Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"
Автор книги: Генри Крейн
Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 188 (всего у книги 332 страниц)
Мейсон натыкался на прохожих, он был рад, что не может встретить ни одного знакомого в этом большом городе.
Он забрел в первый попавшийся бар и, подойдя к стойке, в нерешительности замер. Бармен выжидающе смотрел на него с дежурной улыбкой на лице.
– Вы что‑нибудь хотите заказать, сэр? – спросил он.
Мейсон коротко бросил:
– Кофе.
Он сидел на высоком табурете у стойки, обжигая себе пальцы горячей чашечкой кофе.
Ему доставляло какое‑то странное наслаждение чувствовать свою волю над собственными желаниями. Он смотрел на бутылки с виски, с вином, с шампанским, поблескивающие на зеркальной витрине бара, смотрел на то, как моложавый бармен разливает посетителям спиртное, внимательно следил за тем, как люди напиваются.
«Вот, – думал Мейсон, – зашел в бар абсолютно благопристойный человек, наверное, после службы, у него неприятности, и он решил отвлечься, пропустив пару рюмок. Но вот что интересно: выпив одну рюмку, человек не меняется, его лицо не становится более светлым. Наоборот, я же видел, как он постепенно уходил в себя».
И Мейсон понял, что ему совершенно не хочется пить, спиртное больше не волнует его.
Он даже с отвращением смотрел на то, как молодая девушка жадно пила коктейль в обнимку со своим приятелем. Ему даже хотелось подойти и вырвать стакан из рук девушки. Но Мейсон вспомнил самого себя.
«Нет, человек должен прийти к этому сам. Он должен пройти до самой черты и вернуться. Если он этого не сможет сделать, значит переступит черту, если сможет – спасется».
Вокруг Мейсона раздавались пьяные голоса, выкрики, пьяный смех.
«Почему все чувства у пьяного человека так уродливы? – думал Мейсон. – И вообще, приходилось ли мне когда‑нибудь в жизни видеть красивого пьяного человека?»
Мейсон сидел, раздумывая, и не мог вспомнить.
Он остановил свой взгляд на девушке с коктейлем В руках. Она уже выпила вторую или третью порцию, сделалась развязной. Блузка сползла с ее плеча, а она даже этого не замечала. Припухшие губы со смазанной помадой некрасиво кривились, глаза были пустыми и глупыми. Ее парень то и дело сползал с высокого стула. Он уже тоже порядочно набрался и все время норовил поцеловать свою девушку в щеку, но промахивался и громко смеялся. Девушка мерзко хихикала и как ей казалось, незаметно подтягивала юбку все выше и выше, пока, наконец, не показалась полоска белого белья.
И Мейсон подумал.
«Наверное, они сейчас уверены, что счастливы. Им хорошо, и все проблемы их решены. Они уверены, что красивы, раскованны и беззаботны. Но это только, если смотреть на мир их глазами.
А если со стороны, да к тому же трезвым взглядом…
Человек ведет себя так, потому что в обыкновенной жизни не всегда рядом попадется зеркало, и он не всегда может контролировать выражение своего лица. Вот со мной, к счастью, случилось так, что я словно бы смог отойти от самого себя на несколько шагов и посмотреть беспристрастным взглядом, взглядом стороннего наблюдателя. Но, правда, зеркало я разбил, – признался сам себе Мейсон, – зеркало, в котором увидел свое настоящее лицо. Но ведь в этом же зеркале отражалась и Мэри, значит, виновато не зеркало, а виноват я сам.
Ну что же, Мейсон, за все нужно платить. Страшно только то, что плата бывает временами несоизмерима с приобретением».
Мейсон приподнял чашку уже остывшего кофе и перевернул ее на блюдце вверх дном. Потом резко приподнял и принялся рассматривать застывшую причудливыми очертаниями кофейную гущу.
«Неужели по этому можно предсказать судьбу? усмехнулся Мейсон. – Вот я проведу по кофейной гуще, и она изменит свои очертания».
Мейсон почти уже было коснулся темной массы ложечкой, но не мог заставить себя сделать последнее движение.
«Но все‑таки, может в этом есть смысл? – задумался Мейсон. – Может быть, действительно наша судьба написана вот здесь, на дне блюдца? Что же здесь изображено»?
Мейсон, склонив голову, внимательно рассматривал расплывшуюся гущу.
