Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 286 (всего у книги 332 страниц)

Ник не удержался от улыбки:

– В это нетрудно поверить.

Мейсон как‑то странно посмотрел на него и попросил:

– Пожалуйста, дай мне закончить.

Нику пришлось набраться серьезности.

– Конечно, Мейсон, прости.

– Так вот: я проснулся в машине и услышал чье‑то пение. Я думал, что оказался на небесах. Я приподнялся и выглянул из окна автомобиля. Передо мной находился огромный шатер посередине поляны. Я вышел из машины и направился к нему. Вокруг было темно, только от шатра распространялся слепящий, яркий свет. Я подошел к нему, и она протянула мне руку. Я прикоснулся к ней – мне показалось, что я задел солнце. Мое тело напряглось, вихрь чувств подхватил меня. Любовь, благодарность проснулись в моей душе. Я ощутил всю полноту жизни. Я кричал от счастья. Я вел себя как ребенок. А затем, преклонил колени и зарыдал. Я плакал, как ребенок. Казалось, это длилось целые часы. Я чувствовал, как из меня выходит все дурное, все, что годами копилось во мне; весь мрак и вся тьма покидали меня.

– Потрясающе, – искренне произнес Ник. – Честно говоря, мне даже поверить трудно, что такие быстрые перемены возможны.

Мейсон кротко улыбнулся.

– Но отчего же? Почему ты не допускаешь, что такое возможно верой и Богом?

Ник пожал плечами:

– Не знаю, наверно с детства я привык к тому, что все перемены происходят плавно и постепенно. Я больше привык к идее эволюции.

Мейсон с сожалением покачал головой.

– В самом этом слове – эволюция, есть что‑то неспешное и утешительное. Подумай сам. Ник, можно ли вообразить, как ничто развивается из ничего. Нам ведь не станет легче, сколько бы мы не объясняли, как одно нечто превращается в другое. Ведь гораздо логичнее сказать: «Вначале Бог сотворил Небо и Землю», даже если мы имеем в виду, что какая‑то невообразимая сила начала какой‑то невообразимый процесс. Ведь Бог по сути своей – имя тайны; никто и не думал, что человеку легче представить себе сотворение мира, чем сотворить мир. Но как ни странно, почему‑то считается, что если скажешь «эволюция», все станет ясно. А если я скажу, что со мной это произошло мгновенно, то многие предпочтут смеяться.

Ник с сомнением посмотрел на собеседника:

– Мне трудно не согласиться с теми, кто считает более естественным процессом эволюцию, чем мгновенное превращение. Легче было бы поверить в это, если бы ты долгое время шел к этому.

– Как я уже говорил тебе, Ник, – мягко возразил Мейсон, – ощущение плавности и постепенности завораживает нас, словно мы идем по очень пологому склону. Это – иллюзия, к тому же это противно логике. Событие не станет понятнее, если его замедлить. Для тех, кто не верит в чудеса, медленное чудо ничуть не вероятнее быстрого. Может быть, греческая колдунья мгновенно превращала мореходов в свиней, но если наш сосед моряк станет все больше походить на свинью, постепенно обретая копыта и хвостик с закорючкой, мы не сочтем это естественным. Средневековые колдуны, может быть, могли взлететь С башни, но если какой‑нибудь пожилой господин станет прогуливаться по воздуху, мы потребуем объяснений. Людям кажется, что многое станет проще, даже тайна исчезнет, если мы растянем ее во времени. Постепенность дает ложное, но приятное ощущение. Однако рассказ не меняется оттого, с какой быстротой его рассказывают и любую сцену в кино можно замедлить, прокручивая пленку с разной скоростью.

От этого потока мыслей, обрушившегося на него, Ник выглядел несколько оторопевшим. Ему показалось, что он погрузился в нечто глубокое и недоступное, а потому Ник перевел разговор на другую тему. Как оказалось, это ничем ни помогло ему.

– Мейсон, а как же твое прежнее отношение к жизни? Помнится, ты раньше был жизнелюбом и никогда не отказывался от земных радостей.

