Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 332 (всего у книги 332 страниц)

– Да, мы с ней действительно были неплохо знакомы…

Слегка прищурившись, Джулия Уэйнрайт спросила резко:

– Когда вы виделись с потерпевшей в последний раз?..

Кейт Тиммонс, немного поразмыслив, ответил:

– Кажется, тринадцатого…

– За день до случившегося?..

Он кивнул в ответ.

– Да.

– Стало быть, – сказала Джулия, – стало быть, потерпевшая Лилиан Лайт могла сказать вам то же самое, что написала или… или не написала в том письме и при встрече?..

Кейту ничего не оставалось, как согласиться с этим утверждением.

– Да, могла… Никогда бы не мог подумать, – добавил он задумчиво, – что она окажется способной на такое… На такую низость.

Коротко кивнув в ответ, Уэйнрайт согласилась с окружным прокурором:

– Вот именно…

Обернувшись к Джакоби, который сделался белее мела, она продолжила:

– Однако Лили Лайт предпочла написать письмо на имя господина окружного прокурора, понимая, что только письмо, адресованное в прокуратуру, может иметь силу настоящего документа… Конечно же, письмо опустили в почтовый ящик именно вы – об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что на почтовом штемпеле стоит номер, который указывает, что оно было опущено в почтовый ящик в районе Хилтон–стрит – поблизости от вашего офиса. И, уж, конечно же, вы сделали грубейший прокол, когда не ликвидировали ни дискету с текстом этого письма, ни сам текст, записанный в ваш компьютер…

Последнее предложение Джулия произнесла, стараясь не смотреть на Джакоби.

Генри, помотав головой так, будто бы воротник рубашки сильно натирал ему шею, произнес, обращаясь не к Уэйнрайт, а исключительно к судье:

– Ваша честь, все, что рассказала адвокат, было бы очень интересно для меня, однако только лишь при одном условии…

Сказав, он сделал выжидательную паузу. Джаггер, очень внимательно посмотрев на него, поинтересовался:

– При каком же?..

– Если бы мисс Джулия Уэйнрайт сумела бы доказать всем, что я действительно был знаком с потерпевшей Лили Лайт…

Джаггер напомнил:

– Но ведь это самое вы говорили на одном из предыдущих судебных слушаний! Вы давали присягу, что будете говорить правду и ничего кроме правды!.. Вы, вы сказали, что вас с мисс Лайт связывали исключительно дружеские отношения!.. И этому есть многочисленные свидетели… Кстати, мистер Джакоби, ваши показания запротоколированы, там стоит ваша подпись, не так ли?..

Джакоби пожал плечами.

– Ну и что – мало ли где еще может стоять моя подпись?..

Нахмурившись, окружной судья Джаггер очень сухо произнес:

– Стало быть, мистер Джакоби, вы дали ложные показания?..

Джакоби кивнул.

– Да. – Поразмыслив некоторое время, он сказал более твердо: – Да, тогда я действительно давал ложные показания…

По залу пронесся ропот недоумения. Джаггер спросил:

– Что же заставило вас пойти на этот во всех отношениях рискованный поступок?..

Разумеется, Джакоби не нашел, что ответить, и потому воспользовался своим правом молчания.

– Не хотите отвечать на вопросы суда – ваше право, – резюмировал Мэл Джаггер.

«Ага, – подумала Джулия, – теперь понятно, какую тактику он изберет: гораздо проще отказаться от своих предыдущих показаний, заявив, что они ложные, и отвечать только за это, косвенно подтвердить, что все, что я только что сказала – правда…»

Джакоби вдруг произнес:

– Впрочем, – он едва заметно улыбнулся, – впрочем, ваша честь, для того, чтобы опровергнуть мои показания, нужно, как вам хорошо известно, как минимум два свидетеля, которые бы подтвердили сам факт моего знакомства с потерпевшей, Лилиан Лайт…

Неожиданно послышался голос Кейта:

– Я могу это сделать… Я могу подтвердить факт их знакомства.

