Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Его мысли уносились куда‑то далеко.

Он вдруг увидел себя маленьким мальчиком, которого впервые привели к причастию.

Он вспомнил своих родителей и только сейчас понял, насколько уже немолод и как много пережил в своей жизни, и как много дорогих ему людей ушли в иной мир.

«Господи, прости меня еще и за то, что я давно не был на кладбище, за то, что я давно не навещал могилы своих близких, забыл о них, как бы вычеркнул из своей жизни».

По широкому проходу центрального нефа, тяжело ступая, шел очень старый священник. Его седые волосы казались серебряным нимбом над большой головой. Пальцы неспешно перебирали четки.

Мейсон Кэпвелл склонился еще ниже перед священником. Тот, подойдя к нему, несколько мгновений смотрел на кающегося грешника, потом положил свою тяжелую ладонь на плечо.

– Сын мой, у тебя какая‑то беда? – немного скрипучим голосом спросил священнослужитель.

– Да, да, святой отец, я грешен.

– Излей свою душу в молитве, излей, покайся, и Бог, возможно, простит тебя, поможет.

– Думаете, поможет?

– Да, он всемилостив, он прощает всем, – проскрипел где‑то над головой Мейсона Кэпвелла старческий голос. – Но он прощает только тех, кто покаялся в совершенных грехах, искренне и честно.

– Искренне и честно, – повторил слова священника Мейсон Кэпвелл.

– Может быть, ты хочешь исповедоваться, сын мой? – спросил священник.

Мейсон Кэпвелл задумался. Он не мог сразу же признаться во всех своих грехах.

– Нет, святой отец, простите меня, я еще не готов к исповеди.

– Бог тебя простит, сын мой.

– Я не достоин, – поправился Мейсон Кэпвелл.

– Здесь, в храме, нет достойных и недостойных, нет избранных и отверженных, здесь все равны. Мы все перед Богом одинаковы – и старые и молодые, и мудрые, и глупые. Мы все равны, потому что Бог для всех один, он всемогущ.

– Я хочу верить.

– Так что же тебе мешает?

– Я и сам не знаю.

– А ты подумай, спроси у себя.

– Хорошо.

Гулко прозвучали тяжелые шаги старого священника. Мейсону даже показалось, что он слышит дыхание старика.

Священник отошел к алтарю и припал на колени. Они начали молиться вместе.

На душе у Мейсона становилось спокойнее и светлее. Казалось, он обретает умиротворение, мысли уже не разлетались в разные стороны, они нанизывались одна на одну и были ясными и понятными. Мейсон Кэпвелл задавал сам себе вопросы и тут же находил ответ. Ему показалось, что кто‑то незримый и могущественный подсказывает и подсказывает их, шепчет на ухо.

И Мейсон продолжал молиться, не успевая изумляться тем изменениям, которые происходят с ним.

Наконец, старый священник тяжело поднялся с колен, вновь осенил себя крестным знамением, обернулся и в мерцающем свете алтаря двинулся к Мейсону Кэпвеллу.

Тот вновь склонился перед ним.

– Встань, сын мой.

Мейсон исполнил просьбу священнослужителя.

– Я вижу, ты уже немолод и очень много пережил.

– Да, святой отец, я действительно уже немолод.

– Но душа твоя еще жива, если ты нашел дорогу к храму.

Мейсон Кэпвелл стоял в проходе и озирался по сторонам.

В неверном свете он видел высокие витражи, возле колонн высились статуи епископов с длинными посохами в руках, со сводов на него смотрели детские улыбающиеся головки ангелов, осененные крыльями, и грозные лица сивилл.

– Возьми вот это, сын мой, – священник протянул Мейсону Кэпвеллу тяжелые истертые четки.

Мейсон с благодарностью припал губами к сухой руке священника.

– Спасибо, святой отец.

– Когда тебе будет тяжело, – промолвил священник, – они тебе помогут. Ты вспомни эту ночь, вспомни, как ты нашел дорогу к Богу. Ведь ты же не собирался в храм?