Мейсон без обиняков переспросил:

– Ты имеешь в виду мое увлечение женщинами и алкоголем? Что ж. Ник, могу сказать тебе, что это уже позади. Но не потому, что я искусственно поставил перед собой запрет. Нет. Вера, которая проснулась во мне и мое светлое предназначение, не позволяют думать мне сейчас ни о чем ином. Моя вера как нельзя лучше соответствует той духовной потребности – потребности в смеси знакомого и незнакомого, которую мы справедливо называем романтикой. Человек всегда желает, чтобы его жизнь была активной и интересной, красочной, полной поэтичной занятности. Если кто‑нибудь говорит, что смерть лучше жизни и пустое существование лучше, чем пестрота и приключения, то он не из обычных людей. Если человек предпочитает ничто, то никто не может ему ничего дать. Но ведь ты, Ник, согласишься со мной: нам нужна жизнь повседневной романтики, жизнь, соединяющая странное с безопасным. Нам надо соединить уют и чудо. Мы должны быть счастливы в нашей стране чудес, не погрязая в довольстве. Вера – это лучший источник радости и чистоты. Душа моя радуется теперь не из‑за того, что тело получает какие‑то наслаждения. Душа моя радуется оттого, что вера озаряет ее. Я вижу перед собой Бога и хочу радоваться вместе с ним.

– Но, как это согласуется со здравым смыслом? – осторожно спросил Ник.

Мейсон снова проницательно переспросил:

– Ты хочешь сказать, что многие сочтут меня сумасшедшим?

– Ну, я хотел выразиться не совсем так, – поправился Ник. – Для многих будет необъяснимо это твое обращение к вере.

Мейсон рассмеялся:

– Здесь все очень просто. Ведь ты не станешь отрицать, что поэзия находится в здравом уме, потому что она с легкостью плавает по безграничному океану. А рационализм пытается пересечь океан и ограничить его. В результате наступает истощение ума, сродни физическому истощению. Принять все – радостная игра. Понять все – чрезмерное напряжение. Поэту нужны только восторг и простор, чтобы ничто его не стесняло. Он хочет заглянуть в небеса. Логик стремится засунуть небеса в свою голову. И голова его лопается. Очень логичные люди часто безумны, но и безумцы часто очень логичны. Люди часто пытаются объяснить то, что объяснить невозможно. Просто их ум движется по совершенному, но малому кругу. Малый круг так же бесконечен, как большой и так велик, а ущербная мысль так же логична, как здравая, но не так велика. Пуля кругла, как мир, но она не мир. Бывает узкая всемирность, маленькая ущербная вечность – этим объясняются взгляды многих. Все это невозможно понять умом. Ник, тебе знакомо такое выражение: «У него сердце не на месте». Так вот, мало иметь сердце, нужна еще верная взаимосвязь всех его чувств и порывов. Мне не пришлось ничем жертвовать, мне не пришлось пытать свою плоть ради истины духовной, как это делал Турквемадо, мне не пришлось подвергать себя духовной пытке ради плотской истины – все это было очень просто. Понадобилось лишь просветление. Я благодарен Лили за то, что она дала мне этот шанс. Она дала мне возможность вернуться к своему истинному я, она изменила мою жизнь, она дала возможность исправить мне ошибки. Ник, приходи к ней сегодня. Ты тоже не останешься глух к ее словам.

Ник ошеломленно кивнул:

– Хорошо, я постараюсь придти.

– Я избавился от пороков, Ник. Лили говорит, что они делают человека несвободным. Я могу смело сказать, что в этом есть только заслуга Лили. Думаю, что она еще многим сможет помочь.

Они остановились возле радиостанции.

– Ну, что ж, – спокойно сказал Мейсон. – Мне нужно зайти сюда. Надеюсь, что ты. Ник, смог понять, что произошло со мной и чему я обязан своей чудесной переменой.

Хартли в ответ протянул:

– Да, кажется, я все понял. А зачем тебе нужно на радиостанцию?

Мейсон достал из внутреннего кармана пиджака кассету.

– Здесь записана небольшая часть ее выступления. Я хочу, чтобы это прокрутили по радио. Пусть все услышат ее голос.

Ник тяжело вздохнул:

– Ну что ж, Мейсон, желаю тебе удачи.

Голос его был таким кислым, что будь на месте Мейсона кто‑нибудь иной, он бы сразу понял, что его проповеди прозвучали не слишком убедительно. Тем не менее, вежливо распрощавшись с Ником, Мейсон направился на радиостанцию.

Перл осторожно придвинулся к Элис, которая с Кортни сидела на диване в гостиной дома Локриджей.

– Перестань, Элис, не бойся меня, – повторял он. – Скажи мне, что случилось с моим братом? Он был пациентом доктора Роулингса в Бостоне. Кажется, Роулингс довел его до самоубийства. Это правда?

