Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 288 (всего у книги 332 страниц)

СиСи нетерпеливо взмахнул рукой.

– Ну, так что? Они назначили встречу?

– В девять вечера. Они предупредили, что это последняя возможность спасти ее. Они хотят, чтобы я захватил с собой еще одного человека. Но это должен быть родственник Августы.

СиСи нахмурился.

– Какой родственник? Где ты сейчас найдешь родственника?

Локридж пожал плечами.

– А мне и не надо их искать. Это – Джулия. Ты что, забыл? Она приходится Августе родной сестрой.

СиСи скривился и хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ах, да! Конечно, как это я забыл.

Но Ченнинг–старший неожиданно заупрямился.

– Все ясно, – убежденно сказал он. – Они хотят и ее взять в заложники. Надо звонить в полицию.

София поддержала СиСи.

– Лайонелл, он прав. Нужно срочно обратиться в полицию. Тогда у нас будет шанс спасти и Джулию, и Августу. А иначе…

Но Локридж опрометчиво воскликнул:

– Я не буду никуда звонить! Мне наплевать на все! Речь идет о жизни моей жены!

Хейли осторожно вышла из своего укрытия и щелкнула выключателем.

От неожиданности Джейн взвизгнула и, закрыв лицо руками, бросилась к двери. Однако, затем, осознав, что скрываться бесполезно, она низко опустила голову и заплакала.

– Здравствуй, Роксана, – с холодной улыбкой сказала Хейли.

Мейсон с большим удовольствием ознакомился с кушаньями, приготовленными для ужина Джиной. Когда и с мясом, и с устрицами было покончено, он, неспешно потягивая из высокого стакана апельсиновый сок, откинулся в кресле и стал потчевать Джину собственными угощениями – рассказами о своем чудесном исцелении и возвращении к богу.

Нельзя сказать, чтобы этот разговор особенно прельщал Джину. Делая вид, что ей безумно интересно слушать Мейсона, она то и дело норовила заснуть. Свое дело сделали и обильная пища и неплохая доза «Курвуазье» – Джину безнадежно клонило ко сну.

Положение усугублялось еще и тем, что для создания большей интимности она выключила свет и зажгла свечи.

– Мы были в окрестностях Монтеррея, – проникновенным, но занудливым голосом вещал Мейсон. – За пару часов до этого Лили вылечила меня от алкоголизма. Мы ехали ночью по шоссе, а потом свернули с дороги. Мы вышли из машины, она взяла меня за руку и повела вдоль берега океана. Волны так тихо накатывались на песок, а в ночном небе светили такие пронзительно яркие звезды, что я невольно подумал о рае земном. Мне казалось, что ничего лучшего в моей прежней жизни не бывало. Я воображал себя путником, шагающим по бескрайним просторам мира господнего, которого в его далеком пути сопровождает путеводная звезда. А шагавшая рядом со мной Лили казалась мне поводырем в истинном царствии божьем. Одно ее присутствие рядом заставляло мое сердце трепетать, а глаза закрываться от блаженства. Легкий ветерок, дувший со стороны океана, освежал мое разгоряченное лицо и заставлял меня вспоминать слова о ласковом дуновении божьем. Мысли о том, что я, наконец‑то, вернулся на истинную стезю свою, ласкали мой разум, заставляли меня как бы парить над землей. Я даже не чувствовал прикосновения своих ног к влажному от набегавших волн песку. Именно так должен парить человек, оторвавшись от всего земного, от тяжести грехов и заблуждений. Казалось, что все мои ошибки остались позади, и я больше никогда не вернусь к своему прошлому. Я был уверен в том, что никогда больше мне не придется лгать ни самому себе, ни другим. И мне было так легко и светло, что я даже не ощущал спускавшейся вокруг нас ночи. Тьма земная отнюдь не была для меня тьмой небесной. Свет снисходил от шагавшей рядом со мной Лили. Мы словно парили вдвоем над этой землей. И знаешь, что она сделала потом? Джина…

Она даже не заметила, как заснула.

Мейсону пришлось еще раз позвать ее, прежде чем она пришла в себя.

– А?.. Что?.. – вскинув голову, пробормотала она. – Я… Я…

Он посмотрел на нее с легкой укоризной, и Джине пришлось суетливо объясняться.