– Нет, не собирался, святой отец, – признался Мейсон Кэпвелл.

– Бог сам привел тебя сюда, – священник наставительно поднял указательный палец вверх.

Мейсон Кэпвелл проследил за этим движением и увидел большой треугольник на своде храма с всевидящим оком Господним.

Потом он осмотрелся.

Сквозь витражи пробивался свет беспокойного города и они казались живыми, они переливались, меняли форму и цвет. Они вибрировали в пространстве и казалось, весь собор наполнен их присутствием, шорохом одежд, звуками, дыханием людей, прошедших через эти своды.

И Мейсон Кэпвелл больше не чувствовал себя одиноким, он осознавал себя частью огромного правильного мира, созданного Господом. Он больше не считал себя хозяином положения, а лишь песчинкой, маленькой, но очень нужной в этом огромном космосе.

Он сжимал в руках каменные четки и чувствовал их прохладу, они придавали ему уверенность, уверенность в спасении, они наполняли его душу спокойствием.

И Мейсон Кэпвелл благодарно посмотрел на священника. Тот, как будто ничего между ними не было, обернулся и направился к алтарю, где вновь преклонил колени и принялся спокойно молиться. Мейсон слышал его неторопливый голос, тихие слова отчетливо звучали под сводами храма.

– Господи, я благодарю тебя за то, что ты привел под эти своды еще одного грешника и помог ему найти дорогу. Благодарю тебя за тот свет, который ты пролил на него. И еще я благодарю тебя за то, что ты вновь явил свое присутствие и показал свою силу, за то, что ты снова и снова убеждаешь меня в своем величии, за то, что ты помогаешь страждущим обрести веру.

Мейсон Кэпвелл, чувствуя себя уже лишним в храме, медленно удалился.

Но у самого порога он вновь остановился, словно какая‑то невидимая сила задержала его. Он преклонил колени и поцеловал холодный истертый камень пола.

Мейсон медленно ступал по высоким истертым ступеням лестницы, залитой лунным светом. И больше этот свет не казался ему призрачным и мертвенным. Он был полон жизни, пусть пока еще неясной и робкой, но он был, как свет надежды, пролитый в его душу Господом.

Он сел за руль, прижал четки к лицу и заплакал. Горячие слезы касались холодного камня, и Мейсон Кэпвелл никак не мог заставить себя сдержать рыдания.

Наконец, он успокоился, откинул голову на изголовье и взглянул на себя в зеркальце. Оттуда на него смотрело абсолютно незнакомое ему лицо: нет, черты были прежними, но выражение глаз…

Мейсон давно не помнил себя таким, его лицо казалось омытым дождем.

– Хорошо, что я пришел сюда – как‑то абсолютно буднично произнес он, садясь в машину и поворачивая ключ в замке зажигания.

Жизнь возвращалась в накатанную колею, но из нее Мейсону Кэпвеллу предстояло выбраться, и в этом уже никто не мог ему помочь ничем. Только он сам должен был сделать решительный шаг и выбраться из замкнутого лабиринта.

«Сколько еще я буду блуждать в потемках? – подумал Мейсон. – Но должен же быть где‑то выход? Он ждет меня, сегодня я увидел свет, и теперь моя душа готова к борьбе. Она готова ко всему: к страданиям и радости. Главное – я сам не изменюсь в зависимости от обстоятельств и уже ничто не может меня сломить».

Мейсон запустил двигатель и медленно поехал по улице. И странное дело – он сразу же понял, куда ехать. Через пару минут он оказался на одной из центральных улиц, и его автомобиль, набирая скорость, помчался к новой жизни.

ЧАСТЬ II

Память не дает Мейсону покоя. В любом маленьком городе можно найти недорогой мотель. Сознание возвращается к Мейсону, хоть и с некоторыми трудностями. «Салон красоты» Сэма Бумберга с радостью встречает редкого посетителя. Прощай, средний Запад! Мейсон пользуется излюбленным способом передвижения американских студентов.

