Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 10
Подземелье Искарута

КУХТИАР

1. Сигва Освобождения, которую в 16 лет наносят на шею, возле родовой сигвы. Знак взросления и выхода из-под родительской опеки, который должен служить напоминанием о долге перед тем, кто тебя вырастил. Наносится только с разрешения старшего родителя. Отсутствие такой сигвы осложняет поступление на гражданскую службу.

2. Обряд нанесения такой сигвы.

3. Путешествие, в которое подросток отправляется после обряда Освобождения.

4. Одно из земных воплощений Акмеона. Чаще всего изображается в виде ворона, вылетающего из гнезда.

«Словник». Подготовлено Высшим южным училищем Артендола

Мы неторопливо шли по тоннелю. Миалинта утверждала, что здесь нам опасаться нечего, но и Теор, и Громбакх внимательно вглядывались в темноту. Тенуин же вовсе затянул капюшон и теперь смотрел через бикуляры. Сейчас, когда мы остались без фаитов, можно было только порадоваться, что под землю туман не проникает. Двойников пришлось оставить в Подземелье Искарута. Мы обещали вернуться за ними при первой возможности, объяснили, что взять их с собой не можем, и оставили на попечение хозяина таверны – заведения грязного, бедного, как и все заведения Искарута, но защищенного от чужих взглядов.

Стены и потолок тоннеля были укреплены каменными стяжками. Здесь оказалось достаточно просторно, чтобы сразу человек десять могли идти в ряд и при этом не задевать друг друга локтями. Пол покрывали каменные плиты. Две широкие колеи были истесаны по кромке – по ним уже несколько веков пускали деревянные тяги, на которых из города к провалу вывозили мусор и прочие отходы. По левой стене встречались почерневшие деревянные двери. Крохотные оконца в них были крепко забраны стальными прутьями. За ними скрывался сточный тоннель, на каменные ложбины которого выводила канализация Багульдина.

На балках были закреплены давно потемневшие латунные стойки для факелов и крюки для светильников. Сейчас они пустовали. С тех пор как город окружила мгла, тоннелем почти перестали пользоваться. Только сточные ложбины продолжали шуметь за перестенком.

Мы шли молча. Каждый держал свой факел, купленный в хозяйнике Подземелья. Пропитанные дешевой огневой солью, они горели слабо, дрожащим голубоватым пламенем. Громбакх изредка подшучивал над Теором, но даже сам не смеялся над своими шутками. После моего разговора с Мурдвином всем явно стало не по себе. Каждому было о чем подумать. А я только жалел, что Миалинта не рассказала мне заранее, кто такой Мурдвин на самом деле. Я бы задал ему совсем другие вопросы. Но, возможно, именно этого опасалась дочь наместника и была по-своему права.

В правой стене тоже встречались двери. В отличие от дверей слева, они были укреплены медными пластинами и открывались только изнутри – снаружи не было ни ручек, ни замочных скважин. В их мутных хрусталиновых окошках с нашим приближением неизменно появлялись лица людей. Кто-то следил за нами. Должно быть, там жили смотрители тоннеля.

Вздохнув, я опять бросил взгляд назад. Мы прошли не больше двух верст. Еще можно было вернуться. Опять спуститься вниз. Добраться до трухлявой двери. Зайти в сырую землянку и вновь поговорить с Мурдвином. Но я знал, что не сделаю этого. Последние слова старика удерживали меня. Нужно было скорее возвращаться в город.

Еще в «Хозяйнике Анаэллы» перед выходом в туман я успел расспросить близнецов-портных о Подземелье Искарута. Узнал, что это – село, построенное в стенах древнего провала. Таких отвесных провалов в Землях Эрхегорда насчитывалось тридцать два. Друг от друга они отличались только шириной: от самого широкого на Юге, окружность которого превышала две версты, до самого узкого в полверсты на Западе.

Эти провалы чаще называли на ворватоильский манер – «калургер»[21]21
  Калургéр с ворватоильского можно перевести как «сон чудовища». Калург – «чудовище».