Однако Джакоби поспешно возразил:

– Ваша честь, я протестую… Дело в том, что ни обвинение, ни защита не могут выступать на судебных процессах, в которых непосредственно участвуют в качестве свидетелей…

– Но ведь есть косвенные доказательства, – начала было Джулия. – Есть дискета с письмом Лили Лайт, найденная в выдвижном ящике вашего письменного стола, есть текст, набранный за вашим компьютером…

– Да, косвенные, но не прямые, – быстро парировал Джакоби.

Неожиданно откуда‑то из последних рядов зала послышалось:

– Я могу это доказать.

Взоры всех присутствующих в зале обратились в ту сторону.

Неуклюже поднявшись со своего места, из предпоследнего ряда вышел Гарри Брэфорд.

– Я могу это доказать…

Судья Джаггер, с недоумением посмотрев на нового свидетеля, произнес:

– Прошу вас, молодой человек… Прошу прощения, как ваше имя?..

– Брэфорд. Гарри Брэфорд.

– Стало быть, вы согласны выступить свидетелем на этом процессе?..

Гарри кивнул.

– Да, ваша честь…

Брэфорд, несмело пройдя на место для свидетелей, после обычных в подобных случаях юридических формальностей, начал так:

– Ваша честь, дело в том, что мистера Джакоби, – он, не глядя на свидетеля, кивнул в его сторону, – я знаю достаточно неплохо…

Гарри очень волновался – запинался, путался в выражениях. Он то и дело смотрел на Джулию, словно ища у нее поддержки.

Та только улыбалась ему…

Наконец, совладев с волнением, Гарри довольно подробно и обстоятельно рассказал об истории своего знакомства с Джакоби, о жульнических лотереях последнего, о том своем визите в его дом…

Он рассказал все или почти все, что в свое время рассказал Джулии.

Правда, будучи до крайности целомудренным в выражениях, он все‑таки постеснялся сказать, что видел Лили Лайт обнаженной, заметив только, что «внешний вид пострадавшей навел его на мысли о том, что их взаимоотношения с мистером Джакоби носили не только деловой и не только дружеский характер».

Слушатели восприняли это заявление, как и должно – смехом и рукоплесканиями.

Да, теперь Джакоби был обложен со всех сторон – крыть ему было абсолютно нечем…

Он был растерян настолько, что даже не исполнил своей угрозы – не заявил, что свидетель Гарри Брэфорд дает эти показания только потому, что является любовником Джулии Уэйнрайт и, стало быть, в некотором роде – лицо заинтересованное…

Джаггер был в явной растерянности – сняв очки, он принялся бесцельно вертеть их в руках. Немного посовещавшись со своими помощниками, он объявил пятнадцатиминутный перерыв…

После перерыва слушание возобновилось – на этот раз окружной судья Джаггер выглядел очень собранным и решительным – видимо, посовещавшись в перерыве со своими помощниками, он выработал план дальнейшего ведения этого судебного слушания.

Поднявшись со своего места, он позвонил в колокольчик и сказал:

– Попрошу тишины.

Шум в зале тотчас умолк.

Окружной судья Джаггер произнес очень официальным тоном:

– Ознакомившись с новыми, ранее неизвестными ни суду, ни следствию обстоятельствами дела, – произнес он, – суд признал необходимым возбудить уголовное дело против мистера Генри Джакоби, – он кивнул в сторону главы фирмы «Джакоби и К» – по подозрению последнего в попытке шантажа мистера Мейсона Кэпвелла и попытке вымогательства у того же мистера Кэпвелла, в клевете, в сознательной фальсификации документов, в даче заведомо ложных показаний, а также, – Джаггер внимательно посмотрел на Джулию, – в оскорблении суда.

В зале раздались аплодисменты – сперва жидкие, они становились все громче и громче.

После чего жюри присяжных удалилось на совещание в специальную комнату…

Джулия ощутила какую‑то необычайную сухость во рту – язык тяжело ворочался, словно это был комок наждачной бумаги.

