятся богатого урожая. Боятся скудного урожая.

Боятся правды. Боятся лжи.

Боятся, когда лигуры дарят им все больше. Боятся, когда лигуры дарят им все меньше.

Смотрят с восторгом на великий путь Предшественников и до дрожи страшатся его повторить.

«Поучение поколению нынешнему и грядущему».

Квиантин

– Чтоб ты там сдохла в своем болоте!

Простонав в отчаянии, Эрза натянула тетиву. Серое щетинистое оперение кольнуло щеку.

– Не надо, – прошептал Феонил.

Эрза, не шевеля губами, повторила:

– Сдохни.

Брякнула тетива. Стрела влетела в темноту ночи.

Шансов задеть кого-то у Эрзы было немного. В аллеях, уводящих к Озерному кварталу, догорали последние отсветы факелов. Все три огненные змеи успели просочиться за стены каменных туй.

– Тварь… – с надрывом, цедя слова через сжатые зубы, произнесла Эрза.

– Послушай… – Феонил протянул к ней руки, надеясь хоть отчасти успокоить.

– Уйди!

Взбешенная тем, что так долго не могла продраться через страх и онемение, что запоздала с выстрелом и теперь не знала, как и на ком сорвать вскрутившуюся злобу, Эрза заметалась на крыше. Потом дернулась к внутренней лестнице. Побежала по ступеням на первый этаж, где все мы стояли в отдалении от умершего Пилнгара.

За какой-то час старик полностью окаменел. Грудь и живот провалились под неуклюже одетым костюмом. Гниль в глазах осела, оставив глубокие выжженные глазницы.

На карауле за проломом остался только Нордис. Остальные, сняв капюшоны цаниоб, смотрели на Пилнгара, на стол с четырьмя плошками, на раму с тремя костюмами…

– Там был яд, – прошептала Миалинта.

– Торжество логики, – невесело усмехнулся Громбакх. – А я уж решил, он просто состарился. Взял да усох под тяжестью прожитых лет. Время, так сказать, не вовремя пришло…

– Думаешь, яд был в напитке? – спросил я.

– Не знаю. – Миалинта по-прежнему говорила тихо, будто опасалась, что нас подслушают.

– Яд мог быть везде, – ответил Тенуин.

– Везде?

– В плошках, в ткани костюма, в ботинках, в перстне, в чем угодно.

– И на кинжале, – кивнул Теор.

– Вряд ли. Под конец он уже умирал.

– И все же, – настаивал Теор.

– Что «все же»? – не понял охотник.

– А то, мой друг. Испытание. Выбрать один предмет из четырех. Логично предположить, что три из них отравлены. Один чист. И пройти испытание – значит…

– Не умереть, – закончил я.

– Ну да. Отравиться можно и в последний момент – порезав себя неправильным кинжалом.

Тенуин приблизился к столу. Склонился над плошками. Затем осмотрел другие предметы. Понюхал их. С тихим щелчком выставил из наруча лезвие. Поскоблил плошку. Опять понюхал. Затем склонился над Пилнгаром. Осторожно кончиком ножа приподнял полы его костюма. Бережно поскоблил перстень на руке – палец старика даже от такого прикосновения хрустнул и покрылся сеткой трещин.

– Не знаю. – Следопыт вернулся к нам. – Нужны травы, чтобы понять. И время.

– Нет у нас ни времени, ни трав, – выдавила Эрза. Она сидела на последней ступеньке, опустив ноги на каменный пол, положив лук на колени.

– Значит, завтра… – начал Теор.

– Ничего это не значит! – прокричала Эрза. – Ничего!..

Мы с удивлением посмотрели на нее. Впрочем, многие понимали Эрзу, и сами не отказались бы криком облегчить зреющее в груди отчаяние. Все говорили вслух, что ни на зернышко не верим Пилнгару с его обещанием вывести из города, посмеивались над стариком. А внутри теплили надежду, что он не обманывает. Потому как понимали: эта призрачная, ничтожная, смехотворная надежда – последняя нить, связывающая с внешним миром. Едва ли кто-то всерьез рассчитывал прорваться через Лаэрнорский лес – после всего, что нам довелось там испытать.

– Мы тут сгнием, – на вздохе, с дрожью проговорила Эрза. – Это тупик. Конец.

– Обследуем кварталы, соберем припасы… – заговорила Миалинта.