[Закрыть]. О том, куда они ведут и где заканчиваются, никто не знал. В них скатывали валуны, но ни всплеска, ни грохота не слышали. Немыслимая глубина говорила о природном происхождении, но стены всех калургеров, насколько удавалось спуститься исследователям, были почти гладкими. Да и сами отверстия в земле были в виде ровного круга. Их будто нарочно вырыли, и задолго до прихода ворватоильских переселенцев.

Провал возле Багульдина назвали по имени мятежного наместника, который в Темную эпоху поддержал княжество Айнур, за что и поплатился жизнью – тройственный суд приговорил его к смерти без дополнительных разбирательств. Искарута сбросили в калургер вместе со всеми членами семьи, включая новорожденного сына. Годы спустя до Багульдина дошли слухи, будто тела наместника, его жены и младенца нашли вмерзшими в ледяную скалу Кумаранских гор, всего в сотне верст от Таильской пещеры. Правда это или нет, никто не знал.

Первый калургер был обнаружен еще Энионом Прародителем, дедом Эрхегорда Великого, в годы, когда он шел по следу Предшественников – в надежде найти руины их городов. С тех пор, вплоть до правления Наилтиндора Тихого, провалы прикрывали деревянными конусами, а подходы к ним скрывали от простых людей. Книжники опасались, что на дне калургера спят древние существа – калурги, – рожденные бесчисленные века назад и настолько сильные, что смогли самостоятельно вырыть для себя такие норы. Поговаривали, что именно калурги разграбили и вытоптали поселения Предшественников, что таким гигантским хищникам не страшна сила лигуров. Деревянный колпак был придуман, конечно, не как преграда для обитателей глубин, а как защита от людей – их интерес мог пробудить калургов, если они в самом деле существовали.

В Темную эпоху колпаки всех провалов на Западе были разбиты. Тогда вниз полетели первые валуны.

Их бросали нерлиты – последователи Бауренгорда Темного, мечтавшие найти последнего Предшественника, которого, по их мнению, вывез из Кумаранских гробниц и спрятал сам Эрхегорд Великий. Нерлиты хотели разбудить калургов в надежде, что те уничтожат все пять враждующих княжеств, а с ними и саму ойгурию, осквернившую Зиалантир своими строениями. Несмотря на все их усердие, никто из провалов не вылез.

В Эпоху Преображения калургеров уже не боялись. Старые колпаки давно изгнили и осыпались, а новые строить никто не собирался. Более того, провалы стали использовать как бездонные свалки. Если рядом велась какая-то добыча или просто стоял город, то в калургер общим потоком сбрасывали мусор, отходы, туши зараженных животных, туда же направлялись канализационные стоки и сваливались тела бедняков, родственники которых не могли позволить себе похороны, тела казненных преступников, переносчиков чумы, сильнеса[22]22
  Си́льнес – тяжелое инфекционное заболевание. Смертность: 9 из 10. Проявление: кровоточивость и постепенное высыхание всех слизистых тела, выпадение зубов и волос, слепота. Переносчики: сильнесные комары и некоторые другие кровососущие насекомые.


[Закрыть] и сумасшедших, приговоренных к изгнанию, но не способных покинуть город самостоятельно.

Наконец калургеры заинтересовали бедняков. Провалы отталкивали всякую живность. Возможно, это объяснялось какими-то испарениями, которые поднимались со дна, но были неприметны для человеческого обоняния. В калургеры не залетали ни комары, ни птицы. Звери не подходили к кромке ближе чем на десять локтей. Даже черви не тревожили эту землю. К тому же в провалах было умеренно тепло – и жарким летом, и в студеные зимы.

Все началось с небольших построек на краю. Затем бедняки научились делать навесные жилища с того края калургера, откуда не сливались отходы. Теперь такие селения стали значительно больше. Люди выбивали в земляных стенах комнаты, крепили балки и укладывали на них дощатые настилы. Рыли глубокие тоннели. С каждым годом подземные селения опускались все глубже. В них появлялись свои таверны, мастерские и даже училища. Уровни были соединены лестницами. Теперь сверху было не разглядеть нижних этажей – беднякам там приходилось жить во мраке, позволить себе свечи и масло для светильников они не могли.