Боже, но почему же она теперь так сильно начала волноваться?..

Теперь, когда необходимые улики, наконец‑то, представлены суду, и даже более того – свидетельские показания Гарри Брэфорда, на которые она и не рассчитывала, появились как раз в то время, когда нужны были более всего…

Спокойно, Джулия!..

Нет причин для беспокойства…

И хотя она знала, какое именно решение примет жюри присяжных, она почему‑то волновалась все больше и больше – она не волновалась так даже на своем первом судебном заседании после того, как получила лицензию на юридическую практику… Спокойно…

Наконец, в зале появились судебные исполнители и, самое главное – присяжные.

Шум сразу же стих – все присутствующие превратились в слух, зная, что сейчас произойдет кульминационный момент заседания.

Один из присяжных, пройдя к специальному месту, произнес, обращаясь к судье:

– Ваша честь, жюри присяжных пришло к единогласному выводу, что подозреваемый, мистер Мейсон Кэпвелл невиновен в попытке преднамеренного убийства потерпевшей Лилиан Лайт. Аргументы, предоставленные защитой, показались для нас столь серьезными, что мы рекомендуем прекратить это уголовное дело за отсутствием состава преступления.

После этой фразы в зале раздались негромкие аплодисменты.

Джулия, раскрасневшаяся от счастья, поднялась со своего места и с улыбкой поклонилась всем, как актер после удачного выступления – она‑то прекрасно понимала, что аплодисменты предназначаются для нее…

Необходимые формальности заняли несколько минут – и Мейсон Кэпвелл из подозреваемого в тяжелом убийстве вновь превратился в порядочного и уважаемого гражданина Санта–Барбары…

Когда Джаггер объявил, что слушание закрыто, Мейсон, подойдя к Джулии, при всех обнял ее за плечи и сильно поцеловал…

Заседание окончилось, и публика, обсуждая последние подробности, стала расходиться.

К Джулии, пробираясь сквозь густую толпу, подошел Гарри. Уэйнрайт в это время стояла на коридоре в обществе членов семьи Кэпвеллов, принимая многочисленные поздравления.

– Джулия?.. Она обернулась.

– А, это ты, Гарри… Ну, спасибо тебе…

Тот опустил голову.

– Спасибо тебе, Гарри…

– Не за что…

По его многозначительному виду Уэйнрайт поняла, что он очень хочет поговорить.

Улыбнувшись – улыбка предназначалась СиСи – Джулия произнесла:

– Простите, я на минуточку… Тот обернулся.

– Куда?..

Улыбнувшись, она ответила:

– Я же не могу оставить без благодарности этого вот молодого человека…

После чего, взяв Гарри под руку, вышла с ним на ступеньки здания суда.

Посмотрев на своего бывшего возлюбленного, Уэйнрайт сказала:

– Честно говоря, я никак не ожидала… Не ожидала такого.

Джулия в этот момент подумала, что теперь Брэфорд непременно должен сказать что‑нибудь такое, пошло–сакраментальное, вроде «это был мой долг», или же «я поступил, как велела мне моя совесть», но он по–прежнему молчал.

– Не думала, – продолжила Джулия с улыбкой, – что ты… – с ее языка уже готова была слететь фраза: «Что ты окажешься более смелым, чем я предполагала», однако в самый последний момент она подумала, что такое предложение прозвучит со скрытой издевкой, и таким образом она невольно обидит этого молодого человека, а это с ее стороны будет не только невежливо, но и более чем несправедливо – учитывая то, что он сделал для нее и для Мейсона сегодня, и потому Джулия изменила первоначальную формулировку, сказав: – Не думала, что ты не побоишься угроз этого проходимца, – и она кивнула в сторону окон зала судебных заседаний – туда, где несколько минут назад еще разыгрывалась судьба Мейсона Кэпвелла.

Наконец Гарри, подняв на нее взгляд, тихо–тихо произнес:

– Я сделал это не для того, чтобы услышать твою похвалу…

– Для чего же?..