Эту страницу жизни Мейсон Кэпвелл вспоминать не любил. Во всем, что случилось с ним тогда, он мог винить только себя. События, приведшие к такой неожиданной развязке, с полной определенностью можно было бы назвать детективом.

Однако Мейсон не мог и предположить, что все обернется именно так. Он знал, что рано или поздно ему придется вскрыть этот полированный до блеска металлический чемодан с кодовыми замками. Его погибший в авиакатастрофе друг детства в качестве адвоката вел дела нью–йоркского миллионера Лоуренса Максвелла. Если бы Мейсон несколько опрометчиво – по крайней мере так оказалось в результате – не пообещал разобраться с делами мистера Максвелла, возможно, мы никогда не узнали об этой истории. Однако, что сделано, то сделано, и отступать было некуда.

Мейсон долгое время пытался уговорить самого себя, что стальной кейс может подождать еще. Однако каждый раз, когда он брал Е руки отполированную до зеркального блеска стальную коробку, его мучила совесть за неисполненное обещание.

Всякий раз, берясь за новое дело в качестве заместителя окружного прокурора со стороны защиты, он давал себе слово не поддаваться эмоциям. И всякий раз, особенно последнее время, эмоции подводили его. Чувства вырывались наружу, не давая довести начатое до конца. Так было в случае с обвинением Дэвида Лорана в убийстве его жены Мадлен. Мейсон пытался апеллировать суду присяжных заседателей, налегая на чувства, однако в результате это привело лишь к проигрышу дела. Дэвид Лоран был оправдан и вместе с Шейлой Карлайл покинул Санта–Барбару. Долгое время никто не знал, куда они отправились, однако затем кто‑то из журналистов повстречал их в Сан–Франциско. Очевидно они все‑таки решили соединить свои судьбы.

Так часто бывает – смерть одного человека приводит к тому, что другие начинают новую жизнь.

Однако то, что произошло с Дэвидом Лораном и Шейлой Карлайл в Сан–Франциско, заслуживает отдельного описания. А сейчас необходимо вернуться к Мейсону Кэпвеллу, для которого, равно как и для Дэвида и Шейлы, смерть Мэри Маккормик стала какой‑то точкой отсчета в его новой, полной неожиданностей и открытий, не всегда приятных, жизни.

Чтобы прийти в себя после авиакатастрофы, в которую он угодил вместе со своим другом, Мейсон обратился к апробированному и хорошо знакомому способу – алкоголю. Количество выпитого им за те несколько дней, которые последовали за смертью Мэри Маккормик, было вполне соизмеримо с объемом спиртного, которое он поглотил за всю предыдущую жизнь. Однако на этом для него отнюдь не закончилась тесная дружба со спиртным. То, что Мейсону пришлось пережить позднее, потребовало не менее героических усилий в борьбе, а порой и в сотрудничестве с зеленым змием. Поскольку капиталы, которыми он сейчас располагал, приходилось тратить, в первую очередь, на продукты перегонки злаковых растений, то наиболее подходящим местом жительства оказался для Мейсона мотель.

Если говорить совершенно откровенно, то ни название мотеля, ни города, в котором он был расположен, ни даже штата, где он оказался, Мейсон не мог бы вспомнить даже под страхом смерти. Ему трудно было бы определить и количество времени, которое он провел в этом непрерывном, сменяющимся лишь тяжелыми периодами забытья, оторванном состоянии. Возможно, прошло несколько дней, возможно, неделя, а может быть, две – постоянно застилавший глаза мутный туман не позволял ему осознать, где он находится и что будет дальше.

Маленький городок размерами в одну главную улицу и несколько магазинов был для Мейсона сейчас самым подходящим местом. По крайней мере, здесь никто не спрашивал его о том, зачем и откуда он приехал и сколько намеревается пробыть. Задаток в двадцать долларов, который Мейсон оставил хозяину мотеля, представлявшего собой несколько чудом сохранившихся, наверное, еще со времен гражданской войны Севера и Юга строений был вполне доволен этой внушительной по здешним меркам суммой и в чужие дела не лез. Впрочем, если бы его даже охватил внезапный приступ любопытства, ничего конкретного у Мейсона узнать он не смог, поскольку перманентное состояние алкогольного опьянения не позволяло ему даже раскрыть рот. Все, на что он был сейчас способен – это простые слова, вроде «двойной», «еще двойной», «сколько» и «до завтра».