– И что? Что?! Опять в лес, долбаться по этим болотам? Тухнуть по ночам в ямах? Гнить там, чувствуя, как вы пропитываетесь смрадом собственного страха? Как умираете задолго до смерти? Ваша кожа и ваша вонь… А потом ваши внутренности и кровь.

– Эрза… – Миалинта с удивлением смотрела на подругу. Бесцветные, посеревшие радужки.

– Тебе-то что, ты и так мертва. Можешь не брыкаться.

– Эрза…

– Да что ты заладила! – Эрза, отбросив лук, вскочила. С нервной дрожью подошла к столу. Посмотрела на плошки: – А хочешь сделать услугу этому миру? Показать, что ты еще человек? Иди следующая на испытание. Рискни. Может, тебе повезет. Ты ж у нас осветленная. Так ведь?

– Перестань. – Миалинта вернула себе прежнюю уверенность. Заговорила тверже, злее: – Лучше помолчи сейчас, чтобы потом…

– Что? Не жалеть о сказанном? Да иди ты, какая забота!

Поведение и слова Эрзы удивили не только Миалинту.

– Может, вы подеретесь? – спросил охотник. – Я бы посмотрел. Хоть немного отвлечься. Если что, ставлю на Мию. У нее кость покрепче.

– Фаиты в лагере на Старой дороге, – неожиданно проговорил Тенуин. – Они находились там не меньше десяти дней. У них было свое отхожее место. Одежда грязная. Рукава и брючины перетерты в местах, куда привязаны веревки. Значит, затяжки были крепкие, передавливающие.

– О чем ты? – растерялась Миа.

– Они были пленниками. Их едва кормили. Не разрешали ни умываться, ни ходить. А в пустой одежде, возле во́рота, лежали кляпы с кожаными ремнями. И полоски холстины. Им затыкали рот и закрывали глаза.

– Но… – Миа смотрела то на Тенуина, то на Эрзу.

В пролом протиснулся Нордис. Отошел в сторону, чтобы не стоять спиной к улице, и замер.

– Все становится интереснее, – промолвил охотник. Затем громче спросил следопыта: – Почему ты раньше не сказал?

– Тогда это не играло роли. Что бы ни случилось с лагерем, он пустовал. Только это был не лагерь. А засада. Для таких, как мы.

– Вот всегда так, – проворчал Громбакх. – Вечно молчит, когда знает…

Лицо Эрзы исказилось – утратило плавность черт, будто вылепленное из воска, подернулось от жары, оплыло. Черные длинные волосы, туго стянутые в две косы, сейчас казались искусственными. Парик на кукле с телом неестественных пропорций. То, что раньше представлялось красотой, стало уродством, хоть и неизменно привлекало к себе внимание – хотелось изучать его, постигать, выискивать каждую новую деталь, в которой это уродство проявлялось.

– Все так. – Эрза говорила холодно, твердо. – В лагере нас ждали. А газырны предназначались вашим коням и минутанам. И не смотри на меня.

– Облавы фаитов на Дарве не было? – тихо спросила Миа.

– Не было. Фаиты там спокойно проезжали. Их никто не трогал. Распоряжение коменданта Восточных Земель.

– Тогда зачем?.. Ведь ты обещала…

– Тебе я ничего не обещала. – Эрза уперла в стол руки. С усмешкой посмотрела на расставленные плошки. – Для Мии я бы многое сделала. Даже в этот поганый лес заглянула бы. Я ей многим обязана.

– Ей? – Миалинта не понимала.

– Ей! – Эрза ударила кулаками по столешнице. – Ей! А ты… ты мерзость, порождение лигура. Не знаю, что ты… но точно не человек. Обман! Болезнь…

– Как это трогательно, – без улыбки проговорил охотник. – Думаю, папаша Зельгард прослезился бы в умилении. Дочь, она хоть неродок, а все же родная.

– Я хотела сделать это для Мии, понимаешь?! Да что там… Ты ничем не лучше этих личин, этой старухи… А может, и хуже.