– Для кого, – поправил он ее.

– Для кого, для чего – какая, собственно говоря, разница?.. Так зачем же – для торжества справедливости?..

– Нет…

– Для Кэпвелла?..

Он отрицательно покачал головой и, потупившись, произнес:

– Я сделал это не для Мейсона… Нет, если ты думаешь, что для него, то очень сильно ошибаешься…

И хотя Уэйнрайт уже прекрасно знала, что теперь скажет Брэфорд, она все‑таки спросила:

– Тогда – для кого же?..

Тяжело вздохнув, Брэфорд произнес:

– Разве ты сама этого не понимаешь, Джулия?.. Я ведь тебе об этом говорил уже…

– Для меня?..

Едва заметно кивнув, Гарри ответил:

– Да…

– Но почему?.. Почему ты сделал это, Гарри? Скажи мне!..

– Потому что я обещал тебе…

Джулия возразила со всей поспешностью, на какую только была способна:

– Но ведь при прошлой нашей встрече ты отказался давать показания!.. Вспомни!.. Я, честно говоря, и не рассчитывала… Я никак не рассчитывала, что ты, Гарри, выступишь сегодня.

Брэфорд при этом упоминании виновато опустил голову и произнес:

– Да… Мне очень стыдно вспоминать тот разговор, Джулия…

– Тогда зачем вспоминать?..

С минуту помолчав, Гарри произнес совершенно неожиданно для нее:

– Я люблю тебя… Да, Джулия, я действительно люблю тебя, я… – Он говорил очень путано и сбивчиво; язык его заплетался от волнения. – Я не могу без тебя, только теперь я по–настоящему понял это…

В этот момент Брэфорд был готов просто расплакаться…

Джулия, посмотрев на него с какими‑то материнскими чувствами, произнесла:

– Не надо…

Да, она по–прежнему испытывала к нему симпатии и некое подобие любви – но это не была любовь женщины к мужчине, это была какая‑то материнская привязанность – и не более того…

– Я люблю тебя, – повторил Гарри тихо, но уже более отчетливо.

Тяжело вздохнув, Уэйнрайт произнесла:

– Поздно, Гарри…

Тот, подняв на нее немигающие испуганные глаза спросил:

– Что – поздно?..

– Я уже никогда не стану твоей… Я смогу принадлежать только одному мужчине…

На глаза Брэфорда навернулись слезы – он даже не пытался скрыть их…

В этот момент Джулии стало нестерпимо жаль его – она готова была прижать его к своей груди и жалеть, гладить, ласкать, как маленького мальчика…

– Джулия, но я… Она перебила его:

– Нет, Гарри, нет…

– Но почему, почему?..

– Это невозможно…

– Джулия…

– Нет.

В этот момент на крыльце появился Мейсон – вид у него был озабоченный и встревоженный, он явно искал кого‑то глазами…

Джулия, подняв руку, помахала Кэпвеллу.

– Я тут!.. Обожди минутку, сейчас поговорю кое о чем и вернусь…

Тот, успокоившись, кивнул.

– Хорошо, дорогая…

И Гарри все понял.

Пробормотав какие‑то слова на прощание, он развернулся и пошел прочь.

Джулия не стала его удерживать – это было бы жестоко с ее стороны.

Глядя в спину удаляющемуся молодому человеку, она подумала: «У него будет еще достаточно времени, чтобы повзрослеть…»

Улыбнувшись своим мыслям, она пошла к стоявшему неподалеку Мейсону.

Взяв его под руку, она спросила:

– Ты что – ревнуешь меня к нему?..

Он отвернулся и произнес:

– Нет…

«Все‑таки, наверное, немножко ревнует, – подумала Джулия, – и это вполне объяснимо: каждый мужчина ревнует женщину к ее прошлому…»

И, чтобы перевести разговор на другую тему, она спросила:

– Скажи… А ты бы, на месте Гарри, смог бы выступить на суде не для своей любимой, а для какого‑то другого человека?.. Ну, для того, с которым его возлюбленная теперь…

С минутку поразмыслив, Кэпвелл нехотя, как показалось Уэйнрайт, ответил:

– Я бы выступил, но только для самого себя. Для своей совести…

Джулия, поцеловав его в щеку, прошептала:

– Я давно не говорила тебе одной очень важной вещи…

Тот повернул голову.