– Извини, наверное, на меня просто подействовала тяжелая пища. Но я все равно тебя… – промямлила она. – Ты рассказывал что‑то об… океане?

Мейсон утвердительно кивнул, и Джина обрадован но заулыбалась – слава богу, она хоть помнила о чем шел разговор.

– Мы остановились. Она взяла меня за руку, – просветленным голосом продолжал вещать Мейсон, – и приказала мне войти в воду. Она крестила меня. Когда вода коснулась моего лица, мне стало больно. Это было одно из самых сильных ощущений в моей жизни. Как будто я смыл все свои грехи.

Наверное, в какой‑нибудь другой обстановке, Джина, услышав подобный рассказ, брезгливо поморщилась и высказала бы явное неодобрение такому опрометчивому поступку. Но сейчас она вынуждена была понимающе кивать и изображать на лице сочувствие.

– Да–да, это очень интересно, Мейсон. Ты очень увлекательно рассказываешь. Честно говоря, не знаю, смогла бы я отважиться на такое…

Он мягко улыбнулся и встал из‑за стола.

– Послушай, у меня есть к тебе одна просьба. Я хочу задержать твое внимание еще на несколько мгновений.

Джина лучезарно улыбнулась.

– Ты хочешь о чем‑то попросить меня? Надеюсь, ты не собираешься вместе со мной помолиться? Боюсь, что я не смогу составить тебе компанию – мне трудно преклонить колени.

Мейсон сдержанно кашлянул.

– Я хочу, чтобы ты пришла сегодня вечером к Лили Лайт. Вот в чем состоит моя просьба.

Он на мгновение отвернулся, и, воспользовавшись тем, что Мейсон не видит выражения ее лица, Джина состроила такую брезгливую гримасу, словно ей только что предложили съесть живого осьминога.

– А зачем это нужно? – опасливо спросила она. Мейсон подошел к стене и включил свет в комнате. Джина прикрыла глаза от яркого света, бившего ей прямо в глаза.

– Сегодня Лили встречается с членами моей семьи, – пояснил Мейсон. – Ты придешь?

Он взял стоявшие у стены костыли и торжественно преподнес их Джине.

С трудом поднявшись из‑за стола, она кисло улыбнулась.

– Ну, Мейсон, это вряд ли. Я сомневаюсь в том, что эта Лили Лайт или Райт, или как там ее еще, сможет спасти мою репутацию.

Мейсон прищурился.

– Не сомневайся, Джина. Ты будешь потрясена этой встречей. Лили сможет сделать такое, чего ты, наверняка, не ожидаешь.

Джина едва удержалась от колкого замечания.

– Неужели ты говоришь серьезно?

Мейсон так проникновенно смотрел на нее, что Джина даже на мгновение оторопела.

– Ты не понимаешь, как это важно, – тихо произнес он.

Джина пожала плечами и с насмешливой улыбкой произнесла:

– Спасти меня? Неужели это кому‑то нужно? Но самое неприятное для тебя, Мейсон, состоит в том, что я не знаю, нужно ли это мне.

Он ободряюще положил ей руку на плечо.

– Начни новую жизнь, Джина, полную любви и гармонии. Найди себе место в мире…

Она хихикнула.

– Я уже пыталась это сделать. Но, по–моему, не слишком многим это понравилось.

Мейсон неотрывным взглядом смотрел на нее.

– Джина…

Его взгляд пронзал ее словно луч прожектора. Джина не выдержала и с кислой улыбкой воскликнула:

– Ну, ладно! Ладно, Мейсон!.. Если это так важно – я приду. Но, по–моему, ты совершенно напрасно возлагаешь на меня такие надежды.

Он удовлетворенно кивнул.

– Что ж, я буду ждать тебя. Запомни – это очень нужно тебе самой. Встреча с Лили Лайт поможет тебе осознать свое место в этом мире. И не нужно бояться. Ты сможешь проснуться к новой жизни. Ты сможешь отринуть прочь сомнения и возродиться к свету.

Джина почувствовала, что Мейсона опять понесло.

– Хорошо–хорошо, – торопливо сказала она. – Я попробую проснуться. Может быть, мне стоит смыть косметику, прежде чем идти на встречу с Лили Лайт? Я правильно называю ее фамилию? Мейсон вздохнул.

