Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 332 страниц)

Марта вновь кивнула, но ничего не ответила.

– Я очень долго думала о вас, – продолжала стюардесса, – и о вашем ребенке.

При этих словах Марта вздрогнула.

– Миссис Синклер, вы помните, как я пыталась помочь вам с ремнями безопасности, когда вы не могли затянуть их на своем ребенке.

Марта Синклер наконец‑то, не выдержала. Она зло выдернула свою ладонь из рук психиатра и поднялась.

– Это вы пытались мне помочь? – возмутилась Марта.

Девушка растерялась.

– Да. Я же советовала вам, как лучше затянуть ремни.

Голос Марты Синклер сорвался на крик.

– Помочь мне? Разве вы могли мне помочь? Вы сказали мне, что все будет хорошо, вы сказали, прижимать ребенка к себе и я, как дура, послушалась вас. А ведь он погиб, если бы не вы, он бы жил.

Марта Синклер заплакала, но продолжала кричать сквозь слезы:

– Он бы жил, жил! Вы не помогли мне.

Девушка–стюардесса вконец растерялась, она не ожидала такой реакции от этой несчастной, убитой горем женщины:

– Но я пыталась помочь вам, – попробовала вставить стюардесса, она даже подняла руку, как бы защищаясь от взбесившейся Марты Синклер.

– Вы пытались мне помочь? Да вы погубили моего сына! Вы же знали, что я не смогу удержать его, вы погубили его!

– Я не знала… Я пыталась помочь…

Питер Равински вскочил со своего места, обнял за плечи Синклер, но та нервно сбросила его руку.

Тогда психиатр бросился к стюардессе и попытался успокоить ее.

Девушка расплакалась, психиатр прикрыл девушку собой, боясь, что уже не отдающая себе отчет Марта Синклер набросится на стюардессу, как дикая кошка.

А миссис Синклер стояла рядом со своим креслом, гордо вскинув голову и совсем не стеснялась своих слез. Наконец она тяжело перевела дыхание.

Теперь ее гнев перешел на Питера Равински.

Тот только что отвел стюардессу к дверям и вернулся в центр круга.

– Ведь вы, доктор Равински, хотели, чтоб все было хорошо? – выкрикнула Марта Синклер, – чтобы мы поговорили друг с другом о приятных вещах. А у меня погиб сын!

– Миссис Синклер, – спокойно ответил психиатр, – главное, никого не обвинять. Это не вернет вашего сына. Ну что с того, что вы наговорили этой милой девушке множество необоснованных обвинений – разве они вернули вашего сына к жизни?

Глаза Марты Синклер сверкали, она скрежетала зубами, но сдерживала себя, понимая свою неправоту.

– Хорошо, если меня здесь не хотят слушать, я ухожу, – она схватила свою сумочку и бросилась к двери.

– Марта! – кричал ей вдогонку психиатр, – Марта! Вернитесь!

Но женщина зло хлопнула дверью и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим рыданием стюардессы.

Доктор Равински подошел к ней:

– Успокойтесь, вы же должны понять ее состояние.

– Я только хотела посмотреть на нее. Я в самом деле чувствовала себя виноватой перед ней. Но я ничего не могла сделать. Ведь было столько пассажиров.

– Успокойтесь, вы ни в чем не виноваты, – доктор Равински усадил девушку в кресло.

Та, прикрыв лицо руками, все еще всхлипывала.

– Извините, господа. Я не хотел никаких эксцессов, я не думал никому причинять боль.

А в это время муж Марты, мистер Синклер, не терял времени даром. Он, набрав целую пригоршню монет, звонил своему адвокату.

– Я заставлю этих ублюдков заплатить мне настоящую цену, – кричал он.

– Но я делаю все, что могу, – оправдывался адвокат.

– Нет, это не достаточно, – настаивал отец погибшего ребенка. – Эти господа из авиакомпании считают, что могут от меня дешево откупиться.

– Но ведь и это немалые деньги, – резонно возражал ему юрист.

– Пусть они заткнут их себе в задницу! – не смущаясь тем, что его слышат люди, проходящие по холлу, кричал мистер Синклер, – я потерял сына и они должны мне за это заплатить. Моя жена сошла с ума…

– Этого вы мне раньше не говорили.

– Она скоро сойдет с ума, – уточнил мистер Синклер, – я знаю, что одна женщина, которая потеряла ребенка, получила два миллиона компенсации. Слышите, два миллиона! А не те жалкие крохи, что предлагают нам. Разве жизнь моего сына стоит дешевле? Вот если погиб ваш сын, сколько бы вы запросили?

