Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"
Автор книги: Генри Крейн
Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 321 (всего у книги 332 страниц)
Утреннее пробуждение Джулии. Ее размышления. Кое‑что о Джулии Уэйнрайт. Неожиданный звонок мистера Джакоби. Странные вопросы Генри Джакоби о Мейсоне и не только о нем, его предложение. Реакция Джулии. Мисс Уэйнрайт придется платить неустойку «Джакоби и К». Драматическое событие в гостинице «Эдельвейс». Где же Мейсон?..
На следующее утро Джулия проснулась довольно рано: часов в семь.
Джулия не помнила, как вчера заснула – она запомнила только свое вечернее состояние: темная комната, чернильное небо с крупными звездами за окном.
Она лежала, не открывая глаз, пока еще была возможность задержать убегающим сон. Но этот сон медленно и неотвратимо уплывал куда‑то вдаль, очень далеко, очертания его расплывались, будто бы в тумане, и в конце концов от него осталось лишь какое‑то невнятное, неясное чувство, в котором он растворился и исчез окончательно. Когда и чувство это стало рассеиваться, за мгновение до того, как оно исчезло, Джулия окончательно проснулась и устремила быстрый взгляд в направлении окна.
Сквозь щели жалюзи вовнутрь спальни просеивался бледный молочный свет.
«Наверное, теперь стоит ненастная и дождливая погода, – механически отметила про себя Уэйнрайт, – конечно, вчера так страшно парило… Оно и кстати – жара уже порядком надоела».
И она приоткрыла веки – ей сразу же бросился в глаза полосатый свет из окна, разделяемый светло–салатовыми жалюзи.
Этот полосатый молочный свет сперва показался ей как бы продолжением сна – видимо, потому, что в комнату не проникало ни звука. Жалюзи едва заметно для глаза раскачивались на полуоткрытом окне; видимо, дул свежий утренний ветерок…
И, чтобы ощутить его прохладу, Джулия вдохнула воздух полной грудью. Затем она, все также не открывая глаз, потянулась налево, к соседней кровати – раньше там иногда спал Гарри…
Конечно же, сегодня утром ей не следовало этого делать…
Кровать, как и должно, была очень аккуратно застелена ей же самой, простыня, подушки и перина были заложены и накрыты шелковым покрывалом.
«И для чего это я все время делаю?.. – пронеслось в голове Джулии. – Зачем себя вновь и вновь расстраивать?..»
Прежде, чем убрать озябшую руку и спрятать ее вместе с оголившимся плечом под одеяло, она почему‑то еще раз провела рукой по мягкому, немного скользкому, приятному на ощупь и такому прохладному в это утро шелку – как бы окончательно удостоверившись, что она теперь одна.
Тонкая ночная сорочка задралась у нее выше бедер, свернувшись на животе неприятным комком. Да, и вновь, которую уже ночь подряд, она спала тревожно и беспокойно, ворочаясь во сне. Правая рука прижималась к теплому и гладкому телу, а кончики пальцев чуть заметно поглаживали нежный пушок внизу живота.
Невольно ей припомнилась какая‑то игриво–галантная французская картина времен рококо; затем пришла на ум «Обнаженная маха» Гойи.
Джулия, перевернувшись на другой бок, еще немного так полежала – в спальне было довольно прохладно, и поэтому ей явно не хотелось вставать. Она опустила сорочку и непонятно почему подумала: «Странно, такая тонкая материя, а так греет…»
Она лежала несколько минут, стараясь ни о чем не думать, стараясь вспомнить если не содержание, то хотя бы атмосферу своего недавнего сна, но этого ей не удалось. Затем она вновь прислушалась к тишине за полураскрытым окном и погрузилась, словно спасаясь бегством от действительности, в новый сон, еще прежде чем успела уловить что‑нибудь снаружи…
Но когда она пробудилась вновь, уже нельзя было отрицать, что утро далеко не раннее.
Для человека, который лишь слабыми, заметными для самого него узами связан с тем, что он сам и другие называют повседневной жизнью, утреннее вставание – всегда тяжелая мука.