– Правильно. А насчет косметики – не имеет значения, в каком виде ты придешь. Лили примет нас любыми. И, к тому же, Джина, не забывай о том, что голыми и беззащитными мы приходим в этот мир и такими же голыми уходим из него.

Джина сделала оскорбленное лицо.

– На что ты намекаешь?

Но он уже направлялся к двери.

– Итак, я жду тебя, Джина.

Ситуация выходила из‑под контроля, и Джина решилась на отчаянный шаг. Точнее, для нее ничего отчаянного в том, что она собиралась предпринять, не было. Поскольку намеки и полупрозрачные предложения были им проигнорированы, оставалось только одно – впрямую предложить себя ему.

Молодой человек в строгом темном костюме, какие обычно носят представители правоохранительных органов, не желающие появляться на людях в униформе, внимательным взглядом окинул зал ресторана «Ориент Экспресс». Обнаружив сидевшего за стойкой бара окружного прокурора, его помощник уверенным шагом направился к Кейту Тиммонсу.

Окружной прокурор, увидев приближавшегося к нему помощника, удовлетворенно улыбнулся:

– Джеффри! – воскликнул он, отрываясь от коктейля. – У тебя, надеюсь, хорошие новости?

Помощник остановился рядом с Тиммонсом и положил на стойку небольшой черный чемоданчик:

– Я сделал то, что вы просили, мистер Тиммонс, – сдержанно сказал он.

Окружной прокурор мгновенно осушил стакан с коктейлем:

– Неужели ты раздобыл информацию о Лили Лайт? – возбужденно спросил он.

Молодой человек кивнул:

– Да, здесь все, что мне удалось о ней узнать, – он протянул Тиммонсу не слишком толстую кожаную папку.

Тиммонс одобрительно похлопал помощника по

– Молодец, быстро справился. Честно говоря, я и не рассчитывал на это.

Молодой человек с достоинством поклонился:

– Всегда к вашим услугам, мистер Тиммонс.

Окружной прокурор стал трясущимися руками разворачивать папку:

– А фотография, фотография есть? – нетерпеливо спросил он.

– Да, в конверте за документами.

– Благодарю, ты мне больше не нужен, – кивнул Тиммонс и, не дожидаясь, пока помощник уйдет, стал раскладывать документы на стойке бара:

– Так… – пробормотал он. – Что тут у нас есть? Газетные вырезки, так… Так… Протокол… Так… Очень хорошо. Фотография…

Вытащив из конверта снимок, окружной прокурор остолбенело уставился на него:

– Бог мой, – прошептал он, – бывает же такое…

Криво улыбаясь, Джина приблизилась к Мейсону:

– Ты уже собрался уходить? Может быть, задержишься ненадолго, или твоя ненаглядная Лили не может дождаться тебя?

Мейсон взглянул на часы:

– Нет, пожалуй, немного времени у меня еще есть. К тому же, мне не хотелось бы так быстро покидать тебя. Джина обрадованно улыбнулась:

– Неужели ты испытываешь ко мне какие‑то добрые чувства?

Мейсон неопределенно помахал рукой:

– Думаю, что тебе сейчас нужно мое участие. Судя по всему, ты находишься в таком же состоянии, в каком я был несколько недель назад.

Джина наморщила лоб:

– Что ты этим хочешь сказать?

Мейсон взглянул на нее:

– Тебе сейчас тоже нужно задуматься о душе. Я пришел к этому после того, как побывал на краю бездны.

– И что же ты там увидел? – добродушно, но не без ехидства спросила Джина.

Мейсон снова принялся расхаживать по номеру, витийствуя на душеспасительные темы:

– Пропасть физическая была не страшна мне. Куда страшнее пропасть души человеческой. Бездонный мрак, открывшийся моему взору, был столь ужасающ, что я мог найти спасение только в алкоголе. Если бы я не остановился вовремя, то сейчас моя семья, скорее всего, оплакивала бы тяжелую потерю.

Джина испуганно притихла.

– То, что мне довелось испытать, – продолжал Мейсон, – сделало из меня человека, не чувствительного к обычным человеческим эмоциям. Мне казалось, что я приблизился к Господу Богу, что я имел право судить. И все это только потому, что я пережил то, чего не пришлось пережить другим. – Он немного помолчал и утолил жажду апельсиновым соком. – Это был тяжелый период моей жизни, и я не желаю такого никому. Но, слава Всевышнему, все это осталось позади. А потом… Потом я встретил Лили Лайт. С тех пор моя жизнь изменилась. Я обнаружил в своей душе светлый участок и, открыв его учению Лили, посвятил себя служению высшим идеалам.