– Эрза…

– Заткнись! Смотреть на тебя тошно. И все эти дни терпеть, терпеть, – с каждым словом она распалялась все больше. – Надо было тебя сгноить. В тот же день, когда ты ко мне пришла. Всех вас сгноить! Я сразу поняла, что ты другая. Эти глаза, эти волосы… Эта безумная идея отыскать вонючего братишку, которого ты на дух не переносила, который только ныл, а потом заблевал все своей чернотой – выродился так, что чуть не погубил весь город. Но нет, ты вдруг его полюбила. Найти, спасти… И связалась с этим отребьем…

– О, кажется, подошла наша очередь, – хмыкнул Гром. – Подставляй миски. Сегодня подают желчь с мокротой. Говорят, вкусно.

– Поперлась в Авендилл, трешься с этим ханголом, строишь из себя невесть что… Ты предала отца. Своего настоящего отца. Галанта из рода Аргоната, а не этого индюка в наместных тряпках.

– Я спасла Багульдин.

Нет. – Эрза опять успокаивалась. Дышала глубже, говорила тише. – Его спасла Миалинта. Предпочла чистую, славную смерть. На этом ее история закончилась. А ты – поганая тень. И лучшее, что я могла сделать для своей подруги, это вскрыть тебе горло. Я бы даже не стала тебя продавать, как других.

– Продавать? О чем ты?

– Уже неважно.

– Для меня важно.

– Что ты понимаешь…

– Ты моя подруга.

– Заткнись! – Эрза аж подскочила от злости. Заколотила кулаками по столешнице. Истошно, надрывно повторяла: – Заткнись! Заткнись! Выродок… Да, мы с Горсингом отлавливали таких уродцев. И продавали.

– Кому?

– Красным, – ответил Тенуин.

– Магульдинцам? – одновременно воскликнули Миа и Гром.

– Да. – Эрза, довольная, улыбнулась. – Это был хороший заказ. А нам нужно золото. Мне нужно золото. И вот что интересно…

Эрза быстро обошла стол. Остановилась напротив Миалинты. Их разделяло не больше трех шагов. Внимательно посмотрела на нее.

– Ведь ты знала, что мы уже год как не водим контрабандистов. Не самое прибыльное дело. И хлопотное. Год! И ты знала, что в последнее время мы ловим черноитов. Да и вообще людей со странностями. Ловим и получаем за это золотом. Верским золотом. Ты никогда не спрашивала, кому мы отдаем эту погань. Не хотела вмешиваться. Понимала, что это не твое дело. Да, ты всегда была такой. Умной. Знала, где черта, через которую тебе нет никакого желания переступать… Знала Миалинта. И должна знать ты, ее фаит. И все же пришла ко мне так, будто последних лет не было. Интересно, правда? Ну да ладно, будем считать, что я тебе верю. Тогда скажи мне, что это.

Эрза стала спешно расшнуровывать цаниобу. Раззадоривая себя все больше, опять начиная злиться, дергать руками, скалиться. Наконец высвободила руку из рукава. Сдернула тонкую кожаную перчатку с кисти… Теперь я понял, почему она всегда, даже в спальне носила перчатки. Тыльная сторона была обезображена – полностью обварена. Гладкие подтеки застывшей кожи.

– Что это?! – надрывно кричала Эрза. – Ну? Скажи, подруга. Объясни. И я раскаюсь. Ну же!

Миалинта молчала. Светло-коричневые радужки. Смотрела куда-то в пустоту, мимо Эрзы.

– Молчишь? Ну да. А не можешь не знать, как мы с тобой вместе ходили слушать суэфритов в дом Орина. Как собирались в его подвале на всех этих тайных собраниях, где торчал и мой папаша. Как я сама, еще до всяких кухтиаров, решила поставить себе сигву нерлита, а Зельгард… А он обварил мне руки, сказав, что дочь коменданта не может ходить с такими сигвами, что я его порочу, что все это должно быть тайной, а «тайны не оглашают на каждом углу, размахивая погаными ручонками». Да, он тогда так и сказал. Ты не могла этого не знать, потому что в следующем месяце помогла мне бежать в Целиндел. Не могла не знать, слышишь! И все же не знаешь. Забыла. А вот все эти нерлитские фразочки откуда-то из тебя лезут, хотя после того случая мы решили, что больше ни на шаг не подпустим к себе ни одного суэфрита… Нет, ты уже не Миа. Ты мерзость. Салаур. Ее искаженное порождение. Болезнь, от которой нужно избавиться.

Эрза стала неторопливо натягивать перчатку, затем цаниобу.