– У меня нет детей, – ответил адвокат.

– Но вы работаете за процент от полученной суммы и должны понимать, сколько стоит жизнь ребенка…

Внезапно мистер Синклер обернулся, почувствовав на себе чей‑то злобный взгляд, и смолк.

За спиной стояла Марта и с ненавистью смотрела на мужа.

– Я вам перезвоню, – бросил мистер Синклер в трубку и повесил ее на рычаг, – ну что ты так на меня смотришь? Марта, ну что? Разве я сказал что‑то неправильное?

Марта, словно не замечая своего мужа, повернулась и медленно двинулась к выходу.

– Если они убили нашего ребенка, то должны нам заплатить, – мистер Синклер побежал за Мартой, – они должны заплатить! Или ты собираешься им все простить?!

Женщина шла и словно бы ничего не слышала.

– Они заплатят нам два миллиона. Марта, слышишь, ни меньше. Я только что разговаривал со своим адвокатом. Ты родишь мне другого ребенка.

Двери перед женщиной бесшумно распахнулись, она обернулась.

– Я все понимаю.

– Тогда почему ты так осуждающе смотришь на меня, Марта?

– Да, я поняла, что осталась одна.

– Подожди! – крикнул мистер Синклер.

Но Марта уже шла прочь от здания. Она сама не понимала, куда и зачем идет.

Ей было невыносимо больно оставаться в этом здании, где она не нашла понимания ни у товарищей по несчастью, ни у собственного мужа. Ей не смог помочь даже психиатр.

– Боже, – шептала женщина, – два миллиона за жизнь моего Робби. Он, наверное, сошел с ума, он сам не понимает, что творит. Разве можно жизнь человека выразить в деньгах? Они все забыли о трагедии, они думают только о деньгах, чтобы получить компенсацию.

«Но разве ты, Марта, не хочешь получить деньги», – подумала она и остановилась.

– Нет, – твердо сказала она, – я не смогу прикоснуться к ним.

Марта вскинула голову и пошла дальше.

«Но ведь это деньги, а Робби все равно не вернуть и авиакомпания в самом деле должна заплатить… Но если я соглашусь, значит, я оценю жизнь своего ребенка. Я словно бы примирюсь со своей потерей. Судьба откупится от меня за его смерть».

Марта медленно пошла по тротуару. Она не обращала внимания на прохожих, те сторонились, пропуская плачущую женщину. Некоторые сочувственно смотрели ей вслед, но никто не решился подойти к ней и спросить, что случилось, почему она плачет? Никому не хотелось взять на себя часть чужого горя, сделать его своим.

Женщина добрела до парка и села на скамейку.

Прямо перед ней расстилалась огромная детская площадка. Вертелись карусели. Дети один за другим съезжали с горки. Они испуганно вскрикивали, когда летели вниз и радостно смеялись, достигнув конца горки.

– Я осталась совсем одна, – повторила Марта, – у меня больше никого нет. Только я одна.

Она прикрыла глаза, но детский смех, радостные крики не давали ей думать, резали слух. Марта зажала уши ладонями и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

– Я осталась совсем одна, – повторяла женщина, словно бы эта мысль могла ее успокоить. – Но ведь подобные несчастья случились и с другими.

Женщина открыла глаза. Ее ослепил яркий солнечный свет.

– Когда же настанет вечер? – прошептала Марта, – когда же я успокоюсь?

В офисе мистера Лоуренса, помощника мистера Гордона, царило напряженное и нервное молчание. Мистер Лоуренс, не зная что сказать, перебирал бумаги на своем письменном столе.

А Мейсон Кэпвелл стоял, отвернувшись к окну, и едва удерживался от того, чтобы не закурить.

Напротив адвоката сидела вдова Ричарда Гордона – Саманта. Она нервно перебирала пальцами сложенный вчетверо листок бумаги, то разворачивала его и разглаживала края, то вновь складывала.

– Почему вы отвернулись, мистер Кэпвелл? – спросил мистер Лоуренс.

Мейсон пожал плечами.

– Мне не очень‑то приятно слушать все, что звучит в этом кабинете.

– А что, вы ожидали услышать что‑нибудь другое? Да, я абсолютно прав. Ведь каждая капля крови, каждая минута страха имеет свою цену.