Кортни пыталась успокоить Элис, обняв ее за плечи. Но та каждый раз нервно отшатывалась.

– Макинтош, – обратился к Элис Перл. – Ты знаешь ее? Слышала это имя?

Судорожно заламывая руки, Элис едва слышно проговорила:

– Же… Жена.

– Да, да. Это его бывшая супруга, – подхватил Перл. Мы с Келли, с твоей подружкой Келли, были в Мексике и разговаривали с Макинтош.

Элис вдруг вскинула голову и с надеждой посмотрела в глаза Перлу.

– Келли? – спросила она.

Перл стал энергично трясти головой.

– Да, да. Мы там были вместе с Келли. Но сейчас ее здесь нет. Но она скоро вернется. Придется немного подождать. Ну, в общем. Макинтош мне сказала, что ты можешь рассказать мне о брате. Это так? Элис, дорогая, не бойся, скажи мне, это правда?

Элис вдруг вскочила с дивана и, закрыв лицо руками, бросилась к окну.

– Нет, нет! – сквозь слезы выкрикивала она. Перл бросился за ней.

– Подожди, Элис, не огорчай меня. Ты что‑нибудь знаешь? Вспомни.

Она отчаянно трясла головой и закрыла лицо руками:

– Нет, нет.

– Расскажи мне, что ты о нем слышала. Ты можешь мне что‑нибудь ответить? Ты помнишь, я называл тебе его имя.

Она зарыдала уже во весь голос.

– Брайан, Брайан, – доносилось сквозь ее всхлипывания.

Перл постарался успокоить ее.

– Верно, верно, – тихо шептал он на ухо Элис, нежно обнимая ее за плечи.

Но она вдруг резко вырвалась и резко метнулась к противоположной стене.

– Нет, нет!; – в истерике билась Элис. – Брайан! Нет!

Она в ужасе забилась в угол и, обхватив голову руками, бессмысленно повторяла:

– Брайан, Брайан.

Кортни и Перл постарались успокоить ее:

– Элис, не бойся, здесь никто не причинит тебе вреда. Если ты знаешь что‑то о Брайане, лучше расскажи нам. Может быть тебе самой будет от этого легче. Не надо бояться, все будет хорошо.

Лайонелл вдруг услышал за своей спиной быстрые шаги, и хриплый мужской голос произнес:

– Локридж, если тебе дорога собственная жизнь и жизнь жены, не оборачивайся. Ты принес деньги?

Лайонелл почувствовал, как его сердце начало выскакивать от волнения в груди.

– Да, деньги со мной, – дрожащим голосом ответил он.

Похититель – высокий молодой мужчина, половину лица которого закрывали темные очки, держал в руке, направленной в спину Локриджу, пистолет.

– Здесь вся сумма? – спросил он.

– Да, – ответил Локридж. – Как вы и требовали.

Очевидно, преступник тоже нервничал, потому что он поминутно озирался по сторонам, будто ожидая появления полиции на причале.

– Надеюсь, что все купюры не меченые, – сказал он. – В противном случае тебе, Локридж, не поздоровится.

Лайонелл нервно кусал губы.

– Да, да, все в порядке. Вам не о чем беспокоиться, – сказал он.

Преступник на шаг подошел к Локриджу.

– Положи чемодан на землю и аккуратно подвинь его назад, только очень спокойно. Если ты будешь делать какие‑нибудь резкие движения, мне придется выстрелить.

Хотя ситуация была не из самых легких, Локридж нашел в себе силы возразить.

– Нет, – решительно сказал он. – Ты ничего не получишь до тех пор, пока я не увижу Августу живой и здоровой.

Преступник на мгновение озадаченно умолк, а потом ответил:

– Это невозможно, ты увидишь свою жену только после того, как я сообщу друзьям, что деньги получены.

Помня о словах СиСи Кэпвелла, Лайонелл не собирался уступать.

– Нет, ты получишь их только тогда, когда я увижу Августу и смогу убедиться, что она жива и здорова.

Преступник, очевидно, потерял терпение:

– Не диктуй мне условия, – разъяренно заорал он. – Если ты такой умный, Локридж…

Преступник вдруг осекся, а потом благим матом заорал:

– Локридж, что ты мать твою, наделал! Тебе ведь сказали быть здесь одному!