Поскольку городишко, в котором застрял Мейсон, не был избалован обилием питейных заведений, хозяин единственного бара, он же, по совместительству, местный шериф, уже через два дня принимал Мейсона как старого знакомого и, как это бывает свойственно жителям подобных захолустных местечек, отпускал ему спиртное в кредит. Вообще‑то с его стороны это было весьма непредусмотрительно, потому что о намерениях Мейсона не знал даже он сам. Вполне могло бы так случиться, что Мейсона на следующее утро не оказалось бы в городе. Однако на сей раз деревенское простодушие и открытость не сослужили хозяину бара дурную службу. Мейсон появлялся здесь с похвальной регулярностью каждое утро и, что самое удивительное, всегда расплачивался за накопившиеся долги.

Виной тому были, очевидно, некоторые моменты просветления, обычно посещавшие Мейсона по утрам. Они длились недолго, однако этого вполне хватало для того, чтобы совершить несколько добрых поступков. Во–первых, с врожденной любезностью Мейсон всегда справлялся о здоровье хозяина мотеля, попутно намекая на необходимость сменить белье. Однако с той же регулярностью его просьбы оставались без ответа, что, впрочем, Мейсона по вечерам не слишком волновало, поскольку в свой номер он прибывал на автопилоте, и грязное белье уже не могло его волновать.

Во–вторых, каждое утро для Мейсона начиналось с того, что он смотрелся в полированную зеркальную поверхность стального кейса, пытаясь разобраться в том, хватает у него сил взяться за дела, связанные с наследством мистера Лоуренса Максвелла, богача из Нью–Йорка. И каждый раз, день за днем, эта встреча с собственным опухшим лицом и покрасневшими от непрерывного пьянства глазами заканчивалась для Мейсона позорной капитуляцией. Ощущая изрядную трусость перед самим собой и грядущей неизвестностью, он снова забрасывал стальной чемоданчик на крышу покосившегося платяного шкафа в дальнем углу не слишком просторной комнаты и, слегка приведя в порядок измятый костюм, торил путь в знакомый трактир.

Это не могло продолжаться слишком долго по той простой причине, что организм Мейсона, хоть и закаленный в давнем знакомстве со спиртным, стал понемногу сдавать в этой борьбе с многократными перегрузками.

Однажды утром Мейсон очнулся, как ему показалось, оттого, что его сознание на некоторое время покинуло тело и как бы повисло в воздухе. В нескольких словах это можно было описать так: Мейсон видел себя словно со стороны. Его, будто лишенное души, тело ничком лежало на кровати. О том, чтобы снимать верхнюю одежду и обувь, он уже успел позабыть. А потому любой, кто увидел бы его сейчас со стороны, непременно вызвал местного шерифа и доктора для освидетельствования трупа. Единственное, что позволяло причислить Мейсона к числу живых – изредка вздрагивавшее левое веко. Однако по серо–землистому цвету лица и полураскрытому рту невнимательный наблюдатель вполне мог бы счесть Мейсона Кэпвелла историей.

После того, как немного повитав под потолком дешевого мотеля, сознание вернулось к Мейсону, он вдруг вскочил как ошпаренный. Хотя до встречи с Лили Лайт и, соответственно, до полного и окончательного решения распрощаться с алкоголем, было еще далеко, в сознании Мейсона прочно поселилась мысль о необходимости хотя бы временно вернуться к нормальной жизни. Вообще‑то ему даже на мгновение показалось, будто жизнь покинула его бренное тело, однако после того, как глаза его раскрылись и взгляд упал на тусклый отсвет, который в лучах утреннего солнца мог давать только стальной кейс с кодовым замком, Мейсону стало ясно, чем он будет заниматься в ближайшие несколько недель.