«Но это бесполезно, – наконец решил Мейсон, – это то же самое, что рассматривать луну и думать, что изображено на ней. Каждый увидит свое. Все‑таки судьба написана внутри нас, и мы лишь желаем увидеть то, что нам выгодно и приятно. Мы хотим видеть себя трезвыми, хотя пьяны, хотим видеть справедливыми, хотя бесчестны».
И тут Мейсон вздрогнул. Он понял, что ему напоминает коричневая кофейная гуща: она напоминала ему взрыхленное кукурузное поле, пропаханное падающим самолетом.
Но это было не совсем то, чего‑то еще не хватало, и Мейсон боялся сам себе признаться, что не хватает здесь крови.
«Да, так спекается земля, замешанная на крови. Но если я вижу это сейчас, – задумался Мейсон, – то какой в этом смысл? Ведь трагедия уже произошла, а кофейная гуща должна предсказывать, а не констатировать. Ведь Дика нет, он сгорел, мертвым сгорел в огне. И сколько еще людей погибло там – женщин, детей… И каждый из них, наверное, до последнего мгновения верил в то, что спасется, каждый верил, что смерть обойдет его, что выберет кого‑то другого. И может быть, погибшие тоже гадали когда‑нибудь на кофейной гуще, а им предсказывалось счастливое будущее, любовь, долгая старость.
И никому из них не пришло в голову, что кофейная гуща напоминает замешанную на крови землю.
А может, и я обманул смерть, пересев от Дика? Ведь не зря я отстегнул ремень и пошел на этот призывный взгляд Ника Адамса. Мальчик спас меня, а я потом спас его. Это очень странно, когда двое погибающих могут спасти друг друга. Надо будет обязательно разыскать Ника и поблагодарить его за свое спасение. Конечно, он удивится, но потом, думаю, поймет. Ведь он тоже вышел целым из этого ада. Мы все, спасшиеся, прошли чистилище. Но ведь я еще не попал на небо, туда, где Мэри. А может быть, это была всего лишь отсрочка? Какой‑то знак? Предупреждение»?
Мейсон уже начинал путаться в мыслях. Ему стало казаться, что, глядя на пьяных, он пьянеет сам, хоть не выпил ни капли спиртного. И Мейсон подумал:
«Я настолько запутался, что если бы выпил сейчас хоть глоток виски, то мои мысли бы прояснились».
Его рука механически потянулась к внутреннему карману пиджака за деньгами. Он даже развернул портмоне, но тут на стойку бара с легким звоном вывалился маленький блестящий ключик от сейфа, отданный ему покойным Ричардом Гордоном. Этот тихий звук, еле слышный в гуле бара, поразил Мейсона больше, чем если бы раздался громовой раскат.
Бумажник выпал из рук Мейсона на колени, а он, даже не удосужившись его поднять, двумя пальцами взял ключ и стал его изучать. Анодированный металл сверкал – и это зрелище завораживало Мейсона. Казалось, так можно просидеть целую вечность, созерцая переливы цветных точек на маленьком металлическом предмете.
«Этот ключ очень похож на маленький крестик, – подумалось Мейсону, – такой, какой носят на груди. Он сперва холодит, а потом так же быстро согревается от человеческого тепла и потом уже сам греет. Интересно, какие тайны может открыть этот ключ? Что он мне может рассказать нового о Ричарде Гордоне? Какие секреты прятал адвокат за дверцей сейфа? Но ведь это так просто, Мейсон: встань, пойди, открой – и ты увидишь».
– Но это действительно слишком просто, – разочарованно пробормотал Мейсон.
Он аккуратно спрятал ключ в потайное отделение бумажника, тщательно закрыл его. А бармен, увидев, что мужчина держит в руках бумажник, подошел, чтобы спросить, не хочет ли тот чего‑нибудь выпить.
Мейсон улыбнулся, положил на стойку чаевые и вышел из бара.
Мейсон стоял на людной улице, мимо него проносились машины, слышались голоса, и мужчина с трудом понимал, как он здесь оказался, что привело его в этот квартал.
К нему подошел полицейский и тронул его за плечо. Мейсон повернулся к нему и, вскинув руку в приветствии, сказал:
– Все в порядке, офицер, все в порядке.