Джина наконец нашла в себе силы прервать этот пространный монолог:

– И долго эта Лили копалась в твоей душе? – лукаво улыбаясь, спросила она. – Судя по всему, светлый участок твоей души был так далеко, что своими силами тебе обнаружить его не удавалось.

Мейсон обратил на нее взгляд апостола:

– Ей пришлось приложить немало усилий, – смиренно ответил он. – Я хорошо помню, как это было. В ту ночь я ночевал в похожей комнате, – он обвел рукой вытертые стены номера Джины и, подойдя к окну, стал задумчиво барабанить пальцами по деревянной раме.

Джина долго не решалась напомнить Мейсону о своем существовании, но, видя, что пауза безнадежно затягивается, осторожно спросила:

– Какую ночь?

Мейсон еще некоторое время задумчиво смотрел на свое отражение в окне, а затем, удовлетворенно улыбнувшись, обернулся к Джине:

– Это была ночь, когда я бросил пить.

Джина невольно поежилась:

– Боже мой, какой ужас. Ты говоришь об этом так, как будто тебе пришлось отрубить себе правую руку.

Он мягко рассмеялся:

– Что ж, если тебя это так интересует, могу сказать, что это был довольно болезненный процесс. Кое в чем ты, Джина, права. Я тогда переночевал в мотеле. Там были точно такие же грязные стены, немытые окна, истертый ковер, – он машинально отмечал то, на что падал его взгляд. – Только в том номере не было даже лампы. Больше всего мне запомнился ковер. Половину ночи я стоял на нем на коленях.

Джина брезгливо поморщилась, взглянув на ковер под своими ногами:

– Позволь полюбопытствовать, а зачем ты это делал? – спросила она. – По–моему, для того, чтобы отказаться от выпивки, совершенно необязательно протирать коленями ковер. Мне кажется, что это можно было сделать гораздо менее эксцентричным способом.

Мейсон едва заметно усмехнулся:

– Я молил Лили о том, чтобы она дала мне выпить.

Джина в ужасе прикрыла рукой рот:

– О Боже, Мейсон, по–моему, для того, чтобы выпить, тебе совершенно необязательно было умолять об этом твою милочку Лили. Ты мог бы просто обратиться к хозяину мотеля, и он за десять долларов предложил бы тебе на выбор десять сортов виски.

Мейсон пропустил это замечание мимо ушей.

– Была ночь, – задумчиво продолжил он, – и мне было очень дурно. Я хотел выпить. Но Лили не дала мне ни капли.

Джина, пряча в уголках губ издевательскую ухмылку, медленно протянула:

– Да, твоя богиня оказалась изрядной садисткой. По–моему, ты совершенно напрасно связался с ней. Мейсон, что‑то я раньше не замечала за тобой тяги к извращенным наслаждениям. Или это опять Лили на тебя так повлияла?

Мейсон добродушно улыбнулся:

– Ну что ты, Джина, Лили совсем не такая. Просто доброта иногда подразумевает жестокость. Для того, чтобы наставить человека на путь истинный, иной раз требуется рука в железной перчатке.

– Какие милые у нее ручки, – не удержалась от язвительного замечания Джина.

Мейсон задумчиво покачал головой:

– Нет, Лили помогла мне. Она приложила свою руку к моему лбу, и у меня исчезло желание выпить. Я потерял всякую тягу к алкоголю. За это я бесконечно благодарен ей. Теперь я забыл об этом пороке.

Джина хмыкнула:

– Да, похоже кроме этого ей удалось лишить тебя тяги и к прочим человеческим радостям.

Мейсон едва заметно приподнял брови:

– О чем ты?

Джина окинула скептическим взглядом его фигуру и, кокетливо поведя плечом, заявила:

– Похоже, что она сделала из тебя импотента. Мне кажется, что ты совершенно лишился тяги к сексу. По–моему, это гораздо ужаснее, чем потерять склонность к алкоголю.

Мейсон взглянул на нее с легкой укоризной:

– Джина, ты совсем не знаешь мужчин.