– И когда красные предложили охотиться на черноитов, мы с радостью согласились. Получить золото за отлов этой погани. Отлично! Вот только Горсинг хотел укрепиться в Целинделе. Новое снаряжение, новые люди, больше власти. А я хотела уехать отсюда подальше. Куда-нибудь в Земли Нурволкина. Но не так, как моя дура-мать – полезла без залогов, без помощи. Потом все писала письма, клянчила побольше монет. Наконец сгинула где-то… Я так не хочу. Если ехать, то с золотом, в сопровождении наемников. Только конченый удорбыш не видит, куда все катится в наших Землях со всеми этими черноитами и вырождающимися городами. Грядет вторая Темная эпоха. И на этот раз наши добрые соседи поумнели. Не пройдет и пяти лет после вторжения, как ойгур будет болтаться в петле, а вздернут его прямо в Светлом саду, на ветке Палиатона.

Да… Мы ночи напролет спорили с Горсингом. Бесполезно. Уперся как осел. Но потом все изменилось. Все стало складываться как нельзя лучше. Появился он. – Эрза указала на Теора. – Да-да, ты. Горсинг был моим мужем, такие дела… Ты нанял его с небольшим отрядом. Рассказал грустную историю об отце, который двенадцать лет назад погиб в Авендилле – в тот день, когда оттуда все ломанулись. Сказал, что любил отца и хочешь найти на руинах не то медальон, не то кулон – какую-то семейную ценность. Чтобы вспоминать о любимом папочке. Вам он, я так поняла, уже про потерянного брата рассказывал? Интересно, что он наплел Вайрику? Ну да неважно. Это я могу понять. У него свои цели. И ладно. Главное, что Горсинг так и не вернулся. Да и ваш дружок пропал. Я уж думала, они там все вместе погибли. А тут такое. Объявился в Предместье и в сопровождении фаита.

В городе действовать опасно. Могла вмешаться стража. План был простой. Заставить вас ехать по Старой дороге, как мы это делали с другими фаитами. Просто запугать. Навязать сопровождение. Взять в плен. Тебя, – Эрза указала на Миалинту, – продать или убить. Тебя, – сместила палец к Теору, – пытать. Узнать, где лежит тело Горсинга, найти его. Мне не нужен пропавший муж. Мне нужен мертвый муж. Чтобы возглавить отряд. Отработать последние заказы красных, разом сдать всех пойманных фаитов и свалить из этого поганого местечка – со всем золотом, со всеми людьми.

И все складывалось хорошо. Птеард давал неплохое вознаграждение за вашего Теора. На нем можно было заработать. Ты, – Эрза указала на меня, – должен был умереть еще в Предместье. Я сказала Птеарду, что раздобуду ему Теора. И первым делом сдала тебя. Сразу две цели. Заставить Птеарда верить мне и не нанимать кого-то еще. И напугать остальных, чтоб они точно отправились по Старой дороге. Ты выжил, но свое дело сделал. И да, не было никаких вестниц. Все подделка. Как тебе такое?

Но теперь… теперь мы в Лаэрноре. Мой отряд, не спросивши, вступил в армию гниющих мокрецов. Густа поделили маргула и муравьи. И все… все это уже не имеет значения. Кем мы были, что планировали. Плевать.

– И что ты предлагаешь? – тихо спросила Миалинта.

– А ничего… – обессилев, произнесла Эрза. – Все бессмысленно. Но можно повеселиться под конец. Не тухнуть на травных супчиках. Не ждать, пока ночью на тебя свалится какой-нибудь лигурит. А хорошо, звучно проститься друг с другом.

– О чем ты?

Эрза проговорила не спеша, сдержанно, выделяя каждое слово:

– Вырезать эту белую братию со всеми личинами и старухами. Спалить их Озерный квартал. Спалить город. Уничтожить его. Глядишь, и дорога откроется…

Поначалу я внимательно слушал разговор. Удивлялся тому, что узнавал об Эрзе, о ее планах, но в какой-то момент понял, что все глубже опускаюсь в отрешение. Мне было знакомо это чувство. Кажется, я успел к нему привыкнуть. Уже не старался его отогнать. Быстро потерял интерес ко всему остальному. Сосредоточился на том, что тепло пульсирует по телу, проходит через грудь, усиливается в плечах и опускается к кончикам пальцев правой руки. Чем сильнее была пульсация, тем тише становилось вокруг. Все постепенно выцветало, утрачивая последние краски. И вот проступили серебристые нити. Сеть, такая же рваная, фрагментарная, в этот раз проступала куда быстрее, чем в «Хмельнесе». Никакого страха. Только желание понять, что происходит.