– Мне показалось, у вас какие‑то проблемы, – ответил тот.
– Нет, у меня нет никаких проблем.
– Вы счастливый человек, – заметил офицер, – развернулся и зашагал к автомобилю.
ГЛАВА 9Все плачут, а у Мейсона нет слез. Толпа журналистов у калитки. Маленькие цветные капли на гладкой поверхности шоссе. Можно ли испытать судьбу второй раз. Альбом на память.
Мария Робертсон ничуть не удивилась, когда на пороге ее дома появился Мейсон.
– Я знала, что ты вернешься, я это предчувствовала.
– Я тоже знал, что вернусь к тебе и, может, надолго.
– Входи, – женщина пропустила Мейсона в дом. И только тут он увидел, как подрагивают ее губы. Мария бросилась к нему на грудь, обняла, прижалась к нему и зашептала.
– Мейсон, я все видела, я все знаю, я в курсе всех событий, ведь по телевизору так часто показывают в последние дни всю эту ужасную авиакатастрофу…
– О чем ты, Мария? – немного отстраняясь и пытаясь взглянуть в глаза женщины, прошептал Мейсон.
– Я знаю, о чем говорю. Я видела документальные кадры, там показывали тебя. Ты брел среди горящих обломков совершенно один, ни на кого не обращая внимания, а у тебя на руках был маленький ребенок, он плакал и размахивал ручками.
– Ребенок? У меня на руках? – Мейсон как бы сам не верил тому, что рассказывала Мария.
– Да–да, ребенок, а вокруг бегали люди, санитары, все кричали, экран время от времени заполнялся ужасным дымом, а потом показали этот страшный взрыв, когда пламя охватило весь самолет. Там было столько трупов, это что‑то ужасное! Мне показалось, что я вижу конец света. Мейсон, и ты был там, я тебя видела.
– Вполне возможно, – просто сказал Мейсон и погладил Марию по шелковистым волосам.
Женщина вздрогнула, и по ее щекам покатились крупные слезы.
– Почему все плачут, когда вспоминают об этой авиакатастрофе, а я не могу выдавить из себя ни одной слезы. Представляешь, Мария, мне хочется плакать, а у меня нет слез. Мне хочется кричать, но голос сразу же пропадает. Это было что‑то ужасное и мне хочется обо всем забыть, отречься от всего, что со мной случилось.
– Жаль, конечно, что не спасся Ричард.
Мейсон ничего не ответил, только крепче сжал кулаки.
– Я знаю, Мейсон, ты не виноват, знаю. Я уверена, что если бы ты хоть что‑то мог сделать, хоть чем‑то ему помочь, ты бы это сделал.
– Да, ты права, я ничем не мог помочь Дику, ведь все произошло еще до того.
– Что произошло?
– Тебе об этом не стоит знать, – Мейсон отстранился от женщины и сел на диван. – Кстати, Мария, я забыл у тебя спросить, как зовут твоего сына?
– Моего сына? – Мария улыбнулась, – его зовут Ричард или просто Дик.
– Ричард? – Мейсон обхватил голову руками, – Ричард, Ричард, – прошептал он.
– Да, я настояла, чтобы ему дали это имя.
– Понятно, – Мейсон кивнул и откинулся на спинку дивана, не открывая глаз.
Женщина видела, как подрагивают тонкие губы Мейсона, как желваки ходят у него на скулах, а его руки сжаты так сильно, что даже суставы побелели.
– Успокойся, Мейсон, все уже позади, – женщина подошла к мужчине и пригладила волосы.
От этого простого движения ему стало легче, желваки на скулах перестали ходить. А на лице появилась растерянная и виноватая улыбка.
– Значит, твоего сына зовут Дик?
– Да, – ответила женщина, села рядом с Мейсоном и обняла его за плечи, – я хочу, чтобы ты обо всем забыл, чтобы ты почувствовал себя хотя бы ненадолго дома, среди близких тебе людей.
От этих слов Мейсону показалось, что исчезло то огромное расстояние, разделявшее его и Марию, исчезли те годы, которые они прожили каждый сам по себе. Мейсону показалось, что он знает Марию уже тысячу лет, и она самый родной и близкий ему человек.
Действительно, женщина чувствовала и понимала, что сейчас происходит в душе Мейсона.
– Тебе было очень страшно? – спросила она, пытаясь заглянуть в глаза.