Вот и у Джулии, которая теперь ощутила всю неизбежность наступления дня, внезапно разболелась голова. Боль началась где‑то сзади, в затылочной части.
Скрестив пальцы, она обхватила голову ладонями, и когда рука ее погрузилась в мягкие волосы, а тонкие их пряди заструились между пальцами, она на какой‑то миг позабыла даже о головной боли. Она осторожно нащупала место, где болело; ноющая боль возникала за ушами и тянулась до завитков на затылке. Это было ей знакомо; иногда во время судебных заседаний ей бывало так плохо, что все плыло перед глазами…
С внезапной решимостью Джулия откинула прочь одеяло, сунула ноги в мягкие домашние тапочки, немного приподняла жалюзи и с помощью карманного зеркальца, лежавшего на трюмо, попыталась было рассмотреть в настенное зеркало изболевшийся затылок.
Все, хватит спать, хватит предаваться нелепым, несбывчивым мечтам!..
Да, все это было… Было… Но больше никогда не повторится.
Все, достаточно, Джулия.
Что же там так сильно болит?..
Определить невозможно.
Как бы то ни было, а об этой боли надо забыть – хотя бы на время.
Как, впрочем, и о многом ином…
Она поворачивала голову туда и сюда, рельефные позвонки ее явственно проступали под кожей.
«Все‑таки, – не без удовольствия отметила про себя Джулия, – все‑таки у меня очень красивая, очень тонкая шея… Да и плечи, между прочим, тоже хороши… Очень даже хороши… Впрочем, – вздохнула она, – а что во всем в этом толку?.. Мне тридцать три… Уже тридцать три… Да, я знаю, что все еще недурна собой. А кто это оценит?..»
Она бы охотно позавтракала в постели, да некому принести завтрак в постель…
Впрочем, что толку – даже те мужчины, которые иногда бывали у нее, никогда бы не согласились выполнить такую ее просьбу – многим мужчинам такое поведение почему‑то кажется постыдным и неоправданным…
Никто…
Разве что, Гарри… «Боже, – подумала она, одеваясь, – почему я вновь вспомнила его?.. Неужели мне обязательно терзать себя подобными мыслями?.. Неужели я не могу начать день с каких‑нибудь других воспоминаний?..»
Одевшись, Джулия, весьма недовольная собой, тем, что ей на ум так некстати пришелся этот Гарри, о котором она хотела было позабыть, прошла на кухню и принялась взбивать омлет…
Глядя со стороны, жизнь Джулии Уэйнрайт вполне можно было бы назвать праздным, бесполезным существованием в условиях обеспеченности и довольства – впрочем, по большому счету праздной и бесполезной была жизнь большинства жителей Санта–Барбары. И, как ни странно, сама она, считая себя прежде всего современной, самостоятельной во всех отношениях женщиной, в глубине души согласилась бы с подобным утверждением.
Ее жизнь, от утреннею пробуждения до вечернего отхода ко сну, очень часто была подобна дряблой шелковой нити, ненатянутой и скручивающейся от отсутствия нужного напряжения.
Жизнь с ее множеством измерений теряла в подобных случаях одно измерение за другим; иногда самой Джулии казалось, что сновидения ее зачастую бывали куда более яркими, чем так называемая повседневная жизнь, чем бодрствование…
Но хотя таково было мнение и самой Джулии Уэйнрайт, сути дела это все‑таки не отражало, потому что при подобном рассмотрении брались в расчет только макроскопические обстоятельства ее одинокого существования, тогда как микроскопические, единственно действительно важные, оставались ей совершенно неведомы: ни один человек ничего не знает о микроскопической структуре собственной души, и, вполне естественно, что самому ему это никогда и не требуется.
Дело в том, что очень часто за внешней вялостью ее каждодневного существования таилась постоянная напряженность всех ее элементов. Напряженность, которую можно было бы выразить одним только выражением – ожиданием лучшего.