Дела мистера Лоуренса Максвелла не могли больше ждать. Неуплаченный долг, который все это время жег ему душу, теперь побудил Мейсона к действиям.

Понимая, что длительные размышления могут привести к очередному приступу трусости, сопровождаемому уговорами типа «есть еще время», «куда торопиться», «ты плохо себя чувствуешь», Мейсон направился в ванную. Назвать клетушку, которая была снабжена раковиной с позеленевшим медным краном и гипертрофированных размеров эмалированным тазиком, ванной комнатой мог только очень большой фантазер. Но Мейсону большего и не надо было.

Отвернув проржавевшую ручку крана до упора и сунув голову под струю холодной воды, Мейсон стоял нагнувшись до тех пор, пока не почувствовал, что у него начинают покрываться инеем мозги. Именно этого Мейсон и хотел. Если бы не эта встряска, ему вряд ли удалось бы избавиться от полубессознательного оцепенения, в котором он пребывал в последнее время. Закрыв кран, Мейсон не без удивления обнаружил, что на вбитом в стену гвозде висит чистое полотенце. Очевидно, вежливые, повторявшиеся каждое утро хотя и не совсем твердым голосом просьбы о смене белья, все‑таки подействовали. «Вежливость – поистине королевское достоинство», – отметил про себя Мейсон, набрасывая полотенце на мокрые волосы. Это незначительное на первый взгляд событие – чистое белье в номере – подвигло Мейсона на целую серию воистину героических поступков.

Во–первых, он решил побриться. Поскольку мотель не мог похвастаться наличием горячей воды, Мейсону пришлось воспользоваться услугами единственной в городе парикмахерской. Хозяин мотеля был изрядно удивлен, когда постоялец, совершенно трезвым голосом пожелавший ему доброго утра и поблагодаривший за смену белья, пообещал расплатиться за все время пребывания в этом гостеприимном заведении.

– Простите, – вежливо продолжил Мейсон, – вы не могли бы сказать мне, где находится парикмахерская?

Хозяин отеля, грузноватый седой мужчина с огромной проплешью на голове без тени сомнения ткнул пальцем в здание напротив.

– Салон красоты Сэма Бумберга вон там. Но считаю своим долгом предупредить, – он доверительно наклонился к Мейсону и, сделав заговорщицкий вид, прошептал, – Сэм обязательно предложит вам все виды услуг своего салона – педикюр, маникюр, завивку и прочую ерунду. Чтобы он отвязался от вас и сделал то, что вам хочется, спросите о его дочери Майре, которая живет в Нью–Йорке. После этого Сэм забудет обо всем на свете и уже не станет докучать вам своими идиотскими просьбами. Если же вы забудете это сделать, клянусь святым Антонием, вы не выйдете оттуда до тех пор, пока вам не сделают шестимесячный перманент.

Почему хозяин мотеля клялся именно святым Антонием, Мейсону больше никогда в жизни так и не удалось узнать. Однако его предупреждение выглядело таким искренним и дружелюбным, что всю дорогу до так называемого «Салона красоты Сэма Бумберга» Мейсон повторял как заклинание имя своей предполагаемой спасительницы Майры Бумберг из Нью–Йорка.

Хозяин мотеля оказался прав – маленький, шустрый, несмотря на изрядное количество прожитых лет человечек с рыжими кучерявыми волосами в не слишком опрятном халате мгновенно принялся соблазнять Мейсона неисчислимыми услугами, предоставляемыми его салоном.

Только провинциальное самомнение позволяло хозяину этой скрипучей хибары называть свое заведение салоном красоты. Дом достался его нынешнему хозяину, очевидно, еще от первых покорителей дикого Запада. Во всяком случае, изъеденные древесным жуком доски производили такое впечатление, будто перед этим ими пользовался Ной для того, чтобы сколотить свой ковчег. Вообще Мейсона всегда удивляло – как удается сохраниться таким зданиям в не слишком сухом и жарком климате. Ну, Калифорния – это еще понятно – там солнце жарит так, что любой жук–короед не станет трудиться над древесиной просто потому, что сомлеет от горячего воздуха. Однако, судя по окрестностям, Мейсон сейчас находился в одном из штатов американского среднего Запада, а потому для насекомых, питающихся древесиной, здесь был полный простор, тем не менее, здания, помнившие очевидно еще ковбоев с первыми винчестерами, до сих пор стояли.