Она насмешливо протянула:

– Похоже, ты сейчас откроешь мне все тайны мужской души, о которых интересно узнать, но утомительно выпытывать.

Мейсон улыбнулся так загадочно, словно собирался выложить Джине все подробности своей давней истории знакомства с сексом. Однако, вместо этого Джина услышала очередное нравоучительное замечание:

– Мужчины не рабы плотских желаний. В этом, Джина, ты заблуждаешься.

– Да? – разочарованно протянула она. – А я‑то думала о мужчинах как раз противоположное. Во всяком случае, те мужчины, которых я знала, придерживались совершенно иного мнения о своих плотских желаниях.

Мейсон уверенно покачал головой:

– Нет, это не так. Мы – духовные существа. Лили доказала мне, что мы предназначены для другого. Все, что нам нужно – это только смирение.

Джина не удержалась от смеха:

– Зачем же смирять то, что дано мужчинам самой природой?

Мейсон наставительно поднял палец:

– Только смирение может спасти нас. Смирение всегда было уздой для высокомерия и беспредельной алчности. Ведь все новые и новые желания человека всегда обгоняют дарованные ему милости. Наша ненасытность губит половину наших радостей: гоняясь за удовольствиями, мы теряем первую радость – изумление.

Джина попыталась что‑то возразить, но Мейсона было уже трудно остановить. Он опять сел на своего любимого конька. Джина даже пожалела о том, что он не ушел раньше.

– Если человек хочет увидеть великий мир, он должен умалить себя. Даже надменный вид высоких городов и стройных шпилей – плод смирения. Великаны, попирающие лес, как траву, – плод смирения. Башни, уходящие головой выше дальних звезд – плод смирения. Ибо башни не высоки, если мы не глядим на них, и великаны не велики, если их не сравнивать с нами. Титаническое воображение – величайшая радость человека – в основе своей смиренно. Ничем нельзя наслаждаться без смирения, даже гордыней.

Джина поняла, что процесс чтения проповеди растягивается надолго, а потому предпочла усесться на диван:

– Мейсон, мне кажется, что раньше ты не был излишне скромным и смиренным, – ехидно заметила она. – Между прочим, тогда мы с тобой гораздо приятнее проводили время, чем сейчас.

– Все это позади, – спокойно ответил он. – Лили доказала мне, что сарказм и тяга к самоуничтожению были для меня попыткой защиты телесной оболочки, она уберегла мою душу от разрушения. Если бы не Лили, меня ожидала бы моральная деградация и постепенный, а, может быть, быстрый распад личности. Все зависело бы лишь от крепости моей телесной оболочки. Своей слабостью я довел бы себя до морального распада. А, может быть, случилось бы и нечто худшее. Но, слава Богу, я встретил на своем пути Лили Лайт. Она протянула мне руку помощи, она своим словом истины наставила меня на ту дорогу, с которой я сошел уже давным–давно. Я понимаю теперь, что лишь в детстве, будучи чистым душой и помыслами, будучи способным удивляться окружающему миру, я был наиболее близок к Богу. Знаешь, Лили объяснила мне, что, когда ты усомнишься в самом главном, в истинном, необходимо вернуть себе детскую простоту и детское удивление – тот реализм, тот настоящий взгляд, которого нет без невинности. Конечно, все вправе быть простым и привычным, но только, если это ведет к любви, а не к пренебрежению. Если ты чем‑то пренебрегаешь, если ты это презираешь, то ты в заблуждении. Чтобы увидеть все, как оно есть, надо пробудить самую настоящую детскую фантазию. Знаешь, Джина, кто‑то сказал, что человек на коне – самое прекрасное зрелище в мире.

– Понесло, – вполголоса пробурчала Джина, прикрывая рукой глаза. – Сейчас он начнет рассказывать мне про то, что проделать путь к Богу можно только на лошади.

– Пока мы чувствуем, что человек на коне – самое прекрасное зрелище в мире, все в порядке. Легче и лучше чувствовать это, если тебя научили любить животных. Мальчик, помнящий, как хорошо отец ездил на коне и как хорошо с конем обходился, знает, что конь и человек могут ладить. Он возмутится, когда обидят лошадь, потому что знает, как надо с ней обращаться; но не удивится, что человек седлает ее – конь и человек вместе добры и мудры для него, и потому могут стать символом чего‑то высшего, например, Георгия Победоносца. Сказка о крылатом коне не удивит ребенка. Но если человек утратил удивление, его надо лечить, и совсем иначе. Для такого человека всадник на коне значит не больше, чем человек, сидящий на стуле. Что бы ни было причиной, он ослеп и не увидит ни коня, ни всадника, они покажутся ему совершенно незнакомыми, как будто бы явились с другой планеты.