Но если бы хоть кто‑нибудь смог вырезать ничтожный кусочек из этой будто бы вялой и провисшей нити, то открыл бы в ней чудовищную энергию скрученности, судорожное движение молекул. То, что иногда и выходило наружу, привычно определялось словом «нервозность» – в той мере, в какой под этим понятием многие определяют затяжную изнурительнейшую войну, которую ее «я» в каждый данный отрезок времени принуждено вести со всем, что соприкасается с его поверхностью…
Однако, если это определение и подходило к Джулии Уэйнрайт, все же удивительная напряженность ее существования заключалась вовсе не в нервозности, с которой она иногда реагировала на те или иные случайности жизни, в чем бы эти случайности не проявлялись: запылились ли ее лакированные туфельки, кольцо ли давит на палец или кто‑то случайно оцарапал крыло ее новенького «олдсмобиля», – нет, дело было не в том.
Подобная реакция проистекала прежде всего от поверхностного возбуждения, это было похоже на искристое мерцание водной глади под солнцем, это было необходимо, потому что хоть как‑то спасало ее от скуки – в том числе и от беспросветной скуки одиноких вечеров – когда она была одна.
Дело было вовсе не в том, а, скорее, в страшном контексте между богатой оттенками поверхностью и непроницаемым, неподвижным морским дном ее души, расположенном на такой невероятно большой глубине, что рассмотреть что‑либо было невозможно и практически никому из людей, даже прекрасно знавших мисс Уэйнрайт, этого еще никогда не удавалось.
То был контраст, в непреодолимости которого и разыгрывалась напряженнейшая игра ее души, то было несоответствие той жизни, которой она жила каждый день, и той, к которой она стремилась…
Да, каждый день ей приходилось заниматься делами, которые, по большому счету, не всегда были ей интересны: суд, слушание дел, протоколы, бумаги, бесконечные разговоры…
Нельзя сказать, чтобы Джулия не любила свою работу (хотя зачастую она, профессиональный адвокат, симпатизировала не своим подопечным, а их жертвам), она всю сознательную жизнь мечтала посвятить себя юриспруденции и добилась своего – стала классным адвокатом по уголовным делам, но в последнее время мисс Уэйнрайт все больше и больше осознавала, что главное В жизни любой, пусть даже самой что ни на есть ультрасовременной женщины – дом и семья. То, чего у нее никогда еще не было…
Сказать, что Джулия была очень влюбчива – значит, не сказать ничего.
В свои тридцать три года Джулия имела весьма богатый и разнообразный жизненный опыт – если под жизненным опытом для женщины можно прежде всего подразумевать ее отношения с мужчинами…
Впервые она по–настоящему влюбилась в семнадцать лет, в сержанта морской пехоты – этот парень, Джо Гринфильд, был из того же квартала, что и она, более того, они вместе учились в школе – с той лишь разницей, что Уилкс был старше на четыре класса.
Однажды, во времена летних отпусков Уилкс приехал к родителям на побывку из Западной Германии, где была расквартирована его часть, и за короткое время этот бравый морской пехотинец сумел влюбить в себя всех окрестных девушек.
Джулия, разумеется, не была исключением, скорее, наоборот; в отличие от других, этот парень делал ей самые что ни на есть откровенные знаки внимания. Более того, спустя неделю после их знакомства Джо признался ей в любви…
Разумеется, молоденькая девушка была очарована мужественностью морского пехотинца и была на седьмом небе от счастья после его признания. Все свободное время они проводили вместе. Совместные пикники, посещения дансингов, пляжные вечеринки – тогда Джулии казалось, что все это будет продолжаться вечно.
Однако Джо оказался куда многоопытнее, а, самое главное, как поняла Джулия, но уже задним числом – хитрее своей возлюбленной. Добившись желаемого результата, он заявил, что, будучи человеком армейским, не в праве связывать себя узами брака – во всяком случае, как минимум до срока окончания контракта. Как ни странно, но Джулия поверила ему – тем более, что Уилкс после трогательного и нежного прощания обещал ей писать из своей далекой Европы как минимум раз в неделю.