– Вы считаете, мистер Лоуренс, – холодно проговорил Мейсон, – что жизнь людей, их страдания можно компенсировать деньгами?

– Конечно, – ответил адвокат, – ведь вы сам юрист и прекрасно должны это понимать.

– Но ведь компенсацию получат не те, кто страдал, а их родственники.

При этих словах Саманта вздрогнула. Она неприязненно посмотрела на Мейсона, но ничего не сказала.

– Э, нет, постойте, – мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, – дело касается не только погибших. Во–первых, мистер Гордон летел по важному делу и в результате он потерял большой гонорар, ведь у нас с клиентом был подписан контракт.

Мистер Лоуренс говорил это, глядя в глаза Саманте, как будто обращался к ней, а не к Мейсону.

Но мистер Кэпвелл тут же вставил:

– Саманта, не слушай его. Он врет – никакого контракта не было.

– Как это не было? – воскликнул Лоуренс. Он принялся лихорадочно рыться в бумагах.

– Ах, да я забыл, – хлопнул мистер Лоуренс по бумагам, – контракта не было. Но это не меняет дело. Я не сообщил клиенту о гибели Ричарда Гордона и контракт составлен. Вот он.

Адвокат торжественно поднял лист бумаги.

– Я кажусь вам ужасным? Но это всего лишь юридические формальности, а не живые человеческие судьбы.

Саманта начала вздрагивать от плача.

– Успокойтесь, – попросил адвокат. – Фирма, с которой сотрудничал ваш муж, подписала определенные обязательства, принимая его на службу. И здесь, по–моему, если хорошенько покопаться, мы найдем все – и внезапную смерть и увечье, так что еще одна компенсация вам гарантирована.

– Он лжет, ничего получить по этому обязательству невозможно, – сказал Мейсон, глядя в окно.

– Подождите, подождите, – мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, – Саманта, подожди, с одной стороны лгу я, с другой стороны лжет мистер Кэпвелл. Мы сейчас объяснимся.

И он, пробегая мимо Саманты, успел положить ей руку на плечо и участливо сжать пальцы.

– Но, мистер Кэпвелл, зачем все эти разговоры при несчастной женщине? Не лучше ли будет объясниться наедине?

– Я не вижу причин для того, чтобы нам объясняться отдельно от Саманты. Пусть все слышит, ведь вы, мистер Лоуренс, желаете ей только добра.

– Саманта, – обратился мистер Лоуренс к вдове Гордона, – не ты ли сама настаивала на том, что мы должны получить страховку и компенсацию по всем возможным каналам?

Женщина закрыла лицо руками и кивнула.

– Вот видите, мистер Кэпвелл. Это не моя инициатива. Я всего лишь выполняю свой профессиональный долг.

– Вы, мистер Лоуренс, выполняете его не слишком чистоплотно.

Адвокат внезапно взял Мейсона за плечи, повернул его к себе лицом и тихим вкрадчивым голосом прошептал:

– Ты же обещал сделать все, что будет в твоих силах для того, чтобы Саманта и ее сын были обеспечены. Не ты ли сам творил мне это в машине?

– Да, я это сказал и сделаю все возможное. Но я хочу, чтобы Саманта знала правду.

– Ты думаешь, ей это нужно? – все так же шепотом спросил мистер Лоуренс. – Ты думаешь, ей будет от этого легче? И вообще, разве ей важно, откуда возьмутся деньги? Какими путями они придут к ней? Единственное, что важно – это то, что ее мужа нет, и он никогда не даст своей семье ни цента.

Мистер Лоуренс вышел на середину кабинета.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Я думаю, можно договориться.

Он пристально посмотрел на Саманту.

– Надеюсь, ты будешь согласна, если мы предложим треть суммы мистеру Кэпвеллу, если он согласится участвовать в этом деле?

Саманта непонимающе посмотрела на мистера Лоуренса.

– Да, да, ты не ослышалась – треть суммы. Потому что, если он не даст нужных показаний, эта сумма станет в десять раз меньше.

Саманта вскрикнула, но тут же, прикрыв рот рукой, посмотрела на бесстрастного Мейсона Кэпвелла.

– Я заинтересован в большей сумме, – пожал плечами мистер Лоуренс, – ведь я тоже работаю от процента. И я хочу, точно так же, как вы здесь присутствующие, получить максимальные деньги. Может быть, я кажусь вам ужасным, тогда извините. Хотя, к черту, какие извинения, сейчас девяностые годы, Америка, никто ни за что не должен извиняться.