– Чего же?

– Того, что я люблю тебя…

Прошло несколько дней.

Джулия и Мейсон, желая отдохнуть от переживаний, навалившихся на них за последние две недели, отправились отдыхать.

Сперва Джулия была категорически против – у нее оставалось много дел в Санта–Барбаре, где предстояло выступить свидетелем по процессу Джакоби, который обещал быть не менее бурным, чем дело Мейсона, однако Кэпвелл проявил завидное упорство, чтобы уговорить ее изменить свое решение.

Его отец, СиСи Кэпвелл, на радостях подарил сыну тот самый залог в полмиллиона долларов, который в свое время внес за него, на отдых и развлечения.

Впрочем, что значили для Кэпвелла–старшего какие‑то полмиллиона долларов?..

Он‑то прекрасно знал, что Мейсон отправится отдыхать не один…

Мейсон сперва всячески отказывался брать их, но потом, передумав, согласился – просто ему так не хотелось огорчать своим отказом отца, перед которым он чувствовал себя виноватым…

Сперва Кэпвелл–младший думал отправиться куда‑нибудь во Флориду или на Багамские острова, чтобы под знойным южным солнцем со вкусом потратить столь неожиданно свалившиеся на него огромные деньги, но Джулия быстро отговорила его от этой затеи.

– Неужели тебе еще не надоела эта жара?.. – спросила она Мейсона. – Я бы предпочла увидеть сейчас что‑нибудь такое… Зимнее…

Чтобы угодить своей возлюбленной, Кэпвелл решил отправиться с ней в северную часть Канады, на хороший зимний курорт в горы, где когда‑то он отдыхал еще будучи студентом. Впрочем, ему было совершенно все равно, куда ехать – только бы Джулия была рядом с ним…

Незадолго до отъезда он, краснея и очень смущаясь, неожиданно завел с ней речь о ее гонораре за судебный процесс.

По всему было заметно, что при этом разговоре Мейсон испытывал огромные неудобства – он не мог поднять на Джулию взгляда…

Та, спокойно выслушав своего недавнего подзащитного, спросила:

– Нет, ты это серьезно?.. Тот смущенно опустил голову.

– Мне очень неудобно говорить тебе обо всем этом, Джулия…

– Насчет гонорара?..

Он кивнул.

– Ну да…

Джулия, посмотрев на него, поинтересовалась:

– Ты что – действительно хочешь предложить мне деньги, Мейсон?.. Ты действительно хочешь дать мне деньги?..

Ему показалось, что в голосе Уэйнрайт послышался испуг – наверняка она подумала, что, предлагая ей деньги, Кэпвелл хочет просто отделаться от нее…

– Каждый труд должен быть оплачен, – тихо произнес Мейсон.

Однако фраза эта прозвучала очень уклончиво – Джулия, которая всегда отдавала предпочтение конкретному изложению мыслей, ожидала иного.

– Нет, неужели ты серьезно хочешь предложить мне деньги?..

Мейсон ответил очень неопределенно:

– Я хочу предложить тебе гонорар… Ведь ни один адвокат не работает без гонорара…

Джулия, поднявшись со своего места, подошла к своему возлюбленному и, усевшись рядом, нежно приобняла его за шею.

– Свой гонорар, Мейсон, я уже давно получила, – произнесла она. – Самый большой гонорар за всю свою жизнь… Хотя, – она улыбнулась своим мыслям, – хотя я работала не ради него…

Несколько недель, проведенные в северной Канаде, стали для них незабываемыми – они вспоминали их потом не один год…

Они поселились в небольшом деревянном коттеджике на лесистом склоне горы. Прогулки на свежем воздухе, горные лыжи, тихие и спокойные вечера у камина – что может быть лучше?..