Вроем, в доверчивости девушки не было ничего странного – ведь она в том возрасте была столь неопытна, столь доверчива…
Так оно и было – во всяком случае, первый месяц… Однако потом письма стали приходить все реже и реже, пока, наконец, ее возлюбленный однажды не сообщил, что счастлив в браке с какой‑то там Лотхен – дочерью пастора из Нижней Баварии…
Впрочем, до семейного счастья сержанта морской пехоты Джулии к тому времени уже не было ровным счетом никакого дела, потому что она влюбилась в своего университетского куратора Дейла Уэбстера.
Среди прочих преподавателей Гарварда, куда к тому времени поступила учиться Джулия, этот человек выделялся настоящими аристократическими манерами, благородной представительной внешностью голливудского положительного героя, ослепительной улыбкой и недюжинным интеллектом – качества, более чем поразившие воображение юной провинциалки.
Даже теперь, спустя столько лет, она вспоминала Дейла с благодарностью – столь сильное влияние оказал он на ее развитие. Джулия к тому времени расцвела, как майская роза – на нее заглядывалось половина курса, но сердце девушки принадлежало только одному человеку – ее университетскому куратору.
Нельзя сказать, чтобы Дейл не платил ей взаимностью, однако ни о каких совместных планах не могло быть и речи – мистер Уэбстер оказался женатым человеком, к тому же – отцом троих детей от двух жен.
Джулия и теперь, вспоминая Дейла Уэбстера, никак не могла понять, как такой обаятельный, интеллигентный, умный и глубокий человек мог находиться под каблучком у этой старой мегеры…
Короче говоря, эта сентиментальная история закончилась грандиозным скандалом, который молодой девушке устроила миссис Моника Уэбстер – сухенькая злоязычная ведьмочка, постоянно державшая мистера Дейла Уэбстера в состоянии тихого ужаса.
Скандал получил огромный резонанс в Гарварде – еще бы, Моника опозорила свою молодую соперницу на виду у всего курса, во время какого‑то званного обеда, который администрация давала для преподавателей и избранных студентов; миссис Уэбстер, которая никогда не стеснялась в выражениях, превзошла саму себя, слова «потаскуха» и «шалава» в ее гневном монологе были еще самыми безобидными и мягкими…
Впрочем, Джулия не долго переживала – после этой передряги она утешилась с неким мистером Арнольдом Уолчиком, бизнесменом средней руки, который в то время содержал небольшой ресторанчик итальянской кухни на территории университета.
И вновь повторилась все та же история – минутное блаженство, совместные времяпровождения, пламенные клятвы в любви и верности до гроба, обещания сделать для возлюбленной все, что бы та ни попросила – вплоть до развода со своей женой…
Однако и Уолчик через некоторое время бросил Джулию, твердо заявив при этом о своей приверженности ценностей святого для каждого порядочного мужчины института семьи и брака.
Разумеется, бедная брошенная второкурсница Джулия Уэйнрайт некоторое время была просто безутешна в своих чувствах…
Впрочем – недолго. За время учебы у нее было множество романов и с преподавателями, и со студентами – притом во всех случаях искренность чувств мисс Уэйнрайт ни у кого не вызывала сомнений
Даже у тех, кто был прекрасно осведомлен о многочисленных романах девушки, никогда не поворачивался язык обвинить ее в аморальности или распущенности, никто и никогда (за исключением Моники Уэбстер разве что) не называл ее шлюхой – она действительно искала свою любовь и, каждый раз не находя ее, очертя голову, вновь и вновь бросалась в новые приключения…
Кстати говоря, многочисленные любовные увлечения Джулии никак не отражались на ее учебе – университет она закончила первой в списке успеваемости. Получив диплом юриста и приобретя такую долгожданную лицензию, позволяющую заниматься частной практикой, Джулия Уэйнрайт за короткое время приобрела репутацию отличного юриста – подавляющее большинство судебных дел, за которые она бралась, блестяще выигрывалось.
Но на личном поприще она все с тем же постоянством терпела одну неудачу за другой…
Нельзя сказать, чтобы Джулия была ленива, глупа и необразованна, нельзя сказать, что она не была красива и обаятельна, однако в отношениях с мужчинами ей почему‑то постоянно не везло.
