Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Но это только возбуждало его, заставляло его испытывать огромное наслаждение и удовольствие. Он сжимал своими руками чуть прохладные в этом сыром подземном гараже бедра Вирджинии. А она, запустив пальцы ему в волосы, гладила его по голове.

Мейсон испытывал глубокую всепоглощающую радость, которая все увеличивалась с приближением оргазма. Он вздрагивал от каждого прикосновения женщины к его обнаженной груди и плечам, а та то замедляла, то ускоряла свои движения, доводя его до неистовства.

Наконец, он забился в судорогах и не в силах сдерживать рвущееся наружу удовольствие, забился в объятиях Вирджинии в экстазе плотского забытья. Его руки, сжимавшие тело партнерши, опустились и бессильными плетями повисли вдоль тела.

Когда Мейсон немного обмяк, Вирджиния задвигалась быстрее и, прикрыв глаза, протяжно застонала. Ее стон отдался гулким эхом в пустом подземном помещении. Мейсон почувствовал невыразимую радость и, подняв руки, прижал к себе женщину. Лицо его было мокрым от пота. Пальцы судорожно гладили округлые формы Вирджинии, которая все еще содрогалась всем телом. Наконец, судороги стали все реже и реже, и она в изнеможении легла на Мейсона.

Мейсон чувствовал ее влажное теплое дыхание и тоже шепотом ответил:

– Мне никогда не было так хорошо.

Он лежал на капоте автомобиля и невидящим взглядом смотрел на разбитую под потолком лампочку. Только сейчас ему стало понятно, что имела в виду Вирджиния, когда говорила о том, что люди – тоже животные. Он даже не знал, как относиться к себе самому после того, что произошло между ними за два последних дня. Она сделала так, что Мейсон, сам того не замечая, вел себя, как животное.

Это была не любовь, а какое‑то неистовство, их просто влекло друг к другу природное чувство. Возможно, именно поэтому они и оказались идеальными партнерами. Возможно, поэтому он испытывал такое наслаждение от необычного, греховного и порочного секса, который предложила ему Вирджиния.

Он вспомнил тот вечер в ресторане, когда попросил ее найти в зале таких же, как она. Именно о нем, о Мейсоне, говорила она, когда сказала, что обнаружила здесь только одного человека, подходящего ей по темпераменту – они действительно были одинаковыми. Мейсон, сам того не замечая, все время бросался в крайности. Сам себе он ни за что не признался бы в том, что не может жить спокойной и уравновешенной жизнью. Его постоянно влекло к противоречию, к протесту. В детстве и юности этот протест выражался в том, что он всегда конфликтовал с отцом, конфликтовал по любому поводу – будь то выбор дальнейшего пути после окончания школы, будь то отношения Мейсона с женщинами, которые всегда не нравились отцу, будь то глубоко затаившаяся и тщательно скрываемая от отца любовь к матери – Памеле.

Мейсон не знал меры в выражениях своего протеста. И, хотя он родился в богатой обеспеченной семье, в респектабельном американском городке, его поведение ничем не отличалось от стиля жизни панка из рабочего пригорода Ливерпуля или Манчестера.

Он всегда восставал против обыденности, против установившихся правил, против того, что все вокруг считали нормальным. Уж в чем в чем, а в конформизме Мейсона обвинить было нельзя. Он предпочитал броситься в объятия «Джонни Уокера» или «Джека Дэниелса», чем мириться с диктатом семьи и нести на себе груз правил общепринятой морали.

Это было не для Мейсона. Иногда он и сам понимал, что не способен жить спокойной, уравновешенной, размеренной жизнью, однако, не принимая окружающую его действительность, он никак не мог четко уяснить, в чем же он нуждается по–настоящему.

В этой жизни он перепробовал многое, если не все – так ему по крайней мере казалось, однако каждый следующий прожитый день приносил все новые и новые открытия.