– Нет, Мария, мне вообще не было страшно.
– А где ты был?
– Когда? – Мейсон открыл глаза и посмотрел на Марию.
– Вот эти дни. Где ты был?
– Я навещал свое прошлое.
– Прошлое? Ты что, ездил в Санта–Барбару?
– Нет, я встречался с Самантой?
– С Самантой? А кто это Саманта?
– Саманта – это жена Ричарда.
– А–а, – Мария прикрыла лицо руками, чтобы Мейсон не видел ее слез.
До самого позднего вечера Мейсон и Ричард Робертсон сидели в гостиной.
Мария выглядывала из кухни и видела мужчину и мальчика, сидящих друг против друга. Она не слышала, о чем они разговаривали, но понимала, что сейчас между ними происходит что‑то очень важное. Она видела просветленное лицо Мейсона, видела его неторопливые движения, замечала, как крупная рука Мейсона сжимает ладони ее сына.
Мейсон что‑то говорил, мальчик, не отрываясь, смотрел ему в глаза, внимая каждому слову.
«Интересно, что же он ему рассказывает, – думала Мария, глядя на одухотворенное лицо сына. – Ведь они еще никогда не видели друг друга и сразу с первых слов между ними возникли такой контакт и такое взаимопонимание. Наверное, Мейсон обладает каким‑то удивительным знанием и умением: к нему хочется сразу же тянуться. Рядом с ним чувствуешь себя в полной безопасности. Я ни с кем и никогда не чувствовала себя так спокойно и уверенно, как рядом с Мейсоном. Может, это потому, что он пережил весь этот кошмар, вышел живым из кромешного ада и теперь в его поведении появилась какая‑то странная уверенность, которая чудесным образом влияет на всех, на меня, на моего ребенка. С ним легко, с ним можно ни о чем не разговаривать, а просто сидеть рядом, ощущая, как от него исходит какая‑то сила, как на душе становится спокойнее и появляется уверенность в собственных силах».
– Мейсон, я тебя так долго не видела, – глядя на профиль мужчины, прошептала Мария.
«Ты совсем не изменился. Ты напоминаешь мне того прежнего Мейсона, которого я знала, того, с которым мы катались на велосипеде. С нами еще был Ричард Гордон. Мы катались втроем, а еще мы вместе плавали на лодке. Странно, вроде бы мы тогда почти не знали друг друга, но между нами было что‑то такое, чему бы мы тогда не смогли найти слов. Может быть, это просто детская любовь, а может, что‑то другое: серьезное, сильное и настоящее. Может быть, это была дружба, о которой так много говорят, но которую так редко увидишь».
Мария прикрыла дверь в столовую и отзвуки голосов ее сына и Мейсона погасли. Мария оказалась в тишине.
«А ведь я люблю Мейсона, ведь мне с ним хорошо, так хорошо, как ни с кем другим. Хотя он очень странный и совершенно ни на кого не похожий. Он не похож даже на самого себя, на того Мейсона, которого я знала. Неужели и я так сильно изменилась?»
Мария подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.
«Ну да, я уже совсем не та девочка, которую видел Мейсон. Странно, что он еще смог меня узнать… Но ведь узнала же его я, сразу же, с первого взгляда. Я ни на секунду не сомневалась, что передо мной именно Мейсон Кэпвелл. Хотя внешне он сильно изменился. Наверное, существует какое‑то духовное лицо человека, над которым не властны ни время, ни страдания. Мы по таким лицам узнаем близких людей».
Мария осторожно пригладила свои растрепанные волосы.
«Только бы он не уезжал, – подумала женщина, – пусть бы остался подольше. С его появлением мой дом наполнился какой‑то новой жизнью, а сама жизнь наполняется смыслом».
– Но, Мария, – проговорила она сама себе.
«У него свои заботы, свои проблемы, своя жизнь. Ты же не знаешь, что с ним происходило все эти годы. Ведь ты тоже многое пережила. И сможем ли мы понять друг друга, когда пройдет несколько дней, а говорить станет не о чем?»
Мария задумалась, опершись о подоконник.
За окном стояла ночь, город затих. «Странно, в Сан–Бернардино по ночам всегда так тихо».
Женщина отворила окно, и запахи ночи хлынули в комнату. Свежий ночной ветер принес запахи ночных цветов, аромат кипарисов.