В последнее время, вот уже года три, она почему‑то начала влюбляться в своих клиентов – однако те, отвечая ей любезностями в то время, когда исход их дел зависел только от адвоката, вскоре меняли наигранную любезность на непроницаемую холодность…
И Джулия вновь и вновь оставалась в полном одиночестве…
Мисс Уэйнрайт была весьма умной и, к тому же – поднаторевшей в чисто житейском отношении женщиной, чтобы не понимать, что тридцать три года – возраст, довольно ограничивающий выбор перспективных женихов, и потому обратила свое внимание на «этого мальчика Гарри», с которым ее свела судьба на какой‑то вечеринке у родной сестры, Августы Локридж…
Не то, чтобы она поставила себе целью женить этого юношу на себе, не то, чтобы, по выражению многих, хотела "оплести своими сетями"… Просто он действительно ей нравился. Очень нравился – своей наивностью, доверчивостью, юношеской глупостью и непосредственностью… Джулия Уэйнрайт действительно любила его – правда, это была довольно странная любовь, похожая скорее, на материнские чувства…
Да, как бы то ни было, но «этот мальчик» Гарри Брэфорд был ее последней надеждой – она тихо мечтала, что заживет с этим милым молодым человеком семейной жизнью, что все у нее будет так же, «как и у всех» – семейное счастье, покой и уют…
Однако и этим надеждам Джулии Уэйнрайт не дано было сбыться…
Теперь же, после тяжелого вчерашнего разговора в «Ориент Экспрессе», она знала это наверняка, что она никогда не будет вместе с Гарри…
Сделав омлет, Джулия на скорую руку позавтракала и, наливая себе кофе, посмотрела на часы. Было половина десятого.
«Пойти сегодня в суд или не пойти?.. – Как‑то вяло подумала она. – Эти чертовы дела… Как они мне надоели… Вновь придется разбираться то с Фостером, то с Джакоби… Чтобы они оба провалились со своими бесконечными исками друг к другу… Да, и вот еще что… Надо было бы сегодня обязательно подъехать к Мейсону… Он еще третьего дня просил, чтобы я навестила его… Интересно, и для чего это я ему понадобилась?.. Может быть, вновь начнет читать мне какие‑нибудь проповеди и морали, неужели ему в свое время было недостаточно Лили Лайт?.. И все‑таки, как он изменился после смерти Мэри!.. А все потому, что связался с этой проходимкой Лили…»
Размышления Джулии прервал резкий телефонный звонок.
– Ну и пусть звонят, – прошептала она, даже не пытаясь подняться, чтобы снять телефонную трубку. – Пусть звонят… Пусть они там думают, что я еще сплю или уже уехала по делам… Я ведь на все это имею такое же право, как и они… Как мне все это надоело – хуже горькой редьки…
Однако неизвестный абонент оказался очень настойчивым – звонок прервался столь же резко, как и прозвучал, но спустя минуту повторился вновь. Было похоже на то, что звонил один и тот же человек…
– Черт бы всех вас побрал… – буркнула Уэйнрайт, – как вы все мне надоели…
Джулия, скривившись, протянула руку за телефонной трубкой.
– Алло…
В голосе ее звучало плохо скрываемое недовольство тем, что ее беспокоят.
С той стороны послышалось:
– Мисс Уэйнрайт?..
Голос звонившего – такой очень самодовольный и спокойный баритон, – показался Джулии как будто очень даже знакомым.
– Да…
– А вы не узнали меня?.. Джулия ответила довольно резко:
– Простите, вы не Президент, не ближайший родственник и не популярный диск–жокей, чтобы я могла узнавать вас по голосу…
С того конца провода послышалось несколько укоризненное:
– А зря…
– Я вас не понимаю, – зло проговорила Джулия, – кто вы, черт бы вас побрал…
Абонент, сделав небольшую выжидательную паузу, словно для того, чтобы дать Джулии время определить свою личность, произнес:
– Дело в том, мисс Уэйнрайт, что я ваш постоянный клиент…
Джулия долго напрягала свою память, чтобы попытаться вспомнить, кто же это мог быть, но это ей так и не удалось.