Показались лучи… Нет, теперь я называл их струнами. Я не был уверен, что это те струны, о которых говорил Пилнгар, но сейчас не хотел ни о чем думать. Голова пустела. Мысли останавливались, рассыпались. Слова Эрзы и Миалинты стали неразборчивыми.

Серые, однотонные фигуры людей. И каждого пронзали яркие мерцающие струны. Они были повсюду. Рассекали пространство, уводили наверх, по лестнице, и в сторону, в пролом. Я с восхищением оглядывался, а потом замер. Мой взгляд упал на стол. И в этот момент все остальное потеряло смысл. Я пытался понять, что именно увидел. Мешали только растянутые, словно далекое эхо, голоса говоривших.

– Тихо! – крикнул я, но звуки получились мягкие, обволакивающие; из моего рта вышел не воздух, а прозрачное облако, в котором потонули и голоса, и движения.

Все замерло в серой неподвижности. Сердце остановилось. Ни мыслей, ни чувств.

И только одна плошка на столе.

И только один костюм на раме.

И одна пара обуви – та, что была на умершем Пилнгаре.

И один кинжал.

Пульсация теперь не останавливалась в пальцах. Она выходила из руки, питала ячейки серебристой сети. Я сам стал сетью. И пульсировал вместе с ней единым организмом.

– Тихо, – повторил я.

Вернулись звуки, запахи, краски. Все стало прежним.

– Тихо, – вновь проговорил я.

Не сразу понял, что все смотрят на меня.

– Что? – раздраженно спросила Эрза.

– На следующее испытание пойду я.

– И не думай… – начал было охотник.

– Я знаю, что делаю.

– Ты видишь? – спросил Тенуин.

– Вижу.

– Чего он видит? – с недоверием поинтересовалась Эрза.

Ей никто не ответил.

Выбор был сделан. Оставалось дождаться нового испытания. Я не знал, смогу ли сам, по своему желанию, вызвать видение, которое раньше приходило лишь произвольно. Не знал, что за этим последует. Но верил, что должен рискнуть.

– Это наш последний шанс, – уже перед сном, оправдываясь, сказал я Громбакху.

– Сколько их было, этих последних шансов? И все заканчивалось смертью.

– Воля всех людей лежит на струнах Акмеона.

Едва я договорил эти слова, как из темноты на мое плечо обрушился глухой удар.

– Эй! – Я дернулся в сторону и едва не свалился с кровати.

– В следующий раз по башке. Чтобы выбить эту дурь. Набрался всякой чухни, теперь чихает навозными истинами… Попробуй еще пердануть что-нибудь про струны или какие-нибудь зерна! Спи. Струны ему…

Следующие два дня прошли в напряжении. Никто не мог, да и не хотел совладать с расколом в отряде. Эрза, Нордис и Феонил переселились в дом на другой улочке. Думаю, если б не страх оказаться в окружении обезумевших и возжаждавших крови личин, они бы ушли дальше, хоть в соседний квартал.

Теор почти ни с кем не общался, был задумчив больше обычного. В первый же день ответил на все вопросы Громбакха, указав, что действительно взял наемников, что не говорил им правду о пропавшем брате – боялся их, не доверял ни Горсингу, ни его людям. Добавил, что на руинах наемники быстро утратили интерес к поискам и занялись мародерством. Теор покинул их в надежде подыскать настоящего следопыта – такого, как Тенуин, а что с ними случилось в дальнейшем, он не знал: угодили к крысятникам на обратном пути, попались к эльгинцам или просто раскопали в Авендилле то, что раскапывать не следовало, – все может быть. Когда Гром окончил допрос, Теор напомнил ему о сделанной предоплате, о всех прежних договоренностях и с тех пор предпочитал ни с кем не общаться. Только несколько раз обмолвился, что Эрзу ни в чем не винит:

– Сами подумайте… Отец ее изуродовал. Обварить руки своей дочери из-за кистевых сигв…

– Значит, в том, что она собиралась тебя пытать сперва сама, а потом передать для пыток Птеарду – тут, значит, виноват Зельгард? – хохотнул Громбакх.