Таким было и Подземелье Искарута – признанное законом селение. К этому калургеру вело два подземных тоннеля: от кузен под ратушей Багульдина и от Карнальской каменоломни. И те и другие сбрасывали в провал свои отходы.

– Ты здесь уже была? – спросил я Миалинту, когда мы приблизились к спуску в Подземелье.

Дочь наместника нерешительно посмотрела на меня и прошептала:

– Я знаю, куда идти. И знаю, что здесь ищу. Это главное.

– Значит, была.

Миалинта не стала со мной спорить. Первой пошла на спуск. За ней вереницей последовали остальные.

Стоял третий час от полудня, солнце давно ушло за кромку тумана, но здесь еще было светло – сверху хорошо просматривались первые жилые ярусы. По земляным стенам провала кругами тянулись деревянные пристройки, а в центре этих кругов зияла мрачная бездна. Ее наполняли всевозможные испарения – так дышало подземное селение.

Мы шли по широким сходням. Здесь все выглядело подгнившим, непрочным, поэтому я старался шагать аккуратно, боялся подступить к краю, огороженному хлипкими перилами.

Толстые сваи, горизонтально вбитые в землю и служившие опорой для веранд и мостовых, были выкрашены в синее. На уровнях горели светильники, но их было немного. Желтые призраки, застывшие в таинственном сумраке.

Мы спустились на улицу первого яруса. Шириной – не больше десяти локтей. Некоторые доски проломлены и наспех залатаны неотесанным горбылем. Это не мешало местным жителям вести по улице манников, мягконосов и другой домашний скот. Навоз просто смахивали метлами в бездну. Здесь даже проезжали телеги, запряженные худыми бедняками. Веревочные крепления столбов и свай были расшатаны; мостовая под ногами дрожала, если рядом провозили груженую тачку или заполненную землей конгу. Мне стало не по себе. Казалось, что вся эта деревянная паутина может обрушиться и унести нас во мрак вслед за Искарутом.

Миалинта уверенно шла по улице, обходила торговцев молоком и чистильщиков обуви – они бесплатно обшаркивали старой щеткой ботинки сельчан, выходящих из села или в него возвращавшихся. Из всех наших фаитов только двое прежде бывали в Подземелье, поэтому большинство с удивлением осматривали его устройство. Дочери наместника приходилось оглядываться и поторапливать нас.

Вскоре начались двери, за которыми скрывались сельские дома-землянки, и ответвления в сельские тоннели-переулки – по словам Швика и Шверка, их длина редко превышала двадцать саженей, так как дальше влияние калургера заканчивалось и земля кишела паразитами. Только самые бедные жили в тупиках этих тоннелей.

– Да, в земле всегда хватает пакости! – поморщился Громбакх.

– Один гортанник чего стоит! – согласился Шверк.

– Уф! – Швик с показным отвращением почесал легкую щетину на шее.

– Нашел о чем говорить! – Охотник сплюнул под ноги.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Гортанник.

– Горловой паук.

– О да! – Шверк, улыбнувшись, передернулся. – Мелкий, бесшумный.

– Проползает тебе в рот или в ноздри.

– Чаще в рот.

– Это да.

– И откладывает на стенках гортани яйца. Там и помирает.

– Во сне проглатываешь его и не замечаешь.

– В добрую Гунду! – проворчал Громбакх и стал торопливо смазывать носовые бурки.

Его можно было понять. В Подземелье запахи были не самыми приятными.

– Все начинается с кашля, – продолжали близнецы.

– Да, просто кашляешь. Горло саднит.

– Потом начинается жар. Но легкий, почти незаметный.

– С таким даже к лекарю не ходят.

– Потом в слюне все чаще замечаешь примесь крови.