– Извините, – произнесла она уже более мягко, – извините, с кем я говорю?..
– Мое имя – Генри Джакоби…
«Этого еще не хватало, – подумала Джулия, – мало того, что этот выжига, этот сутяжник и проходимец изводит меня своими идиотскими вопросами и просьбами в суде, так он уже принялся доставать меня и дома по телефону… Черт бы его побрал!..»
Однако терять выгодного клиента Джулии явно не хотелось, а потому, постаравшись придать своему голосу как можно больше доброжелательности, она, откашлявшись, произнесла:
– Извините, мистер Джакоби… Вы у меня – не единственный клиент… А кроме того, меня с самого утра мучает такая невыносимая мигрень… В таком состоянии мне трудно узнавать кого‑нибудь по голосу…
Из трубки послышался легкий смешок.
– Ничего, ничего…
Джулия продолжала говорить все тем же полуизвиняющимся тоном:
– Слушаю вас…
– Мисс Уэйнрайт, вы не могли бы сегодня уделить мне немного внимания?
Джулия поморщилась.
– Обязательно сегодня?..
– Крайне желательно.
– А нельзя перенести на какой‑нибудь другой день, мистер Джакоби?..
Из трубки послышалось:
– Боюсь, что нет… Дело в том, что эта встреча крайне желательна не столько для меня, сколько для вас, мисс Уэйнрайт.
Джулия сделала такую гримасу, будто бы мистер Джакоби мог ее теперь видеть.
– Вот как?..
– Ну да…
– Простите, – продолжила она, – но я вас не совсем понимаю…
– Хотя понять меня не так уж и сложно, – ответил собеседник, – короче говоря, мисс Уэйнрайт, жду вас в своем офисе через…
– Через сколько?..
– Ну, скажем, через час. Извините, что не назначаю эту встречу где‑нибудь в кафе… Буду ждать вас в своем офисе… Не возражаете?..
– Нет, – вяло ответила Джулия, – не возражаю… Буду через минут двадцать…
После этих слов она, недовольно повесив трубку, пошла одеваться.
Настроение у нее было окончательно испорчено, и вновь, как и с самого утра, у Джулии невыносимо разболелась голова…
Спустя час «олдсмобиль» Джулии остановился в одном из центральных районов города.
Офис мистера Джакоби располагался в самом центре Санта–Барбары. Это было довольно мрачноватое, приземистое трехэтажное здание, в котором контора Джакоби занимала всего два помещения; остальные комнаты снимались самыми различными фирмами – от представительства какой‑то малоизвестной сингапурской фирмы, торгующей дешевой электроникой, до массажного салона.
Джулия, в считанные минуты поднявшись на третий этаж, где находилась контора ее постоянного клиента, остановилась перед дверью, на которой висела хорошо начищенная медная дощечка с надписью: «Джакоби и К».
Ни для кого в Санта–Барбаре не было секретом, что «К», «компаньоны» было чистой воды фикцией, видимо, «компаньоны» значились на вывеске разве что для солидности – Джакоби по натуре был человеком очень скрытным и недоверчивым, никогда никому не доверял, и потому всегда работал только самостоятельно.
Поправив висевшую на плече сумочку, Джулия постучала в дверь.
С той стороны сразу же послышалось:
– Прошу вас…
«Такое впечатление, – подумала Уэйнрайт, – что он только меня и ждал…»
Повернув ручку двери, Джулия дернула ее на себя и вошла в помещение…
Это была огромная комната, занимавшая, наверное, половину третьего этажа восточного крыла здания. Как и положено в подобного рода офисах, тут было все: и несколько компьютеров, и огромный стационарный кондиционер, совсем нелишний при невыносимой калифорнийской жаре, и множество всякого рода секретеров, тумб и письменных столов за стеклянными перегородками, но офис мистера Джакоби трудно было назвать комнатой – лучше всего для него подошло бы казенное слово «помещение» – то такой степени этот офис был неуютен.