Сейчас он познакомился с еще одной стороной собственной натуры. Очевидно, тяга к необычному привела и его в объятия Вирджинии Кристенсен. И хотя он боялся ее, а временами даже ненавидел, у него не было сил отказаться от этой, в чем‑то нелепой и для него самого неприемлемой, формы выражения любви.

Лишь в одном он себя сейчас не считал виновным – в супружеской неверности. Хотя, возможно, Элизабет Тимберлейн думала по–другому. Они успели прожить вместе лишь несколько дней, но за это время она уже так привязалась к нему, прикипела душой и телом, что вряд ли мыслила свое дальнейшее существование без этой любви. Что же касается Мейсона, то его отношение к Бетти было отнюдь не таким ясным и осознанным. Конечно, он понимал, что эта женщина любит его, готова сносить многое, лишь бы он был рядом с ней. Она надеялась на то, что когда‑то возникшее между ними чувство можно вернуть. Наверное, все женщины надеются на то, что способны вернуть к себе мужчину, но это отнюдь не всегда бывает так.

Мейсону было ясно, что Элизабет ждет от него много и в первую очередь – любви. Но он не мог дать ей сейчас этого чувства хотя бы потому, что сердце и разум его были целиком заняты Вирджинией. Он понимал, что с такой женщиной и с такой страстью он еще не встречался, а ведь его всегда влекли сильные чувства и переживания. Сейчас в образе Вирджинии он столкнулся именно с тем, против чего никак не мог устоять.

Бетти для Мейсона сейчас просто не существовала. Она была прекрасной, доброй женщиной, вполне достойной получить свою, пусть небольшую долю счастья в этой жизни; она была нежна, терпелива, заботлива, но Мейсону сейчас не это было нужно – ему хотелось гореть так, чтобы воображаемая нить накала в его душе в конце концов лопнула.

Мгновениями он ловил себя на мысли, что не знает как, когда и при каких обстоятельствах могут закончиться его отношения с Вирджинией, а они в конце концов должны были завершиться, как завершается все хорошее в этом мире.

Хорошее или плохое? Мейсон не мог ответить на этот вопрос. Сейчас для него все смешалось, утонуло в одном море страсти, в которое он погружался все глубже и глубже.

Чтобы не сойти с ума от размышлений о будущем, Мейсон гнал от себя все мысли на эту тему, только в этом было спасение – ни о чем не думать, жить сегодняшним днем, единственной, настоящей страстью, которая существует только в данный конкретный момент.

Что будет завтра? На это не смог бы ответить даже сам Господь Бог. Одно Мейсон знал совершенно точно: это Вирджиния своими ласками, своей безудержной исступленной тягой к наслаждению и боли пробудила в Мейсоне то, что долгие годы подспудно зрело в его душе, однако не находило выхода.

Мейсон уже начинал понимать, что его страсть к Вирджинии носит суицидальный, самоубийственный характер, такую страсть может оборвать только смерть одного из партнеров. Здесь не было границы, рубежа, до которого следовало бы идти. Вся эта страсть, уже самые первые ее проявления несли в себе скрытый заряд самоуничтожения.

Освободиться от этого обычным способом – порвать отношения, уехать, расстаться – было невозможно. Это напоминало неудержимое стремление мотылька приблизиться к горящей свече – Мейсон чувствовал, что он находится уже на полпути к всепожирающему огню, у него уже начинали гореть крылья, но ни боль, ни предвидение близкого конца уже не могли остановить его. Их отношения должны были очень быстро закончиться, однако Мейсон не хотел об этом думать. Сейчас ему было просто хорошо, хотя кожа на спине горела от порезов, а боль в локтях напоминала о ремне, которым Вирджиния стянула ему руки прошедшей ночью. Вот теперь он по–настоящему имел возможность убедиться в том, что такое сладкая ягода, до которой можно добраться, лишь оцарапав руки и ноги об острые шипы диких роз…