Однажды Джулия спросила его – что он собирается делать, когда вернется в Санта–Барбару?

Тот ответил:

– Во всяком случае, в прокуратуру я больше никогда не вернусь…

Этот ответ несколько озадачил Уэйнрайт, и потому она поспешила уточнить:

– Почему же?..

– Понимаешь ли, – начал Кэпвелл, – суд, прокуратура – инструменты насилия, а я абсолютно не хочу им служить.

– Служить насилию?..

Он кивнул.

– Да…

– Но разве в прокуратуре невозможно служить справедливости?..

Мейсон отрицательно покачал головой.

– Нет…

– Разве там нельзя утверждать идеалы правосудия, Мейсон?..

– Нет…

– Но почему?.. Вздохнув, Кэпвелл произнес:

– Я очень долго думал над этим. Нельзя утверждать высшие интересы справедливости посредством силы… Нельзя служить добру через насилие. Насилие – самое страшное зло, Джулия. Одна из главных причин бедствий людей – это ложное представление о том, что одни люди могут улучшать жизнь других людей при помощи насилия. Заблуждение о том, что одни люди могут силой заставлять других людей жить или по своей воле, или по воле государства, которому они служат, произошло не оттого, что кто‑то придумал этот обман, а оттого, что люди, отдаваясь своим страстям, начали насиловать волю других люден и потом уже придумали всему этому оправдание. Да, – продолжал Мейсон, – люди видят, что в их жизни что‑то нехорошо и что надо что‑то улучшить. А улучшить любой человек может только то, что в его власти – самого себя. Но для того, чтобы человек смог улучшить самого себя, он должен прежде всего признать, что он – плох и несовершенен, а признаваться себе в этом не всегда хочется. И потому люди начинают обращать свое внимание не на то, что в их власти, не на себя, а на те внешние условия, которые не в их власти и изменение которых так же мало может улучшить положение людей, как взбалтывание какой‑нибудь жидкости и переливание ее из одного сосуда в другой не сможет изменить ее качества. Те, кто служит государству, думают, что насилием можно заставить жить людей доброй жизнью. Однако они первые этим самым насилием показывают пример неправедной жизни. Люди, находясь в грязи, вместо того, чтобы выбраться из нее самим, поучают других людей, как не замараться. Да, заблуждение о возможности устройства среди людей порядка насилием тем особенно вредно, что оно переходит из рода в род. Люди, которые выросли в насильническом устройстве, уже не спрашивают себя, нужно ли, хорошо ли принуждать людей что‑нибудь сделать, а твердо верят, что без насилия нельзя жить вообще. Да, до тех пор, пока люди будут неспособны устоять против соблазна греха, одурения, корысти, честолюбия, тщеславия, которые порабощают одних и развращают других, они всегда сложатся в общество насилующих, обманывающих или насилуемых, обманываемых. Для того, чтобы этого не было, каждому человеку следует сделать нравственное усилие над самим собой. Люди, конечно, сознают это где‑то в глубине души, но им очень хочется как‑нибудь помимо личного усилия достигнуть того, что достигается только этим усилием. Выяснить самостоятельно, собственными душевными усилиями отношение к миру, в котором живешь, и держаться его, установить свое собственное отношение к людям и на основании вечного закона делания ближнему того, что хочешь, чтобы тебе делали, подавлять в себе дурные страсти, которые подчиняют нас воле иных людей, чаще всего – дурных, не быть ничьим господином и ничьим рабом, не притворяться, не лгать, не отступать