Джулию почему‑то очень удивило, что, несмотря на пик рабочего дня, в офисе Джакоби не было ни одного человека…
Посредине помещения стоял необъятный двухтумбовый письменный стол черного дерева, за которым и восседал сам мистер Джакоби.
Это был дородный сорокалетний мужчина, весом не менее трехсот фунтов, с большим пивным животом, который выпирал из‑под полурасстегнутой ковбойской клетчатой рубашки – было такое впечатление, что сделай он несколько глубоких вдохов, и пуговицы на рубашке с треском посыплются на пол. Эта деталь – расстегнутая на животе рубашка, – неприятно впечатлила Джулию, так же, как и толстые волосатые пальцы мистера Джакоби, которыми он то и дело барабанил по матовой поверхности стола.
Увидев вошедшую, он изобразил на своем лице радость по этому поводу.
– Доброе утро… Вы, мисс Уэйнрайт, выглядите сегодня просто замечательно…
«Да уж, – подумала она, – в свои сорок лет этот старый хрыч мог бы научиться и более тонким комплиментам…»
Джулия, подойдя к столу, уселась на круглый вертящийся табурет с обратной стороны.
– Доброе…
Мистер Джакоби, улыбнувшись, пристально посмотрел на Джулию и только было хотел произнести еще какой‑то ни к чему не обязывающий комплимент, вроде того, который только что отпустил, как та опередила его:
– У вас в конторе никого нет… Весьма странно, мистер Джакоби, тем более, что рабочий день, кажется, в самом разгаре…
Джакоби улыбнулся.
– Разумеется…
Посмотрев на своего собеседника с видимым удивлением, Джулия со скрытой иронией поинтересовалась:
– Наших сотрудников скосил какой‑то вирус?.. Или вы всех поувольняли?..
Хозяин фирмы «Джакоби и К» только отрицательно покачал головой.
– Нет…
Джулия изобразила на своем лице некое подобие интереса:
– А что же?..
– Я их отпустил…
– Вот как?..
– Я отпустил их потому, что хотел поговорить с вами без лишних свидетелей…
В ответ Уэйнрайт только пожала плечами.
– Неужели этого нельзя было сделать в каком‑нибудь другом месте?..
– Отчего же, – промолвил Джакоби, – можно… Но я как‑то подумал, что, имея свой собственный офис, проще выставить за двери на какое‑то время сотрудников, чем уходить самому…
Видимо, таким образом мистер Генри Джакоби решительно дал понять своей собеседнице, что этот разговор будет серьезным, чрезвычайно конфиденциальным и достаточно продолжительным.
Джулия, усевшись поудобнее, подумала: «Наверняка, вновь начнет говорить о своем двоюродном брате Фостере… О том, что какое‑то там завещание, которое тот считает подозрительным и незаконным, на самом деле самое что ни на есть подлинное… О том, как он любил покойного дядю Якоба… Будет притворно вздыхать и требовать, чтобы за те деньги, которые он мне платит, я выкладывалась из последних сил… Боже, как мне все это надоело!.. И зачем я только сняла сегодня утром трубку телефона?..»
Вынув из своей замшевой сумочки полусмятую пачку сигарет, она взяла одну и, закурив, поискала глазами пепельницу.
Джакоби, заметив это движение, тут же пододвинул ей свою.
– Прошу вас…
Стряхнув пепел, Джулия выдохнула через нос сизоватую полупрозрачную струйку никотинового дымка и произнесла небрежно:
– Благодарю…
– Не за что…
Джулия, сделав несколько глубоких затяжек, положила сигарету в пепельницу и, со скрытой ненавистью посмотрев своему клиенту в глаза, произнесла:
– Насколько я понимаю, мистер Джакоби, разговор вновь пойдет о недвижимости?.. О деле вашего брата?.. И почему такая спешка?.. Мы ведь говорили с вами на эту тему не далее, как позавчера…
Джакоби сдержанно улыбнулся.
– Да, да…
– Более того, – продолжала Джулия все тем же тоном, – как вам прекрасно известно, слушания по этому делу отложены на некоторое время, до выяснений обстоятельств смерти покойного Якоба Фостера…
Генри только отрицательно покачал головой и с наигранной полуулыбкой произнес:
– На этот раз вы не угадали… Нет, я хотел бы поговорить с вами по несколько другому делу…
В ответ мисс Уэйнрайт только удивленно подняла свои тонкие выгнутые брови.