– Да. И вы напрасно смеетесь. В этом нет ничего веселого. Она не свободна. И никогда не освободится.

– Зельгард давно мертв. Ну, или мечтает о том, чтобы наконец помереть.

– Нет.

– Что нет?

– Он жив. Живет в ее голове. И продолжает над ней издеваться. Продолжает мучить, извращая ее мысли и поступки. Мы дети своих отцов и всегда ими останемся.

– А наш акробат – того, тю-тю. А все эти травные супчики.

– Он по-своему прав, – заметил я.

– И этот еще…

Миалинта также держалась в стороне ото всех. Часто уходила в караул на крышу. Я и сам искал уединения – возможности обдумать то, что случилось за последние дни. Кажется, мы бы все с удовольствием разъехались по своим отдельным домам. Но держались вместе. Даже Феонил дважды в день заглядывал к нам узнать, нет ли новостей.

Когда мы с Тенуином на следующий день зашли в дом Пилнгара, ни тела, ни каких-либо следов от его тела не осталось. Все вернулось на свои места. Четыре одинаковые плошки. Четыре одинаковых костюма… Следопыт, осматривая каждый из этих предметов, неожиданно спросил, как именно я рассчитываю пройти испытание. Уйдя от прямого ответа, я лишь признал, что временами вижу окружающий мир несколько измененным:

– Трудно сказать… Просто в какой-то момент все преображается. Когда задумаешься о чем-то или когда сильно переживаешь.

– Как преображается?

Становится иным… – Я по-прежнему опасался говорить о пульсирующих струнах, о пронизывающей пространство серебристой сети. – И я не контролирую это. То есть не могу вот так взять и увидеть…

– В «Хмельнесе», когда за Теором пришли стражники, когда он сбежал в окно, ты тоже все видел иначе?

– Да. – Я с волнением посмотрел на следопыта.

Его глаза были скрыты под глубоким капюшоном. Просматривались лишь тонкие сухие губы и белоснежный, лишенный растительности подбородок. Я ни разу не видел, чтобы Тенуин брился, и все же щетина у него не появлялась.

– А ты… – Я решился на вопрос, который меня давно беспокоил. – Тогда, в «Хмельнесе», ты на меня смотрел? Я имею в виду…

– Да. – Следопыт кивнул.

Значит, я был прав. Следопыт тогда действительно использовал зрение варнаата. Как никогда прежде, меня интересовали особенности его третьего века, но я не торопился с расспросами. Знал, что Тенуин не любит говорить о своем прошлом и о своем происхождении. Все предыдущие попытки завязать разговор на эти темы заканчивались неудачей.

– Кроме тебя, никто этого не заметил, – осторожно сказал я. – Почему? И что… что ты видел, когда так смотрел?

Тенуин ответил не сразу. Неспешно обошел стол с плошками. Провел длинными белыми пальцами по шее. Затем сам спросил:

– Становится иным, это каким?

Пришел мой черед задуматься. Следопыт предложил обмен. «Справедливо…» Отчасти было глупо таиться. Нас уже многое связывало. И все же любой разговор о браслете, о том, как он на меня влияет, до сих пор вызывал естественную настороженность.

– Все замедляется. Теряет цвета. Начинает… пульсировать. И появляются серебристые нити…

– Нити?

– Я не знаю, что это. Не могу сказать точнее. Просто от каждого человека вдруг протягивается нить. Луч. Струна… – Не верилось, что я рассказываю кому-то об этом. – В «Хмельнесе» такая струна показала от Теора к окну, в которое он прыгнул.

– Струны…

– Ну, я их так назвал после рассказов Пилнгара.

– Понимаю.

– И еще. Вокруг появляются серебристые ячейки. Они мерцают… Они повсюду, как разрозненные части одной сети. Только целиком сеть никогда не проявляется. Отдельные ячейки… И струны.

– И после испытания…

– Нет, тут было иначе. Когда Эрза и Миа ругались, я видел только один предмет. Один из четырех. Одна плошка, один костюм…

– И ты уверен, что…

– Нет. Не уверен. – Немного помолчав, я спросил: – Ты знаешь, что это значит?

– Нет.

– А когда ты смотрел на меня… Что ты видел?

– Я хорошо вижу в темноте. Синкта улавливает даже слабый источник света.

– Синкта?