Женщина, блаженно прикрыв глаза, вдохнула этот воздух.
Трещали цикады – и этот будничный звук наполнял душу спокойствием.
«Странно, – вновь подумала Мария, – тишина абсолютно не безмолвна. Вот такое спокойствие, заполненное тихими звуками, отголосками и называется тишиной. Ее можно слушать».
Она запрокинула голову и посмотрела в глубокое, черное, как бархат, небо.
Там горела одна–единственная, но очень яркая звезда. От нее невозможно было отвести взгляда, и женщина смотрела на ее холодный свет, буквально проникающий в душу.
– Господи, – прошептала Мария, – спасибо тебе за то, что прислал ко мне Мейсона. Спасибо за то, что ты спас его.
Женщина, молитвенно сложив перед собой руки, замолчала.
Она больше ни о чем не думала, она растворялась в природе – сама становясь частью этой бархатной ночи.
Наконец, двери гостиной приоткрылись и выглянул Мейсон.
– Мария, – негромко позвал он.
– Что? – женщина, стараясь ступать тихо, подошла к Мейсону.
– Дик заснул прямо на диване. Может, я перенесу его в спальню?
– Да он уже большой мальчик, его можно разбудить.
– Я бы не хотел этого делать, – произнес Мейсон, – посмотри, как сладко он спит.
Мария наклонилась к сыну и погладила его по голове. Дик заворочался, но глаз не открыл, на его лице была блаженная улыбка.
– Пусть спит здесь, – шепотом сказала Мария, – я сейчас принесу плед и укрою его.
Она неторопливо вышла в другую комнату и вернулась с теплым пледом в руках.
Женщина аккуратно накрыла сына, подвернула плед со всех сторон и посмотрела на Мейсона.
Тот растерянно развел руками.
– Я даже не понимаю, как это получилось. Мы сидели, говорили о всякой всячине. Потом он рассказывал мне о школе, о своих друзьях. Он у тебя хороший мальчик, очень добрый и отзывчивый.
– Я знаю это, – ответила Мария, – только он очень инертный и временами кажется странным. Иногда из‑за какого‑нибудь пустяка страшно переживает – и тогда отвлечь его внимание абсолютно ничем нельзя. Например, из‑за отметки.
Мейсон улыбнулся.
– Это нестрашно, Мария. Он уснул как‑то странно – сидел на диване и продолжал мне рассказывать. Внезапно его глаза закрылись, – Мейсон сам прикрыл глаза, – и он уснул. А я сидел и ждал, я подумал, что он так шутит, притворяется. Но потом понял, Дик уснул. Спокойно, на полуслове уснул. Как бы я, Мария, хотел так засыпать…
– В детстве мы все так засыпали, – улыбнулась женщина.
– Да, я бы хотел, чтобы вновь вернулось детство, хотя это невозможно, – Мейсон подошел к Марии.
– Да, Мейсон, к тому же у меня нет велосипеда, чтобы мы могли покататься вместе.
Утром Мария собирала посуду со стола, а Мейсон смотрел на Дика.
– Ты готов идти в школу?
– Да, я уже собрался, – ответил мальчик, просовывая руку под лямки своего пестрого рюкзачка.
– Если ты не против, я тебя провожу.
Мальчик подал ему свою маленькую ручонку Мейсон, сжав ее в своей руке, сразу же почувствовал в себе невероятную силу и уверенность.
– Мария, мы пошли, я немного прогуляюсь по Сан–Бернардино, а то я совсем забыл, когда в последний раз был в вашем городе.
– Конечно, Мейсон. Только, пожалуйста, не задерживайся, возвращайся к обеду. Я тебя буду ждать.
– Хорошо, – кивнул Мейсон.
И вместе с Ричардом вышел на крыльцо дома.
Едва они ступили за ворота, как к ним бросилась толпа журналистов. Потянулись микрофоны, защелкали вспышки фотоаппаратов.
– Скажите…
– Скажите, вы тот самый Мейсон Кэпвелл, который спас людей? Вы тот?
– Несколько вопросов… Несколько слов для нашей газеты…
– Пару слов для нашей радиокомпании…
– Скажите, пожалуйста, нашим телезрителям: вы действительно не испытывали страх? Как все происходило?