Раздался топот грубых мужских ботинок по дощатому причалу и преступник бросился наутек. Обернувшись, Лайонелл успел увидеть лишь спину вымогателя. Из‑за пустой бочки на причале выглянул крепкий парень в гражданском костюме и попытался догнать преступника. Однако дорогу ему преградил Лайонелл. Схватив парня за плечи, Локридж закричал:

– Ты кто такой!? Ты что здесь делаешь? Как ты здесь оказался?

– Полегче, я выполняю задание! – закричал тот. – Отойди с дороги.

Но Локридж вцепился в него железной хваткой.

– Кто тебя послал? Отвечай! – возбужденно кричал он. – Ну, что ты здесь делал? Тебя нанял СиСи Кэпвелл? Да?

Парень молчал, тяжело дыша. По тому, что он низко опустил голову, Локридж понял, что его догадка была верна. Он отшвырнул парня в сторону и в сердцах вскричал:

– Что вы наделали! Вы все испортили. Все…

Вернувшись домой, Мейсон застал родителей в холле. СиСи выглядел таким озабоченным, что его внешний вид невольно вызывал вопрос.

– Отец, у тебя все в порядке? – спросил Мейсон. СиСи смерил его внимательным взглядом, а потом

недовольно проворчал:

– В каком‑то смысле да. Но я не могу сказать, что меня устраивает нынешнее положение дел.

В холле появилась София, которая несла в руках поднос с дымящимся кофейником.

– Кофе готов, – торжественно провозгласила она. – Мейсон, если не возражаешь я налью и тебе.

Тот с улыбкой покачал головой.

– Нет, София, я предпочел бы холодный чай.

Та пожала плечами.

– Что ж, хорошо. Горячего чая пока нет, а вот холодным я могу тебя угостить. Интересно, – полюбопытствовала она. – А почему ты отказываешься от кофе?

Мейсон спокойно объяснил:

– Кофе излишне возбуждает нервную систему. А я предпочитаю в любых ситуациях оставаться спокойным. Это самое выгодное положение.

София усмехнулась:

– Раньше ты так не считал. Мейсон скучным голосом произнес:

– Раньше многое было по–другому. Но теперь все изменилось. В моей душе совершился переход.

СиСи удивленно поднял брови:

– Переход? Какой переход? Мейсон, по–моему ты придаешь слишком большое значение словам.

София налила в чашку холодный чай, который Мейсон стал пить с удовольствием.

– Ты правильно заметил, отец, я придаю очень большое значение словам, потому что в нашем деле они многое значат.

СиСи скептически хмыкнул:

– В каком это нашем деле?

– Я намерен целиком и полностью посвятить себя тому делу, которым занимается Лили Лайт. Она пытается вернуть людям веру, а без слов это трудно сделать. Ведь, как сказано в священном писании: «В начале было слово». И без красноречия трудно рассчитывать на успех.

СиСи потерял терпение:

– А по–моему твоя Лили Лайт обыкновенная авантюристка, как тысячу других проповедников, которые с трибуны вещают отказаться от плотских мирских соблазнов и пороков, а сами предаются им с такой страстью, которая и не снилась простым людям.

Мейсон добродушно улыбнулся.

– Отец, ты напрасно так относишься к Лили. Она святая. Не одно ее слово никогда не расходится с делом. Никто не может уличить се в том, что она поступает в жизни не так, как проповедует.

СиСи нервно взмахнул рукой:

– Да брось ты, Мейсон, все же прекрасно знают, что это за люди.

Мейсон укоризненно посмотрел на отца:

– К Лили это не относится.

– Относится, относится, – бросил Ченнинг–старший. – Все эти проповедники, подобно твоей Лили Лайт, стремятся только к одному – завладеть людскими душами и поставить их себе на службу. Каждому из них нужно только одно – завербовать побольше поклонников в свою секту, а потом использовать их для проделывания всяких темных делишек.

Мейсон терпеливо повторил:

– Нет, отец, она не такая. Ей не присущ такой грех, как гордыня.

СиСи нервно всплеснул руками:

– Да что ты знаешь о гордыне.

Мейсон с сожалением вынужден был оторваться от холодного чая:

– Гордыня, отец, это один из самых страшных грехов. Я абсолютно не сомневаюсь в правоте старого христианского учения о том, что все зло началось с притязания на первенство, когда само небо раскололось от одной высокомерной усмешки.

СиСи поморщился:

– Ты намекаешь на восстание сатаны против Бога?