– По–моему, это не очень прилично, – заметил Мейсон.

– Это не моя прихоть, – возразил мистер Лоуренс, – это всего лишь закон. Каждая капля крови, каждая минута страха оплачивается, компенсируется и очень большим долларом. Моя обязанность – сделать так, чтобы этот доллар был побольше, повесомее для всех нас: для вас, мистер Кэпвелл, для тебя, Саманта, и для меня.

Адвокат похлопал себя по карману и улыбнулся. Мейсон, не отрывая взгляда, смотрел на улицу.

– Ведь вы долго падали с мистером Гордоном? – спросил адвокат, – и у вас было много страшных мгновений. Вот я и хочу, чтобы за каждое из них вам заплатили. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы его вдова и сын получили приличную компенсацию.

– Я смотрю, – медленно проговорил Мейсон, – вы ждете от меня, чтобы я сказал, что мистер Гордон сам специально сделал вдовой свою жену и сиротою своего сына. Если нужно, я скажу и это, если тут в этом кабинете никого не интересует правда.

– Ну, не нужно так, мистер Кэпвелл, – начал адвокат.

– Нет, я еще скажу, что его разнесло на кусочки, что я весь был перепачкан его кровью.

Саманта с ужасом смотрела на Мейсона, она не понимала, что происходит.

Она ожидала, что этот разговор будет полон участия к ней, к ее судьбе, а тут Мейсон пытается добиться какой‑то правды.

Но ведь правда, страшная правда в том, что ее муж погиб, и она осталась одна без средств к существованию.

Так какая разница, что ему придется говорить? В конце концов, деньги получит и он, к тому же мистер Лоуренс предлагает ему треть от суммы, причитающейся Гордону.

И как он не понимает, что эти деньги пойдут не только ей, но и ее сыну, сыну Ричарда Гордона.

– Я вижу, мы сегодня не договоримся. Думаю, стоит встретиться завтра.

– Меня тут неправильно поняли, – сказал Мейсон, – я готов признать все, что угодно, лишь бы это пошло на пользу тебе, Саманта, и на пользу твоему сыну. Но я думаю, между собой мы можем поговорить откровенно без всяких юридических ухищрений.

– Я думаю дальше говорить нет смысла, – мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, но его опередила Саманта.

Она подбежала к Мейсону и заглянула в глаза.

– Ты стыдишься меня, Мейсон, да? Ты стыдишься моего поведения?

Мейсон молча глядел на женщину.

– Мейсон, ты думаешь, это постыдно – требовать деньги за смерть своего мужа? Ты думаешь – это поступок недостойный меня? А как поступают тысячи других? Как бы поступил сам Ричард, если бы оказался на моем месте? Думаешь, он не требовал бы компенсации за мою смерть? Или если бы получилось наоборот, если бы ты, Мейсон, погиб, а он бы остался жив, думаешь, он бы не боролся за деньги для твоих родственников?

– Моим родственникам ничего не нужно от меня, – заметил Мейсон.

– Но подумай, – настаивала женщина, – если бы у тебя была жена, были дети, то Ричард бы сделал все возможное, он бы вытащил из авиакомпании столько, сколько можно было бы вытащить. Он не оставил бы их в беде.

– Да, я знал Ричарда, – вставил мистер Лоуренс, – он бы боролся до конца, он бы смог добиться даже большей суммы, чем я. Деньги сами идут нам в руки. Ты что, хочешь наказать Саманту?

– Нет, он не хочет наказать меня, покачала головой Саманта, – он хочет наказать Дика за то, что тот погиб.

– Хорошо, – согласился Мейсон, – я скажу все, что нужно, все, чего вы от меня ни потребуете. И если не хотите, я не буду вам говорить правду, ведь никто не желает ее знать, даже Саманта.

– Если я ее узнаю, думаешь, мне станет легче? Думаешь, я не буду думать, что продала жизнь своего мужа за эти деньги? Думаешь, мой сын не будет думать каждый день, на какие средства он живет?

Мейсон неожиданно для всех широко улыбнулся. Мистер Лоуренс и Саманта прямо‑таки оторопели от этой какой‑то безумной улыбки.

Ее безумство было не в злобе, не в презрении, а в ее добродушии. Мейсон словно бы извинялся перед ними, но потом эта улыбка так же внезапно исчезла с его лица, как и появилась.

Он, не сказав ни слова на прощание, резко рванул дверь и побежал по коридору.