– Но тоже не страшно. Мало ли что бывает.

– А потом они из своих яиц вылупляются.

– Вылупливаются. Так правильнее.

– Неважно. Важно, что они бегут наружу.

– То есть по языку, по губам.

– О да… То еще представление.

– Чаще всего это ночью бывает. Человек спит, а у него изо рта разбегаются мелкие коричневые паучки.

– Но бывает и днем. Когда с кем-нибудь говоришь.

Близнецы развеселились. Вырвавшись из мглы и оказавшись в жилом селении, пусть даже таком, как Подземелье Искарута, они явно почувствовали себя значительно лучше.

На второй ярус вело несколько переходов: два с пологой лестницей, один с отвесной лестницей и один съездной – для телег и скота. Мы пошли по первой пологой лестнице. Оказавшись у перил, я посмотрел вниз, в пустоту провала, и не смог разглядеть последние ярусы – они терялись в темноте.

Высота у каждой улицы была своя. Между первым и вторым ярусом было чуть больше трех саженей, и в это пространство уместились отдельные навесные веранды крошечных землянок. Они были укрыты тряпичными козырьками, и к ним тянулись узкие лесенки.

По балкам ползали дети. Играли, бросали в бездну щепки. Возле дверей сидели старики. Из завитых черных трубок потягивали смородиновый дым. На противоположной стороне провала я увидел большую освещенную площадку, где толпились люди. Они двигались, а по земляным стенам мельтешили их тени. Присмотревшись, я понял, что это рынок.

Широкие лавки, укрытые серым навесом. Голоса людей звучали глухо, отрывисто. Рынок уходил вглубь стены, в вырубленную и укрепленную столбами пещеру.

На пять или шесть ярусов ниже расположилась площадка поменьше, так же залитая пожухлым красным светом. Люди там смешались со своими тенями, и могло показаться, что это ворочается какое-то одно неуклюжее создание.

Взглянув наверх, я увидел кромку провала. Над ним вздымалась полая колонна мглы, поверх которой лежала синяя плита облачного неба.

В пространство между вторым и третьим ярусом тоже выходили отдельные веранды, но к ним не поднималась ни одна лестница. Я подумал, что эти землянки заброшены, но на одной из веранд увидел девочку – она сидела, свесив ноги над улицей, и равнодушно рассматривала золотоволосых фаитов.

– Здесь тоже появляются двойники? – Я ускорил шаг и вскоре поравнялся с Миалинтой.

– Редко. Очень редко. Жизнь тут, сам видишь, не самая приятная. Бедняки больше думают о том, как выжить. Им и выбирать не из чего. А если и появляются фаиты, то они чаще всего просто кидаются в пропасть.

– Зачем? – удивился я.

– А ты подумай, – улыбнулась Миалинта.

– Понятно… Ну, не только у бедняков такие фаиты.

– О чем ты?

– Я видел, как появился фаит у Сольвина.

– И чего он хотел? Съесть вдвое больше, чем позволяет живот?

– Нет. Двойник хотел его убить. Сразу, как только появился.

– Любопытно… Но это несколько другая история. Хоть и по-своему печальная.

– Согласен. История Лианила, сына наместника, тоже была печальной?

Миалинта с укором посмотрела на меня.

– Вы точно знаете, куда нам идти? – вмешался нагнавший нас Теор.

– Знаю, – кивнула дочь наместника.

– И куда же? – поинтересовался сзади Громбакх.

– Вниз.

– А там…

– Там живет человек, который десять лет назад выпустил первого фаита. Я уже говорила.

– Да, но не говорила, что ты здесь была раньше. – Охотник прищурился. – Не говорила, что точно знаешь, где его искать. Может, даже знаешь, что он нам расскажет?

– Этого никто не знает.

– Но ты надеешься, что он вдруг придумает, как разогнать туман? Или укажет на лигур, который его вызвал?

– Увидим.