Сексуальный характер процесса привлекает публику. Население Бриджпорта разделилось на два лагеря. Новый свидетель обвинения. Мейсон в растерянности. Протест защиты отклонен. Джозеф Макинтайр – бывший возлюбленный Вирджинии Кристенсен. Подсудимая испытывает склонность к пожилым богатым мужчинам с больным сердцем. Бурное сексуальное прошлое Вирджинии используется обвинителем в качестве подкрепления своей версии. Больное сердце Джозефа Макинтайра. Вирджиния Кристенсен доводила своих возлюбленных до грани. Напоминание о связанных ремнем руках бросает Мейсона в холодный пот. Публика удаляется с судебного заседания, пресса остается в зале суда. Неопределенность в умах судебных заседателей и журналистов.

Очередное судебное заседание началось в десять часов утра следующего дня с традиционных слов секретаря:

– Встать, суд идет!

На этот раз публики в зале собралось еще больше, чем в оба предыдущих дня: в проходах стояли стулья, любопытствующие вместе с журналистами забили галерку до отказа. Это напоминало аншлаговое выступление какого‑нибудь столичного театра в затхлом провинциальном городишке.

Мейсону никогда не приходилось вести дела при таком стечении народа. Даже процесс Дэвида Лорана, который Мейсон в последний раз вел в качестве представителя обвинения, не вызывал такого громадною интереса публики, как суд по делу Вирджинии Кристенсен. Очевидно, разница была в личности покойного, хотя не меньший интерес вызывала и обвиняемая.

К тому же, как точно выразилась перед началом слушания судья Флоренс Кингстон, процесс этот носил явно выраженный скандально–сексуальный характер, а подробности интимной жизни миллионеров всегда живо волновали публику. Возможно, всем тем, кто сейчас присутствовал в зале заседания, подсознательно, а, может быть, и вполне осознанно, хотелось походить на Лоуренса Максвелла. Многие, наверное, даже мечтали о такой же смерти. И, хотя на первый взгляд это казалось несколько диким и сумасшедшим, какой‑то резон у этих людей был.

Ведь не все страстно жаждут от первого до последнего ее дня между скучной работой и скучным семейным бытом. Многие готовы были бы пожертвовать своей обеспеченной сытостью ради нескольких мгновений наслаждения.

Возможно, Мейсон, сам того не осознавая, принадлежал именно к такой категории людей. Умом он, возможно, и хотел быть таким, как все, нормальным обывателем, однако сердце каждый раз заставляло его поступать наперекор судьбе. А, может быть, именно в этом и была его судьба – поступать не так, как от него этого ожидают окружающие…

Как только высокая негритянка в черной судейской мантии торжественно прошествовала к своему месту, журналисты тотчас начали скрипеть перьями. Писать пока вроде было и не о чем, однако, словно соревнуясь друг с другом, репортеры еще до начала судебного заседания делали собственные прогнозы относительно того, как оно может завершиться. Два предыдущих заседания суда заканчивались победой защитника, а поскольку Мейсон Кэпвелл был абсолютно незнаком здешним рыцарям пера, они могли дать волю собственной фантазии.

Многие были уверены в том, что уж сегодня‑то помощник окружного прокурора Терренс Мессина даст бой приезжему адвокату. Зная упрямый и настойчивый характер Мессины, репортеры пи на секунду не сомневались в том, что уж для сегодняшнего заседания он приготовил нечто необычное, какой‑то сюрприз, который может в корне изменить ход процесса. В общем, не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться о таком ходе событии, поскольку уже два дня подряд судебные заседания начинались именно с того, что помощник окружного прокурора предъявлял суду в качестве свидетеля абсолютно, как ему казалось, надежного человека, и, тем не менее, Мейсон Кэпвелл без видимых усилий преодолевал воздвигаемые на его пути препятствия.

Конечно, легкость, с которой он это делал, была обманчивой, однако каждый адвокат имеет право на собственные секреты. Секрет Мейсона Кэпвелла был прост, и имя ему было – Деннис Уотермен.