Мистер Лоуренс и Саманта переглянулись.

– Что с ним? – спросила женщина.

– Я и сам не понимаю, что с ним происходит. Ведь он опытный юрист, а начинает во время подготовки дела рассуждать о морали, о нравственности. А это, Саманта, не юридические категории. За такие рассуждения никто ничего не заплатит. Ты согласна со мной?

В глазах женщины были слезы. Она молча кивнула головой в знак согласия.

А Мейсон бежал по коридору, не обращая внимания на служащих кампании, снующих из кабинета в кабинет.

Все расступались перед ним, уступая дорогу, бегущему мужчине. Его черный плащ развевался, напоминая крылья раненой птицы.

Мейсон подбежал к лифту и, в последний момент, успел всунуть руку в уже закрывающиеся дверцы. Лифт распахнулся, Мейсон влетел в пустую кабину и нажал кнопку верхнего этажа. Лифт стремительно возносил его, а Мейсон, привалившись спиной к стене, пытался перевести дыхание. Сердце бешено колотилось. Ему казалось, что в тесной кабине мало воздуха, что он задыхается.

Мейсон следил за указателем этажей.

Внезапно лифт замер и двери раздвинулись.

Мейсон вышел на технический этаж небоскреба.

Вокруг тянулись трубы, лениво вращали своими лопастями промышленные вентиляторы.

Мейсон взбежал по гулкой металлической лестнице на крышу здания.

Здесь он вздохнул с облегчением. Холодный ветер трепал его плащ, взъерошивал волосы. А он подставлял лицо этому живительному ветру, ловил его ртом и никак не мог насытиться. Его пересохшие губы двигались, словно бы шептали слова беззвучной молитвы.

Где‑то далеко внизу гудел город, сигналили машины, звенели трамваи, но Мейсон, казалось, уже отделился от этой суеты, от всего мирского.

Он остался один на один с небом и пронзительным ветром.

Мейсон подошел к высокому парапету, положил на него руки и запрыгнул на парапет. Вниз он не смотрел, а подставил лицо ветру, широко раскинув руки.

А ветер трепал его плащ, который лениво, как черное знамя, колыхался над городом.

Казалось, что один внезапный порыв ветра – и Мейсона, как легкую песчинку, сбросит с каменного парапета туда, вниз, где мчатся автомобили и идут ничего не подозревающие о творящемся у них над головами прохожие.

Но сам Мейсон был уверен, что даже если налетит ураганный ветер, то подхватит его, и Мейсон воспарит между домов и улетит туда, в голубизну, где так безудержно сияет слепящий диск золотого солнца.

– Да, я не боюсь, я ничего не боюсь, – прошептал сам себе Мейсон.

«Не боишься? Ты решишься искусить судьбу и прыгнешь вниз? И думаешь, ангелы подхватят тебя?».

Мейсон скосил взгляд.

«А меня не нужно подхватывать, я сам полечу, я бессмертен».

И Мейсон поднял ногу над пропастью, ему доставляло сладостное наслаждение стоять вот так – с одной ногой, занесенной над пустотой, а другой касаясь реальной жизни.

Мейсон громко рассмеялся, он смеялся все громче и громче, пока его смех не превратился в раскатистый хохот, а потом – в крик.

Мейсон кричал, и его голос, отражаясь эхом от высоких зданий, возвращался к нему, плыл над городом. Но никто не слышал его там внизу.

От этого крика Мейсону стало спокойнее, как будто бы вся его безудержная энергия вырвалась наружу. Страх не пришел, нет, но вернулось спокойствие, и Мейсон принялся танцевать на узком каменном парапете.

Он вскидывал руки, выбивал чечетку, а ветер подхватывал его плащ, бросал на лицо, но Мейсона нисколько не беспокоило то, что он не видит собственных ног, не видит края парапета.

Мейсон был абсолютно уверен в своей неуязвимости, он отплясывал на каменном парапете так, как сделал бы это посреди огромной пустой площади, где не на кого натолкнуться, где не за что зацепиться.

Он отплясывал, передвигаясь по периметру здания, перед ним менялся пейзаж, но он не занимал его, он смотрел в лицо солнцу, даже не щуря глаз.

Неизвестно, сколько бы продолжалась эта безумная пляска, если бы ветер не донес до Мейсона чуть слышный голос:

– Мейсон, зачем ты это делаешь?

Мужчина вздрогнул, опустил руки и обернулся. В люке, ведущем на крышу, стояла Саманта. Ее глаза были полны слез и мольбы.