– Увидим… – скривился Громбакх. – Что-то я не понимаю. Ты знала о нем. Видела, как в городе появляется все больше двойников. Видела, как стягивается туман. И только сейчас вдруг решила…

– Послушайте… – Миалинта остановилась и обернулась. – Я прошу. Осталось недолго. Мы почти дошли. Просто потерпите.

– Что-то мне совсем расхотелось туда спускаться. – Охотник с подозрением посмотрел в бездну.

– Если вам страшно, можете подождать тут. Всем идти не обязательно.

Громбакх демонстративно закинул на плечо топор:

– Идем. Чем быстрее покончим с этим, тем быстрее вернемся в таверну. Здешним забегаловкам я как-то не доверяю. – Охотник оглядел улицу.

Мы продолжили спуск.

Проходили мимо темных переулков и в раскрытые двери видели жилые комнаты землянок. Люди сидели на полу вокруг чадного огонька единственной свечи. Кто-то шил одежду, другие латали подметки. Варили что-то в широких черных котлах на глухом огне, затачивали ножи. Тихо бормотали, перешептывались. Были и те, кто просто лежал на циновке, не то в дреме, не то в болезни. Заметив нас, бедняки затихали. Иногда выходили посмотреть, как мы спускаемся на очередной ярус.

Небо отдалилось, горло пропасти сузилось, и все улицы стали совсем темными. Несколько раз я вздрагивал, натыкаясь на людей, – они были грязные, одетые в серое и поэтому сливались с балками и столбами. Худые, понурые, они молча косились на чужаков.

Все чаще попадались землянки без дверей. Жилые помещения перемежались рабочими. В тесных мастерских невидимые мне фигуры накачивали пышущий горн. Слышался лязг металла и отдаленные не то скрипы, не то вскрики.

Так как в пропасть летели мусор, объедки, содержимое туалетных горшков, то и каждый новый ярус оказывался все более грязным, смердящим. Грязь и отходы, сброшенные сверху, рассыпались, расплескивались, залетали на доски улиц, облепляли сваи.

– Лианил всегда был любопытным мальчиком, – неожиданно проговорила Миалинта. – Единственный ребенок в семье наместника. В одиннадцать лет ему уже многое разрешали. Он свободно ходил по резиденции, бывал в библиотеке и хранилище. Тирхствин даже пускал его на заседания Совета. Общительный, добрый мальчик.

Девушка внимательно смотрела на дощатую улицу, по которой мы шли. Обходила трещины и грязь. Следила за каждым шагом. На меня даже не смотрела, будто решила просто рассказать о своем брате вслух, в пустоту, ни к кому не обращаясь лично. При этом говорила сухо, принуждая себя к каждому слову – в голосе слышалась дрожь. Я и не думал, что наш разговор приведет к такой важной и болезненной для Миалинты теме.

– Послушай… – Я бережно коснулся ее плеча. – Не обязательно об этом говорить.

– Обязательно. – Дочь наместника качнула головой и, все так же глядя под ноги, пояснила: – Я не просто так рассказываю. Хочу, чтобы ты кое-что знал. Быть может, тебе удастся мне объяснить.

– Объяснить? Что?

– Я ведь тоже отчасти виновата в том, что сейчас творится в городе. Один неверный шаг…

– О чем ты?

– Лианил сразу признал во мне сестру. – Миалинта будто не слышала моих вопросов. – Я помогала ему с занятиями. Описывала Южные Земли, южан, их восстание, Сортондил и Саарминское ущелье… Лианилу нравились эти истории. Мы договорились, что на его кухтиар вместе отправимся путешествовать[23]23
  В богатых семьях принято отправлять подростка, достигшего совершеннолетия и получившего кухтиар, в годовое путешествие, после которого он, возвратившись, может приступить к обучению в одном из высших училищ.


[Закрыть]. Свой кухтиар я должна была получить через полгода.

Все было хорошо. Я могла только радоваться такой семье. Но ни на минуту не забывала о смерти отца. Приемыш. Подкидыш. Чужак. Я по-своему завидовала Лианилу. Он не видел войны, крови. У него были настоящие родители. С первых дней жил в тихом горном Багульдине с его каменными улочками и запахом из пекарен по утрам.