Пронырливый частный детектив не зря заслужил хорошую репутацию в Бриджпорте. За день он успевал провернуть несколько таких дел, на которые обычному следователю требовалось бы несколько недель.

Правда, и Уотермен был не всесилен, но Мейсону это станет ясно только после сегодняшнего заседания. Однако судьба будет все‑таки благосклонна к обоим, но об этом чуть позже.

Судья Кингстон стукнула деревянным молотком по столу и, обведя присутствующих в зале грозным взглядом, сказала:

– Считаю своим долгом предупредить публику и журналистов о том, что сегодня я буду особенно строго добиваться соблюдения порядка в зале. Малейший шум на местах будет пресекаться дежурными полисменами. Если же я посчитаю нужным очистить зал, то я сделаю это без малейших колебаний. Призываю всех к тишине.

Затем, немного помолчав, она добавила:

– Это в ваших же собственных интересах.

Публика, как и следовало ожидать, отреагировала на заявление Флоренс Кингстон гробовым молчанием – никому не хотелось упускать пикантные подробности из жизни Лоуренса Максвелла и, кроме того, сегодняшний день обещал развязку. Этот захватывающий судебный детектив подходил к концу, но никакой ясности ни у присяжных, ни у журналистов, ни у обывателей по поводу того, кто же все‑таки убил Лоуренса Максвелла, не было.

Весь маленький Бриджпорт разделился в эти дни на два враждующих лагеря. Одни были совершенно уверены в том, что коварная соблазнительница Вирджиния Кристенсен довела несчастного пожилого миллионера с больным сердцем до трагического конца, воспользовавшись своими сексуальными достоинствами и не побрезговав при этом помощью наркотиков. По глубокому убеждению этой части публики молодая белокурая особа с небесно–голубыми глазами и ангельским взглядом завела этот роман с покойным мистером Максвеллом с единственной целью – завладеть его миллионным состоянием. Особый вес этой версии в их глазах придавало то, что ее выдвинул и пытался доказать такой уважаемый в Бриджпорте блюститель закона, как помощник окружного прокурора Терренс Мессина.

Другая половина населения Бриджпорта столь же яростно и страстно защищала Вирджинию Кристенсен, считая ее жертвой гнусных интриг со стороны ближайшего окружения покойного миллионера, в которое входили его секретарша и лечащий врач. Эту версию подтверждали и факты, неожиданно всплывшие в ходе судебного разбирательства, – бывшая личная секретарша покойного Максвелла, Кэтлин Фримен, оказывается, имела куда более тесное знакомство с наркотиками и, в частности, с кокаином, чем несчастная Вирджиния Кристенсен, а лечащий врач Максвелла, доктор Роберт Белтран, был просто мерзким старым развратником, который пытался соблазнить и совратить ни в чем не повинную женщину. Эта более либеральная часть населения города вполне спокойно относилась к тому факту, что Вирджиния проявляла в сексуальной жизни некоторые необычные наклонности. Оправданием ей служил тот факт, что она, во–первых, была человеком искусства; во–вторых, современной американкой со вполне соответствующими нынешнему времени склонностями.

Каждое следующее судебное заседание приносило поклонникам Вирджинии Кристенсен радостную возможность убедиться в собственной правоте, а ее ненавистникам – разочарование и оттого еще усиливавшееся желание наказать белокурую бестию.

– Господин обвинитель, вам предоставляется слово, – сказала Флоренс Кингстон, открывая таким образом судебное заседание.

Мессина поднялся с места и, поправив пиджак, который в последнее время – наверное, из‑за крупных разочарований в ходе судебного процесса – сидел на помощнике окружного прокурора, обычно таком элегантном и подтянутом, мешковато и косо:

– Ваша честь, я хотел бы вызвать в зал заседаний нового свидетеля.

Судья Кингстон без сомнений кивнула:

– Хорошо.

Массивные дубовые двери, которые вели в зал заседаний, распахнулись, и в дверном проеме показался немолодой мужчина с сильно поредевшими седыми волосами и глубоко посаженными темными глазами.