– Третье веко. Помогает видеть жизнь, ее малейшие признаки. И глухой ночью я вижу человека. Красное подвижное пятно. Животные, как правило, желтые пятна. Иногда красные, как и человек. Растения – слабые зеленые пятна.

– А если светло?

– Когда светло, я вижу то же, что и все, но чуть более подробно. Вижу повышенное тепло, жар, холод. Вижу кровь. То, как она струится по венам. Сами люди становятся внешне одинаковыми, но проступают более важные – внутренние отличия. Те, что не скрыть под одеждой.

– Ты имеешь в виду внутренние органы?..

– Я имею в виду тепло человеческого тела.

– Понятно… – Я не совсем понимал, о чем именно говорит следопыт, но боялся его сбить.

– В те моменты, когда ты… Когда ты видел струну Теора, и не только, в некоторые другие моменты тоже…

– Что?

– Ты изменяешься. И это необычно. Я такого прежде не видел. Поэтому и стал чаще смотреть на тебя.

– Изменяюсь?

– Твое тепло становится не красным, как у всех людей, а ярко-зеленым.

– Зеленым?.. То есть для твоего зрения я становлюсь растением?!

– Да. Но не таким, как простое дерево или куст. Они – бледно-зеленые. Ярко-зелеными я вижу не так много… существ.

– Существ? – хохотнул я. – Это каких, например?

– Например, мокрецов.

Услышав такой ответ, я закашлялся.

– И что это значит?

– Не знаю. – Тенуин качнул головой.

– То есть как не знаешь?..

– Не знаю…

– М-да… А лигуриты… Какими ты видишь лигуритов?

– По-разному.

– Черноиты, салауры, зордалины… – Я вспомнил перечень из прочитанного еще в Целинделе «Годового вестника Матриандира».

– Да, у всех свой и тоже непостоянный цвет.

– Непостоянный, как у меня?

– Да. Черноиты чаще всего черные. А зордалинов я видел немного.

– А салауры?

– Когда красные, как и любой человек. Когда светло-желтые.

– И Миалинта для твоей синкты такая? То красная, то желтая?

– Да. Это еще не все.

Я внимательно посмотрел на Тенуина. Он молчал. Наконец опустил руку под ослабленные завязки на груди бурнуса, достал скрученный и отчасти смятый лист тонкого пергамента.

– Что это? – удивился я.

Тенуин молча протянул мне лист.

– Что это? – настороженно повторил я.

– В Лекарском квартале мы видели личину… девушку, которая рисовала углем.

– Да, Теор что-то такое говорил. – Я с сомнением взял протянутый мне пергамент, но не торопился его раскрывать.

– Судя по всему, рисует она уже много лет. Неспешными, но уверенными штрихами. Один за другим. У нее в ящике лежат старые работы, с которых уже частично осыпался уголь.

– Ты заглянул в этот ящик?

– Да. Она не возражала.

– И взял один из рисунков.

– Как говорит Гром, логика в твоих словах всегда торжествует.

Я развернул пергамент и онемел. Почувствовал, как кожу на затылке стянуло резким холодом.

– Что это?!

– Не знаю. – Тенуин задумчиво облокотился на стол. – Но хотел бы знать.

Из длинных и коротких угольных полосок на куске сердлёного, по краям прошитого белой нитью пергамента складывался на удивление точный, живой портрет. Мужчина лет пятидесяти. У него было мое лицо… Иссушенное, постаревшее, но мое. К тому же обезображенное: от левого виска до подбородка шел рваный, зарубцевавшийся шрам – он оттягивал веко левого глаза, отчего тот был полузакрыт. Бездонная пропасть черных зрачков. Пустынный взгляд беспредельного холода и одиночества. Тот самый, что мелькал в глазах Пилнгара и уже крепче проявлялся в глазах Азгалики. И я не сомневался, что этот взгляд на самом деле принадлежал нарисованному мужчине – так похожему на меня и одновременно мне чужому… Короткая стрижка поредевших волос. Шея и плечи спрятаны под путевым плащом, а под ним – костюм, один из тех, что сейчас висел перед нами на деревянной раме. Сложные узоры из переплетенных нитей, ленточек, кисточек, кожаные ремни и крепления с серебристыми шпеньками. Руки… Я узнал их. На левой кисти – спираль из длинных и коротких полосок с тремя кружками в центре. На правой кисти – перчатка из металла с прожилками узоров. Я с дрожью отстранился от портрета. Услышал, как мне в ухо шепчет обезумевший Орин: «Явился ко мне со своей металлической рукой».