– Вот как?.. И по какому же, если, конечно, не секрет?..
Закурив в свою очередь, Джакоби произнес:
– Не секрет. Да, миссис Уэйнрайт, я прекрасно понимаю, что в этом паршивом городке я приобрел нехорошую славу сутяжника… У меня не слишком хорошая репутация, не так ли?..
То обстоятельство, что у собеседника Джулии действительно была достаточно скверная репутация в Санта–Барбаре, было совершенно очевидным фактом, тем более, что сам Генри не стал этого отрицать, и потому Джулия согласно закивала:
– Да…
Джулия едва не произнесла: «Впрочем, вы сами, мистер Джакоби, тому виной», но в самый последний момент решила сдержать себя.
Как знать, как бы отнесся к столь категоричной оценке со стороны своего личного адвоката ее собеседник?
Некоторое время они просто молча курили, после чего Джулия поинтересовалась:
– Так в чем же, собственно, дело?..
Стараясь казаться как можно более спокойным и мягким, Генри произнес:
– Дело в том, мисс Уэйнрайт… – Джакоби неожиданно улыбнулся и, искоса посмотрев на свою собеседницу, заложил ногу за ногу. – Дело в том… Скажите, а что вы думаете о Мейсоне Кэпвелле?..
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Джулия просто поперхнулась.
– А причем, собственно говоря, тут Мейсон Кэпвелл?..
В ответ Генри взял со стола свою золоченую зажигалку и, не глядя на собеседницу, принялся с небрежным видом поигрывать ею.
Джулия, испытующе посмотрев на него, вновь задала вопрос:
– Я не совсем понимаю вас… Почему вас, мистер Джакоби, так внезапно заинтересовали мои мысли об этом человеке?..
Отложив зажигалку, тот ответил:
– Ну, не так уж и неожиданно… Дело в том, что я – бизнесмен, а вы, дорогая мисс Джулия Уэйнрайт, так сказать, уполномочены вести все мои юридические дела… Не так ли?..
Она растерянно кивнула.
– Да… Но я никак не могу понять… Джакоби перебил ее нетерпеливо:
– Тут нечего особенно понимать… Дело в том, что я, вполне возможно, хочу завязать с Мейсоном какие‑нибудь деловые, партнерские отношения… – Он сделал небольшую, но выжидательную паузу, после чего закончил мысль: – И потому интересуюсь вашим мнением на этот счет…
Джулия растерянно пожала плечами.
– Ну, что вам сказать… Это – сын СиСи Кэпвелла от первого брака…
Джакоби небрежно махнул рукой.
– Это я и без вас знаю… Я хотел бы узнать ваше мнение о чисто, так сказать, нравственных качествах этого человека… Вы ведь прекрасно знаете, что в Санта–Барбаре я человек относительно недавний…
Это было правдой – Генри Джакоби переехал в Калифорнию из Нью–Мексико несколько лет назад, когда выяснил, что его двоюродный брат Эндрю Фостер имеет виды на отличное наследство своего тяжело больного отца; Генри терпеливо ждал смерти своего дяди, но за год этого ожидания времени не терял – открыл в городке фирму «Джакоби и К», которая за короткий срок завоевала в Санта–Барбаре весьма скверную репутацию. Генри принялся заниматься разного рода подозрительными махинациями с лотереями, жертвами которых стали многие уважаемые и именитые люди города – хотя бы Гарри Брэфорд…
Однако свои дела он поставил настолько хитро, умело и расчетливо, что практически всегда выходил сухим из воды…
Наконец, несколько недель назад старик Якоб Фостер перешел в мир иной; когда было вскрыто его завещание, то к немалому удивлению соседей и родственников, и прежде всего – его единственного сына Эндрю, обнаружилось, что всю свою недвижимость тот передал племяннику, которого‑то и видел за свою жизнь не более десяти раз…