Он шагнул через порог и, несмело осмотревшись по сторонам, зашагал между рядами кресел. Двое полисменов, которых судья Флоренс Кингстон вызвала в зал заседаний для обеспечения соблюдения порядка, расступились, пропуская нового свидетеля обвинения к тому месту, где сидел судебный секретарь.

Принеся на библии клятву говорить правду и только правду, он назвал свое имя и фамилию.

– Как вас зовут?

– Джозеф Макинтайр.

После принесения присяги Макинтайр направился к дубовому ограждению и уселся в кресло для свидетелей.

– Ты его знаешь? – шепотом спросил Мейсон, наклонившись к самому уху Вирджинии.

По ее лицу пробежала странная улыбка, но она ничего не ответила. Отвернувшись, Вирджиния сделала вид, будто занята изучением открывающегося за огромным окном живописного пейзажа. Мейсону ничего не оставалось, как насторожиться.

Внимательно осмотрев нового свидетеля, Мейсон почувствовал, как его охватывает тревога. Не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться, что помощник окружного прокурора Мессина приготовил для адвоката очередной сюрприз. Появление нового свидетеля вполне могло изменить ход судебного заседания в пользу стороны обвинения. Однако имени и фамилии этого свидетеля в списке, подготовленном перед началом процесса, не было. Это давало Мейсону некоторый шанс.

Спасительная мысль тут же пришла Мейсону в голову. Подняв руку, он попросил у судьи разрешения подойти к ней. Миссис Кингстон, увидев жест адвоката, молча кивнула, позволив Мейсону подняться со своего места и проследовать к ней.

Однако следом за Мейсоном к судье заторопился и помощник окружного прокурора. Смерив нового свидетеля подозрительным взглядом, Мейсон сказал:

– Ваша честь, имя этого свидетеля не упоминалось в списке, который перед судебным заседанием предоставил обвинитель. Я не могу согласиться с тем, что мы будем вынуждены выслушать этого человека. Господину Мессине, – он сделал выразительный жест в сторону помощника окружного прокурора, – следовало позаботиться об этом заранее. Если он считает нужным обратиться к показаниям свидетеля, не зарегистрированного ранее в списках стороны обвинения, то это говорит не в его пользу.

– Почему же?

– Значит, предварительное следствие было проведено не на должном профессиональном уровне. Я вношу официальный протест.

Пока судья Кингстон раздумывала с ответом, помощник окружного прокурора принялся объяснять:

– Я могу все подробно рассказать, ваша честь, – живо заговорил он. – Мои люди только вчера нашли этого свидетеля. К сожалению, у меня уже не было времени для того, чтобы внести его в списки свидетелей обвинения, а потому я прошу разрешения, ваша честь, чтобы мистер Макинтайр выступил на сегодняшнем заседании. Его показания могут оказаться очень существенными и в корне изменить ход судебного разбирательства.

Судья озадаченно покачала головой:

– А почему вы искали его так долго? – поинтересовалась она.

У Мейсона появилась надежда на то, что судья не сможет закрыть глаза на такое вопиющее нарушение процессуального законодательства, поскольку ее внешний вид обнаруживал явное недоверие к словам помощника окружного прокурора. Однако надеждам Мейсона не суждено было сбыться.

– Мистер Макинтайр был на отдыхе и вернулся в Бриджпорт только вчера вечером, а потому, как вы сами понимаете, я не мог с уверенностью рассчитывать на то, что он примет участие в ходе судебного разбирательства.

Это объяснение вполне удовлетворило миссис Кингстон и, решительно кивнув, она сказала:

– Хорошо, я разрешаю. Можете приступать к допросу. А вы, господин адвокат, сядьте на свое место.