Мейсон виновато потупил взгляд.

– Мейсон, зачем ты это делаешь?

– Я думал, я здесь один, – коротко ответил мужчина и спрыгнул с парапета.

– Я не понимаю тебя, – покачала головой Саманта.

– А ты и не сможешь понять меня. Меня смог бы понять только Ричард, если бы он остался жив.

Саманта посмотрела ему в глаза.

– Думаешь, и он бы стал отплясывать на парапете, зная, что ты погиб?

– Нет, он бы не мог этого делать, но ты не поймешь, почему.

Мейсон отстранил женщину и начал спускаться по лестнице, насвистывая веселую мелодию.

Саманта с удивлением смотрела ему вслед.

Он даже не остановился у двери лифта, а продолжал спускаться по лестнице черного хода.

А Саманта осталась стоять, ожидая прихода лифта, но прождав минут пять, она сообразила, что забыла нажать кнопку.

А Мейсон спускался все быстрее и быстрее. Он прислушивался к гулкому эху своих шагов в каменной шахте лестничного проема. Вначале он шел, потом бежал, хватаясь на повороте за стойки перил, он чувствовал себя подростком, который бежит по лестнице, догоняя ускользающего от него приятеля.

У него даже появилось желание сесть на перила и съехать, но он понимал, что это не прибавит ему скорости. Только в детстве кажется, что когда едешь по перилам, то это быстрее, чем бежать.

Он слышал, как на поворотах его плащ хлещет по стенам, как шершавая штукатурка цепляется за ткань плаща.

А он бежал и бежал, по бесконечной лестнице, в груди бешено колотилось сердце, но усталости Мейсон не чувствовал.

Ему казалось, что в его груди бьется чужое сердце и его не нужно жалеть.

Внезапно лестница кончилась, и Мейсон оказался на заднем дворе. После полутемной лестницы весь мир показался ему бесцветным, выбеленным солнцем. Существовали не предметы, а лишь их контуры, очертания, пятна, лишенные полутонов.

Мейсон остановился, оглянулся. Ему показалось, что он впервые видит этот мир, впервые видит солнце, дома, автомобили.

Будто он возник из ниоткуда.

Он сильно зажмурил глаза и сжал ладонями виски так сильно, что от боли в глазах заплясали ярко–красные пятна. А он сжимал еще сильнее, заболели ладони, он ощущал напряжение мышц, чувствовал как дрожат напряженные до предела плечи.

А когда он открыл глаза вновь, то увидел неподалеку от себя девочку. Она придерживала руками велосипед и с опаской поглядывала на Мейсона.

Мейсон не мог отвести взгляда от белого, как мел, лица девочки. Он всматривался в него, и оно постепенно наполнялось цветом.

И тут Мейсон вздрогнул – глаза у девочки были пронзительно–голубые, более голубые, чем небо над городом, более глубокие, чем бездонный колодец. И он увидел маленькие золотистые искорки, сверкающие на радужной оболочке.

Девочка робко улыбнулась и Мейсон ответил ей такой же детской улыбкой.

– Не беспокойся, со мной все в порядке.

– А я и не беспокоюсь, – сказала девочка и покатила свой велосипед прочь от Мейсона.

Он стоял в испачканном известкой плаще, смотрел уже не на девочку, а на ее тень, скользящую по мостовой. Тень была смешной и нелепой, но самой странной была тень от вертящихся спиц – там, где свет чередовался с тенью. И Мейсон подумал:

«Вот они, лучи тьмы и лучи света, соединенные в одном колесе. Они совершают свой бесконечный бег, замкнутый в едином круге – и никуда из него не могут вырваться, хоть и делают вид, что куда‑то стремятся и все в жизни меняют».

Блеснули, попав на солнце, обода велосипедных колес.

«Точно так сверкало обручальное кольцо на руке Марты Синклер. Это было тогда, когда она, сидя в проходе задымленного салона, распростерши руки искала погибшего сына. Она искала то, чего уже не было, чего уже невозможно было найти».

Мейсон медленно запрокинул голову и посмотрел на небо, но теперь оно не казалось ему пронзительно голубым. Небо было каким‑то бледным, выцветшим и даже запыленным, как старое забытое всеми зеркало.

Просигналил, выезжая из‑за угла, автомобиль, и Мейсон нехотя уступил ему дорогу.

Из автомобиля с заднего сиденья ему приветливо кивнула незнакомая женщина.