– Расскажите, вы человек, сделавший так много добра…
– Вы удивительный человек!
Журналисты обступили Мейсона и Дика. Мальчик изумленно оглядывался по сторонам, прижимаясь к мужчине.
А Мейсон вертел головой, явно не понимая, что происходит.
Откуда столько людей? Зачем они задают ему вопросы? Что они хотят от него услышать?
Вспоминать об авиакатастрофе он не хотел, он запретил себе думать об этом кошмаре.
Но журналисты назойливо продолжали приставать к нему с расспросами.
– Несколько вопросов, мистер Кэпвелл, что вы ощущали в последние секунды?
Мейсон тряхнул головой, как бы пытаясь отбросить навязчивые воспоминания.
И вдруг он увидел глаза. Это были глаза подростка. Он узнал мальчика, который протиснулся сквозь толпу журналистов и, улыбаясь, стоял перед Мейсоном.
– Это я, – негромко произнес мальчик.
– Ты? – Мейсон тяжело выдохнул и присел на корточки.
– Да, это я. Я попросил мать, чтобы она обязательно разыскала тебя. Мне нужно было встретиться с тобой.
– Привет, Ник. Как ты?
Мейсон погладил Ника по коротким волосам.
– Я чувствую себя хорошо. А как ты?
Дик ревниво посмотрел на мальчика, которого Мейсон гладил по голове.
– Познакомьтесь, – сказал Мейсон, – это Дик, а это – Ник Адамс.
Ребята взглянули друг на друга, подали руки и обменялись рукопожатием.
– Этой твой сын? – спросил Ник.
– Нет, это мой друг.
– А вот моя мама.
Ник Адамс оглянулся, ища глазами мать. Сквозь толпу журналистов пробралась женщина и обняла за плечи своего сына.
– Знаете, мистер Кэпвелл, он мне все эти дни не давал покоя, он говорил, что обязательно вас надо найти. И вот мы здесь. Я очень благодарна вам, но думаю, что никакими словами не смогу выразить всего того, что вы сделали для меня.
– Да, что вы, что вы? Успокойтесь, к чему благодарность? Ведь мы же люди, мы должны помогать друг другу, а не говорить спасибо.
– Но ведь вы, мистер Кэпвелл, спасли мне сына, единственное, что у меня есть в жизни.
К тротуару подъехал и остановился желтый школьный автобус. Дик сразу спохватился.
– Мейсон, я могу опоздать в школу. Меня ждут, – мальчик устремился к автобусу.
Мейсон подался было за ним, но вновь перед ним замелькали микрофоны, зазвучали вопросы.
– Дик!
– До встречи! – мальчик вскочил на подножку автобуса, махнул Мейсону рукой.
И Мейсон вновь повернулся к Нику.
– Я не мог спать, – признался Ник Адамс, – мне было страшно. Я сразу же испугался, лишь только ты отпустил меня от себя.
– Но теперь‑то ты уже не боишься, – улыбнулся Мейсон.
– Теперь тоже боюсь, но научился бороться со страхом. А сейчас, когда ты рядом, мне совершенно не страшно.
– Я так благодарна вам, – вновь начала мать Ника, – вы спасли моего сына.
– Я здесь ни при чем.
– Как же? Вы же вывели его из горящего самолета.
Журналисты подсовывали микрофоны то Нику, то его матери, то Мейсону. А они уже не обращали внимания на плотное кольцо людей, окружавших их. Они словно бы стояли одни, разговаривали спокойно и искренне.
– Я здесь абсолютно ни при чем, – повторил Мейсон, – это ты меня спас.
– Я? – Ник посмотрел с недоумением на мужчину.
– Конечно же, ты. И вообще, нас всех спасли пилоты. Это они сумели посадить самолет так, чтобы хоть кто‑то остался жив.
Мальчик задумчиво смотрел на Мейсона.
Журналисты поняли, что лучше, чем взрослый, о катастрофе расскажет ребенок. Это и смотреться будет куда более трогательно и выгодно. Микрофоны тут же переметнулись к лицу Ника Адамса.
– Как все происходило?
– Расскажи, что ты чувствовал в последние минуты?
– Я застрял между креслами… Самолет уже горел, а мистер Кэпвелл вытащил меня и вывел из самолета. А потом возвращался и вывел еще несколько людей. Он спас многих… А я испугался, я побежал по полю… А потом вновь увидел мистера Кэпвелла.