Выражение ее лица стало строгим и неумолимым. Мейсон понял, что неприятностей избежать не удастся. В душе проклиная себя за преступную беспечность – он уже начал праздновать победу после двух удачно завершившихся судебных заседаний – Мейсон отправился на место. «Ну, что ж, ничего не поделаешь, – подумал он, – если я когда‑нибудь буду заниматься адвокатской практикой в дальнейшем, нужно усвоить главное правило – не терять бдительности ни на секунду».

Не скрывая своего удовлетворения, помощник окружного прокурора направился к дубовому ограждению, за которым в кресле свидетеля сидел Джозеф Макинтайр. Макинтайр испытывал явное смущение, оказавшись при таком большом стечении народа в этом просторном старинном зале. В общем, его было нетрудно понять – ему предстояло рассказывать суду о подробностях своих взаимоотношений, в том числе и интимных, с Вирджинией Кристенсен.

Мессина начал свой допрос именно с этого:

– Мистер Макинтайр, вы знакомы с мисс Кристенсен, которая находится в этом зале?

В глазах свидетеля мелькнула такая глубокая тоска, что, наверное, только самое сухое и бесчувственное сердце могло не проникнуться жалостью к этому, прожившему немалую жизнь и, очевидно, повидавшему многое, седовласому, усталому человеку.

– Да, я знаком с ней, – тихо сказал он.

У Мейсона промелькнула мысль о том, что этот человек, видимо, серьезно болен. По крайней мере, об этом говорили явная одышка и то, что временами свидетель – возможно инстинктивно – прикладывал руку к груди в том месте, где находилось сердце.

– Мистер Макинтайр, каковы были ваши отношения с мисс Кристенсен? – продолжил Мессина.

Макинтайр помолчал, как будто воспоминания о Вирджинии причиняли ему сильную душевную боль:

– Мы… Мы были… любовниками, – запинаясь, ответил он. – Да, любовниками.

По залу прокатился легкий шумок, который, впрочем, тут же стих, стоило судье Флоренс Кингстон едва поднять глаза. Это был действительно неожиданный и ловкий ход со стороны помощника окружного прокурора. Мейсон совершенно упустил из виду то, что у Вирджинии, как и у всякой привлекательной молодой женщины, было множество поклонников и не только таких, как доктор Роберт Белтран. Очевидно, к некоторым она была более благосклонна, чем к Белтрану – ведь удостоился же Лоуренс Максвелл ее внимания. Но их связь длилась лишь на протяжении последнего года, а Вирджиния Кристенсен была далеко не девочкой, и потому не было ничего удивительного в том, что раньше ее связывали любовные отношения еще с кем‑то. Однако, ослепленный любовью Мейсон даже не допускал мысли о том, что необходимо поинтересоваться подробностями интимной биографии своей клиентки. Ему казалось вполне достаточным того, чтобы поподробнее разузнать о Лоуренсе Максвелле.

Мейсон почувствовал, как затылок его начинает покрываться холодным потом. Хотя новый свидетель обвинения еще ничего существенного не сообщил суду, у Кэпвелла появилось предчувствие, что этот раунд он проиграет, а, возможно, вместе с ним и все сражение. Это предчувствие можно было вполне объяснить тем, что у Мейсона не было никаких контраргументов против возможных обвинений, основывающихся на показаниях Джозефа Макинтайра. У Мейсона, вообще, ничего против Макинтайра не было. От осознания собственного бессилия в случае, если ситуация повернется для него неожиданным образом, Мейсон чуть не заскрипел зубами. «Дурак, последний дурак! – мысленно ругался он. – Я должен был это предусмотреть, я должен был мыслить категориями обвинителя! Черт возьми…»

Прекрасно понимая, в каком состоянии сейчас находится адвокат, помощник окружного прокурора бросил на него многозначительный взгляд и снова обратился к свидетелю:

– Как долго вы были вместе?

– Вы имеете в виду меня и Вирджинию? – несколько растерянно уточнил свидетель.

Помощник окружного прокурора развел руками:

– Ну, да, конечно, кого же еще.