от высшего закона своей совести – все это требует усилий, вообразить же себе, что установление известных порядков каким‑то таинственным путем приведет всех людей, в том числе и меня, ко всяческой справедливости и добродетели, и для достижения этот, не делая усилий мысли и души, повторять то, что творят другие люди, суетиться, лгать, спорить, притворяться, браниться, драться – все ведь это делается как‑то само собой, для этого не надо прикладывать никаких усилий. Да, так вот и появляются рассуждения об улучшении жизни людей при изменении только внешнего течения этой жизни. По этому учению получается, что люди могут без усилия достигнуть плодов усилия. Такие рассуждения и порождают ужасные бедствия и более того, задерживают нравственное совершенствование человечества. Многие утверждают, что насилие власти охраняет всех людей от насилия и обид дурных людей, что как только насилие власти прекратится, то сразу же злые люди начнут убивать и мучить добрых. И все соглашаются, не понимая явной и бесстыдной лжи этого утверждения. Люди привыкли поклоняться насилию, и они молятся на него – на суд, на прокуратуру, на виселицу. Они воздают ему почести в виде священства, армии, флотов, полиции, судов, исправительных заведений… На предложение закончить это безумие они говорят, что если насилие государства прекратится, то сразу же начнется террор. И повторяется вновь и вновь, что люди погибнут, если исчезнет та же смертная казнь. Однако положение людей становится все хуже и хуже – люди развращаются нравственно, и это самое ужасное… Понять, что насилие и убийство возмущают человека, и такой человек, естественно, по первому же позыву употребит насилие и убийство против насилия и убийства. Такая деятельность, хотя и близка к животным и неразумна, но не имеет в себе ничего бессмысленного и противоречивого. Но нельзя ее оправдать. Как только те, кто служит трубой силе – судьи, прокуроры, полицейские, – как только они хотят оправдать ее разумными основаниями, тотчас же становится необходимым, чтобы не видна была бессмысленность такой попытки, нагромождение хитрых и сложных выдумок. Вздорность всех этих выдумок очевидна хотя бы потому, что то зло, от которого люди думают защищаться при помощи насилия, несравненно меньше того, которое они творят, защищаясь насилием. Кроме того, насилие недействительно. Сила есть то орудие, посредством которого невежество заставляет своих последователей делать те дела, к которым они по своей природе просто не склонны и в тот самый момент, когда орудие это перестает действовать, и прекращаются его последствия. Есть только два способа направить человеческую деятельность. Один – в том, чтобы завладеть склонностью человека, убедить его путем рассуждения, а другой – чтобы заставить человека действовать противно его убеждениям и суждениям. Один способ подтверждается опытом и всегда увенчивается успехом, другой употребляется невежеством, и последствия его почти всегда разочаровывают. Когда ребенок кричит, чтобы ему дали погремушку, он хочет силой получить ее. Когда родители наказывают своих детей, то только для того, чтобы те вели себя хорошо. Когда пьяный муж бьет свою жену, то он хочет исправить ее силой. Когда наказывается преступник, это делается только для того, чтобы улучшить мир вокруг нас силой. Когда один человек судится с другим, то только для того, чтобы утвердить свое право посредством силы. А потому я не хочу служить насилию…