Это действительно было неким феноменом, который занимал Мейсона. Но поскольку ответа на него он так и не нашел, пришлось обратить ум на более конкретные и необходимые дела.

После того, как Сэм Бумберг ознакомил Мейсона с полным прейскурантом услуг, оказываемых его заведением, и предложил начать с удаления излишних волос на ногах и груди, перейдя затем на массаж четвертого позвонка и удаление омертвевшей на пятках кожи с помощью пемзы, Мейсон понял, что медлить нельзя. Кроме того, что у него было не слишком много денежных запасов, а также огрубевшей кожи на пятках, Мейсону было дорого время. В глубине души он все еще боялся передумать. Если бы процесс ухода за его телом в «Салоне красоты» мистера Бумберга слишком затянулся, то на ум ему могли бы прийти предательские желания и соблазны. Он предполагал, что, приведя себя в порядок, не сможет устоять перед желанием отметить возврат к новой, не обремененной излишним количеством ногтей и волос, жизни, посещением местного бара.

А это могло затянуться еще недели на две, до следующего визита к Сэму Бумбергу, и так далее, и так далее, и так далее. В планы же Мейсона сейчас входило совсем другое. Ему нужно было немного укоротить и подравнять запущенную шевелюру и чисто выбрить лицо. А потому, не утруждая себя излишними объяснениями, Мейсон уселся в кресло перед засиженным мухами зеркалом и, сделав исключительно заинтересованное лицо, сказал:

– Мистер Бумберг, в свое время я бывал в Нью–Йорке.

Уже одной этой фразы оказалось достаточно для того, чтобы владелец салона мгновенно отложил в сторону грязно–коричневого цвета папку с перечислением косметических и иных услуг и тут же набросил на грудь Мейсона белый халат, очевидно, призванный служить используемой обычно в подобных случаях простыней.

– Когда я слышу слово Нью–Йорк, – грассирующим голосом сказал мистер Бумберг, – у меня сразу вздрагивает сердце.

Мейсон сочувственно взглянул на парикмахера.

– А, понимаю, – протянул он, – очевидно, вам везло там точно также, как и мне.

– О, нет, нет, – рассмеялся Сэм. – Я никогда не бывал в «большом яблоке» и даже совсем не переживаю по этому поводу. Однако моя дочь Майра…

– О, у вас есть дочь? – тоном человека, который всю жизнь мечтал жениться на дочери Сэма Бумберга, сказал Мейсон. – Какой приятный сюрприз. Чем же она занимается?

Этого было вполне достаточно для того, чтобы мистер Бумберг на ближайшие полчаса забыл о своих предложениях по поводу ухода за ногтями клиента, а также массаже четвертого позвонка, спокойно и уверенно занимался прической и щетиной на лице Мейсона, попутно рассказывая о сложностях семейной жизни Майры Зильберман в замужестве и сложностях ее взаимоотношений с Айзиком Зильберманом, владельцем продуктовой лавки где‑то в Бронксе.

Как ни странно, Мейсону было приятно слушать о причудах Айзика Зильбермана и тех сложностях, которые он доставляет в совместной жизни дочери Сэма Бумберга. Мейсон чувствовал, как начинает возвращаться к жизни. Все эти рассказы об излишне властных замашках Айзика Зильбермана, его стремлении единолично править в доме, а также его скептическом отношении к окружающим, напоминали Мейсону о его отце.