Джозеф Макинтайр снова помолчал:

– Это длилось около года, – наконец неуверенно ответил он.

Обвинителя не устроил такой ответ:

– Вы не могли бы уточнить?

Джозеф Макинтайр промычал что‑то невразумительное, а потом, подняв голову, твердым и внятным голосом сказал:

– Год.

Мейсон сидел, понуро опустив голову, и лишь изредка поднимал взгляд на свою подзащитную. Как ни странно, она выглядела спокойной, однако Мейсон обратил внимание, что пальцы ее дрожат. Тем не менее Вирджиния без особого смущения поглядывала на своего бывшего любовника, который, напротив, старался не поворачивать голову в ту сторону зала, где сидели адвокат и обвиняемая.

Помощник окружного прокурора прохаживался по залу, делая после каждого вопроса достаточно продолжительные паузы, чтобы публика могла осознать значение сказанных им слов, а репортеры могли аккуратно перенести их в свои блокноты. Помощник окружного прокурора явно работал на публику и прессу. Впрочем, ничего предосудительного в этом не было, поскольку любой судебный процесс – это всегда спектакль для присутствующих в зале.

Разница состоит лишь в том, что от игры актеров ничего, кроме их собственной сценической карьеры не зависит, а здесь на карту поставлена судьба человека, который в зависимости от степени профессионализма окружающих его участников спектакля может заплатить свободой или жизнью за чьи‑то промахи.

Поэтому Мейсону претило работать на публику таким же образом, как это делал помощник окружного прокурора. Он, конечно, тоже был не чужд театральных поз, эффектных пауз и неожиданных ходов, однако это было для него не самоцелью, а лишь средством достижения цели. Такие ходы производят впечатление только тогда, когда они эффективны. Иначе злоязычные журналисты не преминут пройтись по дешевой театральщине и бессмысленному кривлянию.

В любом случае сейчас на коне был помощник окружного прокурора. Инициатива была в его руках, и, похоже, он уже не собирался ее упускать. Мейсону оставалось лишь, тоскливо подперев подбородок рукой, наблюдать за ходом допроса.

– Мистер Макинтайр, – продолжил Мессина, – сейчас я буду вынужден обратиться к той стороне вашей жизни, которая до сих пор оставалась вашей тайной. Это было известно только вам и вашей прежней возлюбленной – Вирджинии Кристенсен. Однако интересы рассматриваемого нами здесь дела неизбежно требуют того, чтобы об этом стало известно и суду. Вы понимаете это?

Макинтайр напряженно кивнул:

– Да, понимаю.

– Вы готовы сотрудничать с судом?

Тяжело вздохнув, свидетель снова кивнул:

– Да.

По залу вновь прокатился возбужденный шепот, который мгновенно затих где‑то в задних рядах, стоило судье Кингстон недовольно повести головой. Очевидно те, кто пришел на сегодняшнее заседание исключительно из желания услышать пикантные подробности сексуальной жизни Вирджинии Кристенсен, не прогадали. Сейчас начиналось самое интересное и захватывающее.

Следующий вопрос помощника окружного прокурора вознаградил их за напряженное ожидание:

– Как бы вы могли описать свою сексуальную жизнь с Вирджинией Кристенсен?

Несмотря на только что выраженную им готовность сотрудничать с судом в вопросах, касающихся его интимной жизни, Джозеф Макинтайр надолго задумался. Впрочем, это могло быть не только простое смущение, но и вполне объяснимые сложности с необходимостью сформулировать ответ на такой непростой вопрос как можно точнее. Правда, то, что наконец сказал Макинтайр, особой конкретностью не отличалось:

– Это… – он снова начал запинаться. – Это было весьма… бурно…

Хотя свидетелю показалось, что он нашел достаточно подходящее слово для ответа, помощник окружного прокурора не был этим удовлетворен:

– Я понимаю, что это очень личный вопрос, – с нажимом произнес Мессина, – однако я вынужден попросить вас быть поточнее. Что значит «бурная» сексуальная жизнь?