Ник с благодарностью смотрел на Мейсона.
– А почему ты хотел быть с ним? – последовал вопрос.
Ник Адамс повертел головой, пытаясь отыскать взглядом спрашивающего. Но на него смотрела дюжина пар любопытных глаз и мальчик ответил в пустоту.
– Потому что рядом с ним я чувствую себя в безопасности.
– Многие люди вам благодарны за то, что вы их спасли… – микрофоны вновь потянулись к Мейсону.
– Я никого не спас, – отрицательно качнул головой Мейсон.
– Спас! Очень многих спас! – выкрикнул мальчик. – Я же видел это своими глазами, он вынес на руках маленького ребенка в обгоревших пеленках…
Все повернулись к Нику, а Мейсон попятился назад, повернулся и бросился бежать по улице.
Завернув за угол, он продолжал бежать, не обращая внимания на сигналящие ему машины, на пешеходов, шарахающихся от него в стороны.
Он бежал, сам не зная куда, пытаясь просто убежать от расспросов. Ему не хотелось никого видеть. Ведь напоминания о катастрофе были для него невыносимы. Он хотел забыть о них, а ему не давали.
Наконец, Мейсон остановился и осмотрелся. Он был на окраине городка.
Невдалеке пробегала автострада, по ней ровными потоками, не обгоняя друг друга, двигались машины. Легковые казались отсюда яркими цветными каплями, ползущими по ровной плоскости. Среди них возвышались серебристые рефрижераторы, яркие бензовозы.
Мейсон стоял и тяжело дышал.
«Почему они не дают мне забыть обо всем этом? – думал он. – Неужели им непонятно, что с этими воспоминаниями очень тяжело жить? Ведь я понимаю, что остался жить за чей‑то счет. Кто‑то погиб, а на его месте мог оказаться я. Мое спасение, быть может, ошибка, я должен был умереть… А, может, я бессмертен?».
Мейсон улыбнулся.
«Нет. Все люди смертны… Может, я уже умер и просто не догадался об этом раньше? Да, наверное, я мертв».
Мейсон приложил ладонь ко лбу, ожидая, что лоб будет холодным, как камень. Но рука ощутила жар.
– Это ничего не значит, – пробормотал он, – может быть, живо мое тело, а душа умерла? А может, мне броситься под машину и разом покончить со всем?
Он смотрел на автостраду.
«Но если я уже мертв, то умереть во второй раз? Разве я смогу? Это не спасет меня. Смерть – спасение? – недоумевал Мейсон. – Какие странные мысли приходят мне в голову… А если мне испытать судьбу еще раз, броситься под колеса машины? Нет, даже не бросившись, я не буду смотреть по сторонам, а закрою глаза и пойду по автостраде».
Мейсон представил себе, как он бредет по автостраде, глядя себе под ноги. Машины сигналят, тормозят, проносятся рядом с ним, из кабин доносится ругань.
А он идет навстречу смерти…
«Нет, это ничего не решит», – вздохнул Мейсон, развернулся и пошел по улице назад.
Он всматривался в лица прохожих и они казались ему в сумеречном свете мертвенно–бледными. Зажигались огни рекламы и это лишь усиливало впечатление.
Под витриной магазина сидел уличный музыкант, его лицо заливал синий свет неона, а сухие костлявые пальцы перебирали струны банджо.
Мейсон опустил руку в карман, вытащил купюру и бросил ее в футляр музыкального инструмента.
«Этот футляр с бархатной обивкой внутри очень напоминает мне гроб, – подумал Мейсон и улыбнулся своей мысли. – Правда, он немного мал для этого мертвеца–музыканта, но цвет у музыканта очень подходящий – синий, как и положено покойнику».
Музыкант с благодарностью закивал головой и улыбнулся, обнажив ровные зубы. Его слипшиеся волосы затряслись, а пальцы еще быстрее принялись перебирать струны банджо.
«Какой противный звук, – подумал Мейсон, – да и играть он совсем не умеет. Или, может, я стал бесчувственным? – подумал Мейсон и украдкой ущипнул себя за руку. – Если я мертвец, я не почувствую боли».
Но боль была ощутимой, и Мейсон принялся растирать ладонь запястья.
Он прошел еще полквартала, пока не уткнулся в открытую дверь бара.