Джина потихоньку начала засыпать. К ее счастью, Мейсон расхаживал по комнате, не замечая этого. Единственное, чего она сейчас боялась – не всхрапнуть.

– Тогда из темного леса на заре времен, – продолжал Мейсон, – к нам неуклюже и легко выйдет удивительнейшее создание, и мы увидим впервые непомерно маленькую голову на слишком длинной и слишком толстой шее, словно химера на трубе, и гриву, подобную бороде, выросшей не там, где надо, крепкие ноги с цельным, а не с раздвоенным копытом. Существо это можно было бы назвать чудищем, ибо таких на свете больше нет, но главное здесь – в ином: если мы увидим его, как видели первые люди, мы лучше поймем, как трудно им было его объездить. Пусть оно не понравится нам, но поразит непременно; поразит и двуногий карлик, покоривший его. Вот так длинным кружным путем мы и вернемся к чуду о коне и человеке, и оно, если это возможно, станет еще чудеснее. Мы увидим святого Георгия, который еще отважнее, потому что скачет на драконе.

– Мейсон, – сонно отозвалась Джина, – ты закончил? Я, конечно, понимаю, что меня должно удивлять видение человека на лошади, но меня больше удивляет видение человека на новом «Феррари–Тесторосса», а не какой‑то там кобыле.

– Истина – в крайностях, – возразил Мейсон. – Хотя… Возможно, ты находишься сейчас ближе к ней. Истины нет в туманном промежутке усталости или привычки, лучше испугаться, чем не заметить.

– Мейсон, извини, отозвалась со своего места Джина, я забыла, о чем шла речь, к чему весь этот рассказ о лошади.

Мейсон кивнул:

– Да–да, напомню тебе: для того, чтобы человек обратился на путь истинный, вспомнил о вере, он должен сбросить бремя привычности. Мы, падшие люди, устаем, привыкая. Джина, возроди в себе способность удивляться и ты увидишь, как многое откроется для тебя, сколько радости и света вокруг.

Джина устало застонала:

– Мейсон, я просто умираю со скуки, – сказала она, мученически закатив глаза к потолку. – Только физическое воздействие разбудит мое сознание. Я не перестаю удивляться только одному чуду – тому чуду, которое происходит между мужчиной и женщиной. Тебе понятно, Мейсон?

Она многозначительно взглянула на него, а затем, протянув руку к столу, включила стоявший там небольшой радиоприемник.

Мягкая обволакивающая музыка заполнила комнату. Он скромно потупил глаза:

– О, Джина…

Приняв его смирение за колебания, Джина торопливо вскочила с дивана и направилась к нему:

– Ну, Мейсон, давай же, – соблазнительным голосом сказала она. – Ты мечтал познать меня полностью, а ведь старомодный секс и есть наиболее полный и наиболее простой способ достижения твоей мечты.

Она подошла к нему вплотную и заглянула в его проницательные темные глаза:

– Ну так что, Мейсон, чего же ты ждешь? Я здесь, я рядом с тобой, возьми меня…

Он едва заметно шевельнул губами:

– Прекрати.

Джина тут же фыркнула:

– Ты сам прекрати. Мейсон, это же я. Джина. Я знаю тебя, я знаю, что ты совсем не изменился, – оживленно заговорила она. – Ты хочешь убежать от самого себя, но ведь это невозможно. Не пытайся запереться в тонкой скорлупе из пустых слов. У тебя все равно ничего не выйдет, рано или поздно скорлупа лопнет, и ты окажешься в этом мире таким же, каким был прежде.

Он осуждающе покачал головой:

– Это не так.

Джина насмешливо поморщилась:

– Да нет же, Мейсон, так, все мы знаем, что так. Но, похоже, тебе нужно еще немного времени, чтобы вдоволь наиграться с новой игрушкой. Мейсон, ты пытаешься наступить на горло самому себе, а это еще никому не удавалось сделать. Посмотри, чем ты занимаешься – ты предлагаешь всем купить Бруклинский мост, у тебя есть на это свои причины, но я – не потенциальный покупатель.