В другое время и в другой ситуации Мейсон наверняка почувствовал бы, как его тошнит от этих воспоминаний, однако как ни странно, сейчас ему нужно было именно это для того, чтобы вернуться к жизни…

Постепенно, перестав обращать внимание на слегка каркающий с хрипотцой голос парикмахера, Мейсон погрузился в собственные воспоминания. Перед его глазами вставали одна за другой картины еще совсем недавнего прошлого – отец, прикованный к постели тяжелой болезнью, хлопочущая вокруг него стройная молодая женщина в белом халате – Мэри Дюваль–Маккормик, сестра Иден, вынужденная вместо желанного Круза Кастильо делить свое супружеское ложе с Керком, лицо доктора Марка Маккормика, сначала высокомерно снисходительное, потом искаженное гримасой злобы и ненависти, а затем охваченное неподдельным ужасом, и еще многое, многое другое.

События, которые произошли с ним совсем недавно, Мейсон старался не вспоминать – слишком ужасным было все пережитое несколько недель назад. Особенно жгло и мучило душу воспоминание о неисполненном долге. Правда, сейчас у Мейсона было оправдание – он наконец‑то решился. Теперь оставалось только привести себя в порядок, взять кейс и отправиться в Нью–Йорк.

Встретив в лице клиента благодарного слушателя, мистер Бумберг говорил непрерывно примерно на протяжении получаса. Из его рассказа Мейсон при желании мог бы узнать о том, как живет еврейская община Бронкса, какие сложности поджидают семейную пару на седьмом году совместной жизни и много других интересных и полезных вещей. Закончив свое дело, он еще пытался привлечь внимание клиента к своим личным переживаниям, однако Мейсону уже было не до этого.

– Большое вам спасибо, – сказал он, вставая с кресла и пристально глядя на свое чисто выбритое лицо со следами довольно продолжительного знакомства с алкоголем.

Тем не менее, произошедшая с ним перемена была столь разительна, что Мейсон не смог отказать себе в удовольствии оставить на чай доллар сверх прейскуранта. Пересчитав оставшиеся после этого деньги, он пришел к выводу, что этого будет вполне достаточно для оплаты номера в мотеле и автобусного билета до Нью–Йорка, в каком бы месте Соединенных Штатов он сейчас ни находился.

Распрощавшись с радушным мистером Бумбергом, Мейсон вернулся в мотель. Его одолевало страстное желание отметить свое возвращение к нормальной жизни двойной порцией виски, однако, благодаря тому, что мотель был прямо через дорогу, а бар – в нескольких десятках метров, он сдержался от коварного соблазна и вернулся в мотель.

– Я хотел бы рассчитаться, – сказал Мейсон, останавливаясь перед стойкой, за которой сидел хозяин обветшалой гостиницы.

Эта фраза постояльца привела хозяина одновременно в состояние некоторой растерянности и радости. Радости – потому что Мейсон был одним из немногих его постояльцев, который решил расплатиться добровольно, без помощи местного шерифа. А уныние – почти по той же самой причине. Жизнь в этом захолустье, была, очевидно, столь скучной и безрадостной, что любой скандал, пусть даже по самому ничтожному поводу, был отличным развлечением. К тому же, Мейсон высказал явное желание завершить свое пребывание в гостинице, а значит, этот источник небольшого, но надежного в каком‑то смысле дохода иссякал, как обедневшая нефтяная скважина. Кому же это могло понравиться?

После того, как послюнявив палец и поводив им по строкам гостиничной книги, хозяин выяснил, что Мейсон пробыл здесь ровно одиннадцать дней, в кассу мотеля поступило тридцать пять долларов помимо тех двадцати, которые Мейсон заплатил вначале своего пребывания в этом городе. Пять долларов в сутки – такой дешевизной не мог похвастаться ни один город, в котором Мейсону когда‑либо приходилось бывать. Будучи немало удовлетворенным этим фактом, Мейсон поднялся по лестнице на второй этаж в свой номер и там окончательно привел в порядок собственную бухгалтерию. Оказалось, что у него появилась возможность обзавестись новым, вполне приличным костюмом. Но он решил сделать это не здесь, а уже в Нью–Йорке. Еще по своим посещениям этого города в студенческие годы Мейсон знал места, где вполне приличный английский костюм можно было купить за полторы сотни. Такая низкая цена объяснялась… Впрочем, нет сейчас смысла останавливаться на этом. У каждого есть право на собственные секреты.