Губы свидетеля начали мелко подрагивать, что говорило о его излишнем волнении:

– Ну… Это было… очень часто, – наконец едва смог выговорить он.

На сей раз помощник окружного прокурора удовлетворенно кивнул:

– Так, значит это было очень часто, – повторил он. – А что касается интенсивности?

Макинтайр опустил голову и устало потер рукой лоб – воспоминания о сексуальной жизни с Вирджинией Кристенсен, очевидно, давались ему с большим трудом. Возможно, он просто никогда после этого не хотел вспоминать о том, что пришлось ему пережить в постели с этой женщиной.

Между прочим, единственным, кто прекрасно понимал чувства человека, сидевшего в свидетельском кресле, был не кто иной, как адвокат Вирджинии Кристенсен – Мейсон Кэпвелл. Он вдруг с ужасом подумал, что ему было бы еще тяжелее, если бы у него внезапно появилась необходимость отвечать на такие же вопросы. Он до сих пор не мог точно сформулировать, что произошло между ним и Вирджинией за два последних дня. Это действительно было очень бурно.

Словно в подтверждение его мыслей Джозеф Макинтайр медленно проговорил:

– Это очень трудно сформулировать.

Однако помощник окружного прокурора был настойчив в своих попытках вытянуть максимально возможное количество информации из такого ценного свидетеля:

– Вы постарайтесь, – негромко, но твердо произнес Мессина. – Может быть, вам помочь? Я буду задавать вам более конкретные вопросы, на которые вы сможете найти конкретный ответ. Итак: ваша сексуальная жизнь с мисс Кристенсен была очень напряженной?

Кусая губы, Макинтайр ответил:

– Да.

Лицо его стало покрываться мелкими бисеринками пота, и он дрожащей рукой полез в карман за носовым платком. Промокнув лоб и щеки, он приготовился слушать очередной вопрос Мессины.

– Вам приходилось нести основную часть нагрузки в ваших интимных отношениях?

Свидетель непонимающе мотнул головой:

– Что вы имеете ввиду?

– Я хотел уточнить, – торопливо произнес помощник окружного прокурора, – кто доминировал в ваших сексуальных отношениях?

Этот вопрос привел свидетеля в замешательство:

– Я не могу ответить… – растерянно произнес он.

– Хорошо, – кивнул Мессина, – я сформулирую вопрос иначе: для вас это была сильная нагрузка?

На сей раз Джозеф Макинтайр ответил более уверенно:

– Она всегда пыталась как можно больше разжечь, возбудить меня. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

Помощник окружного прокурора, почувствовав, что разговор со свидетелем начинает двигаться в нужном ему направлении, обрадованно улыбнулся:

– Ну, разумеется, – многозначительно ответил он. – А теперь я попросил бы вас уточнить, каким образом она пыталась это делать?

Макинтайр низко опустил голову и негромко промолвил:

– Я не могу сейчас описать все те способы, к которым она прибегала.

Помощник окружного прокурора понял, что вторгся в запретную область, и поспешил облегчить вопрос:

– Сформулируйте это, пожалуйста, более абстрактно.

Макинтайр снова вытер платком вспотевшее лицо и слабым голосом произнес:

– В том состоянии, в котором я находился, мне было очень трудно сделать все, что она хотела.

– В каком же состоянии вы были? – быстро уточнил Мессина.

Очевидно, он уже знал ответ на свой вопрос, потому что в предвкушении ожидаемого радостно потирал руки.

– У меня было сердечное заболевание, – тяжело вздохнув, ответил Макинтайр.

По залу прокатился уже не легкий шумок, но настоящий ропот. Очевидно, каждый присутствующий на суде, посчитал необходимым выразить собственное мнение соседу, а потому судье Кингстон пришлось прибегнуть к помощи деревянного молотка, чтобы утихомирить собравшихся:

– Порядок! – выкрикнула она, угрожающе сверкнув глазами.