«Я хочу пить», – подумал Мейсон и зашел вовнутрь.
В помещении было довольно шумно и многолюдно. Это было не очень дорогое заведение и поэтому здесь было много молодых людей.
Мейсон показался сам себе старым.
За спиной бармена мерцал экран телевизора, но на него мало кто обращал внимание, тем более, что звук был отключен. Зато из двух колонок рядом с телевизором вырывалась оглушительная музыка.
Мейсон подошел к стойке и заказал минеральной воды.
Бармена это не удивило, и он тут же выполнил заказ.
Мейсон стоял, отпивая солоноватую воду глоток за глотком, и разглядывал посетителей.
Лица были залиты светом разноцветных фонарей, и люди казались какими‑то ненастоящими, а улыбки и гримасы неестественными. Из всей этой массы натуральным и естественным казался лишь бармен, освещенный лампами дневного света.
Он быстро перебирал пальцами купюры, подсчитывая выручку.
Внезапно безмолвное лицо диктора сменили документальные кадры. Пылающий самолет, лежащий на кукурузном поле. Съемки явно велись с вертолета, Мейсон разглядел его тяжелую тень, – скользящую по зеленому полю.
– Звук! – раздался голос из зала. – Звук!
Бармен обернулся и, выключив музыку, добавил звук.
Послышались слова диктора: «Эти виды смерти и разрушения несколько дней назад потрясли всю нацию».
Голос диктора был бесстрастен.
А в это время по экрану плыли шлейфы дыма, бегали пожарники, мелькали санитары с носилками и сверху, с вертолета, все это казалось ненастоящим, игрушечным, словно бы взрослые люди играют в какую‑то странную игру.
Но потом кадры воздушной съемки сменились кадрами наземными. Теперь уже можно было рассмотреть лица людей, можно было видеть кровь и изувеченные обгоревшие тела.
«Это довольно обычная история, – бесстрастно вещал диктор, – такое случается несколько раз в год. Это был самый обыкновенный перелет. Миллионы американцев совершают такие полеты по нескольку раз в год. Но каждый раз люди содрогаются, узнав о подобной катастрофе. Отказала система управления, потом один из двигателей. Самолет был вынужден развернуться и возвращаться в пункт вылета. Он не дотянул до посадочной полосы всего несколько миль и рухнул на кукурузное поле. Что мы можем сделать для тех, кто погиб?»
В кадре возникло лицо тележурналиста.
«Что мы можем сделать для тех, кто остался жив? И что они могут сделать для себя сами»?
Его вопрос так и остался безответным. А на экране еще несколько минут шли документальные кадры.
Мейсон видел, как люди в баре постепенно теряют интерес к передаче, но когда на экране возникло крупным планом лицо плачущего ребенка с окровавленной щекой, шум голосов в зале мгновенно стих и все уставились на экран.
А там женщина, вырываясь из рук пожарных, пыталась броситься к пылающему самолету и беззвучно кричала. Но Мейсон знал, о чем кричала женщина, и у него в голове вновь зазвучал ее голос:
– Там мой сын, пустите меня! Пустите! Там Бобби!
Мейсон прикрыл глаза, а когда открыл их вновь, то увидел на экране себя. Он шел лицом на камеру, держа в руках маленького ребенка.
Мейсон смотрел на свое лицо и сам себе казался каким‑то иным. Это было так странно – идти самому себе навстречу, заглядывать самому себе в глаза.
И Мейсон не мог себе припомнить, чтобы его в этот момент, когда он шел с ребенком на руках, кто‑то снимал камерой.
«Это я? – сам себе задал вопрос Мейсон. – А кто же еще, конечно ты. Ведь все это с тобой было. Или же не было? – задумался мужчина. – Лучше бы не было».
Мейсон допил воду. Его удивляло, что никто не узнает его, сидящего тут за стойкой. Такой он никому не интересен, зато все глядят на него на экране и восхищаются его смелостью.
«Может, я там настоящий? подумал Мейсон. – А здесь всего лишь мое тело, моя оболочка? Может, моя душа осталась там, на кукурузном поле? Я обязательно должен найти женщину, которая потеряла своего сына. Ведь я видел его мертвым еще до взрыва, а она верит, что тот жив. Я должен успокоить ее, и я это смогу сделать».