Хотя Мейсон говорил очень запутанно, выражаясь тяжелым и туманным языком, Уэйнрайт поняла его – достаточно было только взглянуть в его глаза…

И Джулия, поняв, что Кэпвелл твердо убежден никогда больше не возвращаться к юриспруденции, замолчала и не поднимала больше этот вопрос…

Мейсон все время пытался завести разговор о том процессе, но Джулия, как правило, только отшучивалась, переводя беседу на Генри Джакоби и на его теперешние неприятности.

Наконец, однажды Мейсон не выдержал и напрямую спросил:

– Я никак не могу понять, откуда всплыла эта дискета с письмом Лили Лайт? Джулия только усмехнулась.

– Ну, насколько мне известно – из выдвижного ящика письменного стола Джакоби.

Однако Кэпвелл был настроен более чем серьезно, и потому сказал:

– Я не шучу.

– А разве я шучу?.. – спросила в ответ Уэйнрайт и улыбнулась.

Она старалась сохранить на своем лице полнейшую серьезность и невозмутимость – только в глазах поблескивали озорные огоньки.

– Но почему… – начал было Мейсон, но Джулия быстро перебила его:

– Ты хочешь спросить меня – почему она не всплыла раньше?..

Он согласно наклонил голову.

– Да. Да, Джулия, почему она не всплыла раньше, эта дискета?..

Она нарочито тяжело вздохнула.

– Потому, дорогой, что для этого надо было сопоставить факты.

– И, как только ты сделала это, дискета появилась сама по себе?..

Сказав это, Мейсон испытывающе посмотрел на Джулию – та выдержала взгляд.

– Ну, допустим, не сама по себе…

– А как же?..

– Она всегда там лежала…

Прищурившись, он спросил:

– И кто же положил ее туда?..

– Я думаю – Джакоби…

– Точно?..

– Просто уверена в этом… Ведь стол в офисе наверняка принадлежал ему…

– Значит, и в винчестере компьютера был текст, выполненный им?..

– Конечно.

– И ему никто не помогал?..

– Разве что. Лили Лайт. Хотя, скорее всего, конечно же – авторство принадлежит Джакоби.

С интересом посмотрев на свою возлюбленную, Мейсон произнес:

– Джулия… Мы ведь с тобой не чужие друг другу люди – не так ли?..

Уэйнрайт улыбнулась.

– Надеюсь.

– Так и есть.

– У меня еще не было случая убедиться в обратном скорее, наоборот.

– Тогда – скажи мне одну вещь… Обещай, что ответишь…

Она передернула плечами и ничего не сказала.

– Послушай, если мы с тобой так близки друг другу… – начал было Мейсон, но Уэйнрайт быстро перебила его словами:

– Ну, и какое же это имеет отношение к Генри Джакоби и всему минувшему процессу?..

– Самое прямое…

– Какое же конкретно?..

– Скажи мне честно… – Мейсон, подсев к ней поближе, приобнял свою возлюбленную за плечи и спросил: – Ты случайно… Ты случайно не помогла ему в этом?..

Та честно округлила глаза.

– Кому?.. Джакоби.

Резко передернув плечами, Джулия ответила вопросом на вопрос:

– А почему ты об этом спрашиваешь?..

– У меня есть некоторые сомнения…

– Сомневаешься в моей порядочности, Мейсон?..

Тот мягко ответил:

– Послушай… Я ведь тоже профессиональный юрист и кое‑что понимаю в этом деле…

– Ну, и…

– Значит, ты не помогла Джакоби… В том, чтобы эта дискета и этот текст в компьютере всплыли именно в нужное тебе время?..

Мейсон вновь посмотрел на Джулию испытывающим взглядом.

На этот раз та, отвернувшись, очень тихо но, тем не менее, внятно произнесла:

– А вот этого, Мейсон, я тебе никогда не скажу…

И Мейсон, понимающе посмотрев на нее, отвернулся… Он не мог в этот момент взглянуть в ее глаза…

В ту ночь Джулия, как и обычно, заснула на его плече.

Мейсон же долго не мог паснуть. Он все время думал, какое же надо было иметь мужество, как надо было полюбить его, чтобы решиться на такой шаг…

В углу комнаты горела маленькая красноватая лампочка. Снежные хлопья тихо ударялись в окно, и казалось, что время остановилось в этом зыбком золотисто–коричневом полумраке. В комнате было очень тепло. Изредка потрескивали трубы где‑то под окнами…

Джулия пошевелилась во сне, и одеяло, шурша, медленно соскользнуло на пол.

– Как же ты все‑таки прекрасна!.. – едва слышно, одними только губами произнес Мейсон. – Какое чудо эти колени!.. А эта нежная тайна груди!..

Он ощущал ее волосы на своем плече и губами чувствовал биение пульса в се руке…

– Как ты прекрасна!.. – вновь прошептал Мейсон, не в силах сдержать себя.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он опять натянул одеяло.

Джулия что‑то пробормотала во сне и замолкла, после чего, не просыпаясь, медленно обняла его за шею…

Кэпвелл уже был на той зыбкой грани яви и сна, когда вспомнил ее слова: «А вот этого, Мейсон, я тебе никогда не скажу…»