А потом Лианил вдруг замкнулся. Только сидел в своей спальне. Смотрел в окно. Даже не шевелился. Мне становилось не по себе, когда я за ним наблюдала. Сидит, свесив ноги, и за целый час даже не покачнется, не вздрогнет…

Лекари подумали, что он заболел. Стали отпаивать его настойками. Лианил покорно пил. Никому не перечил. – Миалинта тяжело вздохнула. – А потом признался мне, что не выходит из спальни, потому что в коридоре все залито кровью. Я… Мне ведь было пятнадцать. Я не понимала. Сказала ему, что никакой крови нет.

«Нет. И не будет». – Он улыбнулся и полоснул себя ножом по руке. Вот так. – Дочь наместника показала пальцем на своем предплечье. – Я не успела его остановить. Подбежала… Крови не было. Порез остался, но он был пустой. Внутри – белая мякоть. И она на моих глазах стала затягиваться. Мне стало страшно.

«Только ты поможешь, – прошептал Лианил. – Ты уведешь меня отсюда. Другие не поймут. И сделают хуже. А крови не будет. Ее и не было никогда. Она там – в коридоре. На всех перилах. На всех лесенках. И ее уже не отмыть».

Я испугалась. Отец всегда учил помогать тем, кто мне доверился. А я подвела Лианила… На словах я искренне сочувствовала брату, но внутри в одно мгновение – крохотное, ничтожное, но такое омрачающее мгновение – пронеслась мысль: «Вот и тебе досталось. Вот и ты страдаешь».

А потом я сделала главную ошибку. Поторопилась. Не подумала. Рассказала Тирхствину о том, как Лианил порезал себя, что при этом сказал. Ведь я понимала, что этими словами убиваю его. Черноит в семье наместника… Да, он стал черноитом. Худшее, что может случиться с ребенком.

После того дня все изменилось. Я могла… могла забрать брата, уехать с ним. Спрятать его ото всех. Да, я бы осталась без кухтиара, но у меня было достаточно золотых и серебряных залогов, чтобы никогда об этом не думать… В конце концов, я могла первым делом пойти к матери Лианила. Она бы сама согласилась спрятать сына. Укрыть его от любого преследования. У нее были связи, родственники. А я пошла к Тирхствину… Догадывалась, что убиваю брата этим выбором, но все равно пошла.

Наместник хотел защитить Клеантию, свою жену. Понимал, что сын-черноит сделает их жизнь невыносимой. Слухи, пересуды, домыслы. И вечная тоска по единственному ребенку, который… Прости, мне трудно все это вспоминать.

Миалинта тревожно всматривалась в полумрак впереди. Мне показалось, что в ее глазах блестят слезы. Помолчав, она продолжила:

– Тирхствин отдал Лианила книжникам Оридора. Сказал, что там его будут лечить, но, конечно, понимал, что на самом деле – ставить опыты. Зато никогда не выпустят. Спрячут в недрах своей Мирты. Клеантия такую заботу не оценила. Она сделала все, чтобы вернуть сына, – что бы к тому времени книжники с ним ни сделали. Не смогла.

Тирхствин боялся, что жена и дальше будет ездить к наместнику Оридора, что решится на посещение Вер-Гориндора. Запер ее. Отпаивал успокаивающими настойками. А Клеантия… уловила момент, когда за ней никто не наблюдал…

Пойми, – Миалинта посмотрела на меня, – мой выбор тогда повлиял на все. После того как нашли окровавленное тело Клеантии, Тирхствин стал сам не свой. Лишился сына, жены… Я не могла его утешить. Он постепенно выпускал власть из рук. Орин возглавил Городской совет. Принялся скупать здания. Да и Зельгард стал себе больше позволять. Если б рядом была Клеантия, может, Тирхствин помешал бы истреблению фаитов…

Как видишь, тут есть и моя вина. Но это… Я ведь о другом хотела сказать. Лианил. В последние дни он иногда рисовал. У него в спальне были мелки, цветные карандаши… Так вот, он рисовал дерево. То есть я думала, что это дерево. Прямой ствол, от которого отходили толстые ветки. Каждая ветка прерывалась двойным кольцом – один в другом – и потом продолжалась длинным, тонким прутиком. Тебе это ничего не напоминает?