Когда‑то Мейсон слышал, что у русских есть довольно странный обычай – перед дальней дорогой немного посидеть. Сейчас, когда ему предстояло путешествие в будущее, уготовившее для него неизвестно что, он почувствовал само собой возникшую тягу посидеть перед дорогой. Перед этим он стащил с крышки платяного шкафа блестящий металлический кейс и, еще раз посмотрев на себя в сверкающую полированную поверхность чемоданчика, удовлетворенно улыбнулся.

Если бы не измятый костюм и ничуть не менее измятое лицо, он выглядел бы вполне прилично. Однако немаловажным было уже и то, что ему удалось, наконец, взять себя в руки и заняться делом.

Почувствовав, что отведенное ему время истекло, Мейсон решительно встал с продавленной кровати, на которой ему приходилось проводить последние одиннадцать ночей и направился к двери. Не оглядываясь, он без сожаления вышел из комнаты и спустился по лестнице на первый этаж. Хозяин мотеля при появлении посвежевшего и аккуратно постриженного постояльца предупредительно вскочил.

– Всего хорошего, – кивая головой, сказал он. – Ваше общество для меня было очень приятным. Честно признаюсь, такого вежливого и щедрого человека, как вы, в нашем городе давно не бывало.

Мейсон мягко улыбнулся.

– Не могу не признать, – несколько двусмысленно признал он, – что пребывание в вашем городе заставило меня снова задуматься о человеческой натуре. Всего хорошего. Желаю процветания вашему заведению.

С искренней благодарностью пожав руку хозяину мотеля, Мейсон вышел на улицу. Хотя погода была довольно пасмурной и обещала к вечеру наверняка разразиться дождем, у Мейсона было прекрасное, можно даже сказать, солнечное настроение. Он шагал по главной улице оставшемуся ему неизвестным городка, даже не заботясь о том, чтобы задуматься – а не спросить ли, в какой стороне Нью–Йорк. Он твердо знал одно: спустя день или два он уже окажется на восточном побережье.

Как бы то ни было, после часа пешей ходьбы по абсолютно лишенному автомобилей шоссе, Мейсона подобрал проезжавший мимо лесовоз. Шофер, которому было скучно в одиночку ехать через половину штата, несколько часов забавлял Мейсона рассказами о своих флиртах с посудомойками в придорожных кафе, а также о том, какой он примерный семьянин. Хотя Мейсона эти рассказы в конце концов изрядно утомили, он старался не показывать и вида, что спит на ходу. Правда, почувствовав некоторую напряженность своего гостя, водитель вдруг умолк и, озабоченно взглянув на Мейсона, спросил:

– Эй, парень, ты в порядке?

Мейсон непонимающе мотнул головой.

– А что?

– У меня такое ощущение, что ты спишь на ходу. Тебя случайно не укачало?

Мейсон довольно натужно рассмеялся.

– Да нет, просто понимаешь… Э… как бы тебе это объяснить, – он на мгновение замялся, – в общем, вчера я здорово перебрал…

Шофер вполне сочувственно похлопал его по плечу.

– Не грусти, парень, у меня есть для тебя приятный сюрприз.

Покопавшись немного где‑то под собственным сиденьем, он вытащил банку пива и, удовлетворенно усмехнувшись, протянул ее Мейсону.

Кэпвелл не без благодарности взял подарок.

– Ого, холодная, – с удивлением сказал он, подбрасывая на руке чуть запотевший влажный цилиндрик. – У тебя что там, под задницей, холодильник?

Шофер расхохотался.

– А ты молодец, сообразительный, – одобряюще сказал он. – Ты не тяни, а побыстрее пей пивко, организм‑то небось изголодался.

Чувствуя полную законность притязаний своего организма на холодное пиво, Мейсон откупорил банку и стал с наслаждением глотать холодный горьковатый напиток с приятным названием «Будвайзер Лайт». Спустя несколько мгновений, когда по жилам стало разливаться приятное тепло, словно стискивавший голову стальной обруч разжался, и жизнь окончательно приняла прекрасные очертания.