Мейсон возразил Джине голосом, полным одновременно силы и мягкости:

– Я изменился. Как бы ни тяжело тебе было смириться с этим.

Джина разочарованно махнула рукой:

– Да, наверное, но не в лучшую сторону, – мгновенно впав в уныние, прокомментировала она.

Он прошелся по комнате, задумчиво потирая пальцами пустой стакан:

– Лучше, хуже – все это относительно. То, что для тебя кажется дурным, мне видится хорошим. Джина, тебе придется принять это.

Она еще раз, на всякий случай, попробовала подольститься к нему:

– А я мечтаю о прежнем Мейсоне. Помнишь, каким ты был раньше – полным сарказма, язвительного юмора и иронии по отношению к окружающему миру. Когда ты язвил, я чувствовала себя комфортнее.

Мейсон мягко рассмеялся:

– Для меня все это в прошлом. Познай же и ты доброту, – нравоучительно сказал он. – Ты хочешь встретиться с Лили?

Джина не выдержала и, нервно взмахнув рукой, воскликнула:

– Лили и Лили! Что ты в ней нашел? Что ты постоянно повторяешь ее имя? Можно подумать, что она чем‑то отличается от миллионов других женщин. Кто она такая?

Мейсон ничуть не смутился:

– Скоро и ты узнаешь ее. Сегодня в девять назначена встреча Лили Лайт с членами моей семьи. Приходи, и ты поймешь всю силу ее слов и убеждений.

Джина с деланной веселостью брякнула:

– Похоже, Лили – это ложка меда в бочке дегтя семейства Кэпвеллов.

Мейсон возразил:

– Не совсем.

Джина поморщилась:

– Ну хорошо, я зайду – любопытно взглянуть на твою новую звезду. Похоже, что она совсем ослепила тебя.

Мейсон ничуть не смутился:

– Отлично, – улыбнулся он, – приходи.

Она ехидно усмехнулась:

– Если уж СиСи принял твое предложение встретиться с этой дамочкой, то уж я зайду непременно.

Мейсон воспринял кривляние Джины, как должное:

– Очень хорошо, – кивнул он, – буду ждать.

В этот момент музыка, доносившаяся из приемника, смолкла, и голос ведущего радиопередачи возвестил:

– А сейчас вы услышите обращение мистера Мейсона Кэпвелла, который хочет изложить вам собственный взгляд на мир.

У Джины от удивления глаза полезли на лоб:

– Мейсон, ты уже переквалифицировался из заместителей окружного прокурора в радиопроповедники? – едко спросила она. – Похоже, тебе теперь нужна большая аудитория. Надеешься завербовать новых членов в ряды сторонников Лили Лайт?

Проигнорировав это замечание, он подошел к столу и добавил громкости в приемнике.

– Наступил критический момент. Люди должны очистить свое сознание и душу. Пусть прозрение настанет сегодня. Это будет незабываемое событие – вы прикоснетесь к истине. Лили Лайт способна изменить вашу судьбу. Все, кто упал духом; кто не верит в силу добра и справедливости; все, кто разочаровался и отступил под напором жизненных обстоятельств – приходите сегодня к Лили Лайт. Она сможет открыть вам новый путь. Божественный свет ее слов откроет перед вами истину. Бог и Лили Лайт ждут вас. Откройте свои души для слова правды, и тогда перед вами появятся новые просторы. Пророк говорил: в сердце нашем есть место и для добра, и для зла. Закройте же свои сердца для зла. Радуйтесь свету и добру, как дети, и Бог не оставит вас, он наделит вас новой силой, и вы сможете соединиться с ним в своем порыве. Любовь, которую вы найдете в своем сердце, поможет вам отвергнуть мрак. Вы найдете в своем сердце Бога. Живая наставница вашей души, Лили Лайт, поможет вам вернуться к вере. Вы узнаете, что чудеса бывают. Благородное чудо преображения вашей души заставит вас поверить в высшую истину. Главное – отвергнуть первородный грех, и тогда вы узнаете благодать. Радость – то, что вы познаете, радость – это великий труд, которым мы живы. Радость станет для вас великой, а печаль малой и узкой. Вы познаете свет и радость, если встретитесь сегодня с Лили Лайт.