– Не знаю. – Я пожал плечами.

– Дерево и ветки были черными.

– Наша дорога? – неуверенно спросил я.

Миалинта тихо кивнула.

– А кольца, – предположил я, – это колодцы? Два кольца – один в другом: колодец на площадке черного стекла.

– Да.

– И эти узкие тропки с трещотками.

– Да. И ведь самое смешное, что брат в центре этих колец рисовал желтое пятно. Свечение, которое ты видел. – Дочь наместника, перейдя на очередную пологую лестницу, опять посмотрела на меня.

– А чем заканчивались тонкие прутья на этом дереве?

– Ничем. Они были бесконечно длинными. Переходили с листов бумаги на стол, на стену. Лианил вел их, пока его не останавливали. Он бы так всю спальню превратил в паутины из тонких полосок, начинающихся от черного дерева. Точнее, от колодцев. Любопытно, правда?

Мы спустились на очередной ярус и оказались у входа в большую землянку.

– Кажется, мы нашли достойное место для нашего охотника, – прошептал Теор, разглядев надпись на табличке.

Это была харчевня «Калург». Изнутри тянуло плесенью и жареными овощами. За низкими черными столами на лавках сидели сельчане с темными лицами, одетые в серые и, кажется, рваные одежды. Ели тихо, без разговоров. На люстре горел десяток коптящих свечей, пол был земляным.

– Уверен, тут подают замечательную болотную похлебку, – продолжал настаивать Теор.

Громбакх, настороженно оглядываясь, не отвечал. Не опускал с плеча топор. Внимательно присматривался, если замечал поблизости движение.

Будто вынужденные вновь спрятаться под куполом ясности, мы двинулись дальше, едва не наступая друг другу на пятки. Никому не хотелось отстать и пусть на мгновение оказаться тут в одиночестве.

В стенах провала все чаще виднелись скальные выходы. Высокие глыбы, гладко обтесанные тем, кто в древности создал этот калургер.

Нам предстоял спуск на самые нижние – гиблые ярусы. Они начинались сразу после больших, укрепленных камнем ответвлений, – это были выходы двух тоннелей: от кузен Багульдина и Карнальской каменоломни.

Здесь решили на время расстаться с фаитами. Идти всем вместе не было никакой нужды, да и прогнившие балки на гиблых ярусах не вызывали доверия – не хотелось лишний раз испытывать их прочность. Двойники под руководством Теора, Швика и Шверка остались у входа в тоннель, по которому нам предстояло вернуться в город.

Дальше мы отправились вчетвером.

На этом ярусе под тоннелями еще встречались ивовые клетки с аольными бабочками – светящимися в темноте созданиями, которые реагировали на движение: вспыхивали и начинали менять цвет, если кто-то проходил рядом или просто издавал громкие звуки. На ярусе ниже не было даже их. Пришлось зажечь факелы.

Свет факелов выхватывал засыпанные мусором прогнившие мостовые, балки и перемычки, сидевших в землянках или стоявших на улице людей. Бледно-синие пятна на их лицах, язвы на носу и губах говорили о страшном голоде – жителям этих ярусов приходилось питаться корнем синегола, который иначе называют хлебом бедняков.

– Мы почти добрались, – прошептала Миалинта.

– До дна? – хмыкнул охотник.

Нас сопровождали скрипы и шорохи, и я не знал, идет ли кто-то по нашим следам, или это дрожит одряхлевшая махина Подземелья. Я видел лишь на несколько шагов вперед в этом чудовищном лабиринте из досок, перекладин и рваных тряпок. Из темноты выглядывали обвалившиеся навесы – широкие гнилые лоскуты безжизненно свисали над мостовой. Всюду дрожали переплетения теней. Факелы бросали красные отсветы на земляную стену, заколоченные двери.