– Что еще она рисует? – Я старался говорить спокойно, но голос выдавал волнение.

– То, что видит. Дома, других личин, озеро – каким оно стало. Хозяйку. Думаю, после нашего ухода наверняка зарисовала кого-нибудь из нас.

– То, что видит…

– И таких портретов этого… человека было много. Я взял один.

– Много…

Голова пульсировала болью. Я устал. Запутался. Слишком много разрозненных, ничем не связанных фактов…

– Быть может, это твой родственник? – предположил Тенуин. – Кто-то, кому принадлежал браслет. Или наследник тех, кому он принадлежал, прежде чем его вывезли из Земель Эрхегорда.

– Нет… Не думаю. Я пошел в мать. Внешне я на отца почти не похож. А браслет и… все это по отцовской линии. Предки мамы из Кенр’д-Альтийских княжеств. Это… на восток от Земель Барнаидора.

– Я знаю.

– Далековато отсюда.

– Да.

– Но… откуда этот человек? Кто он? Почему так похож на меня? И ведь… Эта рука. Я тебе не говорил, но… Помнишь сигву, которая у меня появилась в тумане? Я тогда выставил руку за стенку купола…

– Помню.

– В моих снах у этого человека всякий раз была такая же сигва. Да, это он…

– Ты не говорил, что он тебе снится, – промолвил Тенуин.

«А ведь и правда не говорил». Как не говорил и того, что этот, так похожий на меня, незнакомец привиделся мне в Подземелье Искарута, в землянке Мурдвина. Я отчетливо помнил его сигву на левой кисти. Не говорил и того, что, возможно, именно этот чужестранец три года назад приехал к нам в Кар’ун-Ай выкупить браслет, что я во снах его глазами наблюдал за убийством дедушки и за собственным побегом из отцовской нейлы.

«Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь. Но тебе все равно предстоит его сделать».

Я сдавил ладонями лицо. Окончательно запутался. Не мог отделить явь, сны и видения. Они переплелись слишком крепко. Если б не этот портрет, я бы и дальше уверял себя, что незнакомец лишь плод моих кошмаров, порожденное браслетом наваждение, не более. А теперь…

Тенуин молчал. Ждал, что я продолжу наш разговор. Но говорить мне больше не хотелось. Смяв портрет, я теперь неподвижно смотрел на свои руки. Вспоминал сон этой ночи… Знакомый шершавый сон, преследовавший меня в Лаэрнорском лесу. Зарево горящих домов, Грет-Индит за спиной дедушки. Целиком пронизанное серебристой сетью пространство. Под козырьком черного хода – я с Джаллой на руках. Сестренка прижималась к моей груди, прятала лицо. На этот раз сон не оборвался. Я увидел его до конца. Смерть дедушки – жестокая, медленная. Грет-Индит мог убить его одним ударом, сразу, но предпочел рассечь ему бедро. Потом, усмехнувшись, склонился над дедушкой. Что-то сказал. Я не слышал голоса. Наступил ему грязной подошвой на грудь. Надавил. Плюнул. Рассмеялся, поглядывая на меня, смотрящего чужими глазами. Опять что-то сказал. Не глядя, со всей силы подошвой ударил дедушку по лицу. Замер. И стал в остервенении топтать его голову. Один удар за другим. А я тем временем был уже далеко. Убежал с Джаллой, проклиная себя за то, что ушел от боя. Ненавидя сестру за то, что она жива и заставляет меня самого жить после всего случившегося… Мы с Джаллой скрылись за крепежной стеной гумна, когда ко мне, то есть к незнакомцу, подошел Харкон и сразу четверо наемников. Грет-Индит спросил о чем-то. Я не слышал слов, но знал: он спрашивает, где искать браслет – куда побежал тот, кто его носит. И я поднял руку. С трудом, будто преодолевая сопротивление воздуха, насилу уговаривая себя не выдавать направление своего побега. Вновь увидел обнаженную левую кисть со спиралью темной сигвы. Указал путь к западным воротам. Обманул наемников… Харкон, осклабившись, кивнул и бросился в указанном направлении – в темноту еще не освещенных пожарами улочек. А я вновь почувствовал собственную усмешку.