Посмотрел наверх, на далекий просвет внешнего мира. Представил, как мы спустимся на такую глубину, что не будет видно неба; оно так и не вернется, сколько бы мы ни поднимались назад, а кругом будут только гиблые, всеми оставленные помосты. Такие мысли пугали. И лишь огонь факелов подбадривал идти дальше.

Миалинта выводила нас к обвалам – прогнившие балки здесь не выдерживали тяжести мостовых и, треснув, обрушивались на нижний ярус. Приходилось идти вдоль стен по уцелевшей кромке. Несколько раз мы возвращались из тупика, чтобы обойти весь ярус с другой стороны.

Иногда обвалы нужно было одолевать по перекинутым через них доскам. Они вздрагивали, трещали. Громбакх сдавленно ворчал:

– Акробат умник. Сидит себе… А мы тут по жердочкам ползаем… Я вам что, макака краснозельская, чтоб тут выплясывать?

Осторожно приблизившись к ограде и посмотрев вниз, я увидел, что мы почти добрались до последнего яруса. Под ним угадывались очертания отдельных землянок, соединенных только веревочными лестницами. По словам Миалинты, такая паутина из одиночных крохотных жилищ уводила вниз еще на сотню саженей, а быть может, и глубже. Туда не добирались ни солнечный свет, ни стражники, ни преступники. Свобода темноты и отшельничества. Жившие там люди пили дождевую воду, ели землю и все, что удавалось из нее выкопать. Наверх они поднимались очень редко.

– Бездники. Про них всякое говорят, – прошептала дочь наместника. – Будто они роют в земле ступени. Выбивают их в камне, укрепляют досками, ведут спиралью вниз. Уверены, что однажды доберутся до следов того, кто создал этот калургер.

Я слушал Миалинту, а сам всматривался в бездну. Мне казалось, что я улавливаю какое-то движение. Будто мрак клубился, ворочался в себе. Чем дольше я глядел, тем тяжелее и неповоротливее становилось мое тело. Немеющими пальцами я цеплялся за грязные, шаткие перила, а меня влекло вглубь. Будто затягивало туда ветром. Бездонная тьма…

Безумная мысль, но мне хотелось вымазаться в земле, привязать к балке последнего яруса прочную легкую веревку, как у Иодиса, и спуститься по ней насколько хватит длины и, вцепившись в самый ее конец, повиснуть во мраке на вытянутых руках. И висеть так над бездной до тех пор, пока тело не сведет судорогой. А потом разжать пальцы и падать. Бесконечно долго падать. Так, чтоб вскоре уже и не знать, падаешь ты или давно умер.

– Идем. – Миалинта потянула меня за руку.

Вздрогнув, я очнулся и понял, что стоял с закрытыми глазами.

– Да, идем…

Мы неспешно спустились по лестнице и оказались на перекошенной улице последнего яруса. От наших шагов по доскам заструилась земля, шелестела, устремлялась к обвалившимся ограждениям и беззвучно осыпалась в пустоту.

– Меня одного смущает, что дочь наместника знает такие места? – тихо спросил Громбакх, когда Миалинта опередила нас на несколько шагов.

– Не стоит с ней ругаться. Обидится и оставит тебя тут одного, – слабо улыбнулся я.

– Ругаться? Да тут от одного громкого слова все обвалится!

Миалинта остановилась у входа в одну из землянок. Ее, в отличие от большинства землянок гиблых ярусов, прикрывала дверь – почерневшая, опаршивевшая и местами, словно струпьями, покрытая гнилью. Казалось, стоит дернуть за ручку, и вся дверь осыплется коричневато-серой трухой.

– Нам сюда. – Девушка протянула руку.

Дверь, как ни странно, не развалилась, но поддалась с большим трудом. Громбакх, цепляясь за створку, помог ее отворить. В проем пролился слабый желтый свет.