– Да, – кивнул Мейсон. – Именно так. Как ни странно, почти все отвергают эту мысль в теории и принимают ее на практике. Ведь гармония была нарушена, а радость и полнота бытия замутнены, когда один из высших ангелов перестал довольствоваться поклонением Господу и пожелал сам стать объектом поклонения. Отец, ведь ты сам думаешь именно так. А если не хочешь себе признаться в этом, то во всяком случае желаешь, чтобы так думали другие.

– Мне это совершенно не интересно» – проворчал Ченнинг–старший.

– Нет, нет, погоди, – воскликнула София. – Пусть говорит. Это очень любопытно. Мейсон, так что ты там говорил о гордыне.

Мейсон с такой благодарностью взглянул на Софию, как, наверно, смотрел Иисус Христос на своего первого ученика.

– Гордыня, – воодушевленно продолжил он. —

Столь сильный яд, что она отравляет не только добродетель, но и грехи. Люди готовы оправдать бабника, вора и мошенника, но всегда осудят того, кто казалось бы похож на Бога. Да ведь и все мы, София, знаем, что коренной грех – гордыня – утверждает другие грехи, придает им форму. Можно быть легкомысленным, распутным, развратным; можно в ущерб своей душе отдавать волю низким страстям – и все же в кругу мужчин прослыть неплохим, а то и верным другом. Но если такой человек сочтет вдруг свою слабость силой, все тут же изменится. Он станет соблазнителем, ничтожнейшим из смертных и вызовет законную гадливость других. Можно по своей природе быть ленивым и безответственным, забывать о долгах и долге, нарушать обещания – и люди простят вас и поймут, если вы забываете беспечно, но если вы забываете из принципа, если вы сознательно и нагло пренебрегаете своими обязанностями во имя своего я, вернее веры в собственное я, если вы полагаете, что вам должны платить дань уважения презренные окружающие, тогда вами овладевает гордыня. Могу даже сказать больше: приступ физической трусости лучше принципиальной трусости. Я пойму того, кто поддался панике и не знает об этом, но не того, кто умывая руки, разглагольствует о своем презрении к насилию. Мы потому‑то и ненавидим такую принципиальную трусость, что она является самым черствым из видов гордыни. Что может помешать чужому счастью больше, чем гордыня.

Занудный тон Мейсона так надоел СиСи, что он попытался заткнуть Мейсону рот:

– Да успокойся ты, разве здесь церковь, чтобы вещать с амвона.

Мейсон воспринял это замечание как повод для продолжения и развития этой темы вглубь:

– Отец, на свете есть самоупоение – нечто более неприятное, чем самокопание. Она неуловимее и в то же время опаснее, чем все духовные немощи. Человек, одержимый самоупоением, совершает сотни поступков по воле одной только страсти, снедающей его тщеславие. Он грустит и смеется, хвастает и скромничает, льстит и злословит только для того, чтобы, упаси Боже, никто не забыл восхититься его драгоценной особой. Я всегда удивляюсь: как это в наше время, когда столько болтают о психоанализе и психотерапии, о лечении алкоголизма и неврозов – словом о сотне вещей, которые проходят на миллиметр от истины и никогда не попадают в цель – как же в наше время так мало знают о душевном недуге, который отравляет жизнь едва ли не каждой семье. И вряд ли каждый из этих практиков и психологов объяснил этот недуг так же точно, как объяснила мне Лили Лайт. Себялюбие это дело ада. В нем есть какая‑то особенная живучесть, цепкость, благодаря которой кажется, что именно это слово подходит тут лучше всего.

СиСи не скрывал своего неудовольствия:

– Ну хорошо, – мрачно сказал он. – Допустим, что я почувствовал – себялюбие греховно. Что же ты порекомендуешь мне в таком случае делать?

Мейсон с энтузиазмом воскликнул:

– Не наслаждайся собой, отец, ты можешь наслаждаться театром или музыкой, устрицами и шампанским, гонками, коктейлями, яхтами, ночными клубами, если тебе не дано наслаждаться чем‑нибудь получше. Можно наслаждаться чем угодно, только не собой.

Люди способны к радости до тех пор, пока они воспринимают что‑нибудь кроме себя. И удивляются и благодарят. Пока это от них не ушло, они не утратят тот дар, который есть у нас у всех в детстве. А взрослым он дает спокойствие и силу. Но стоит решить, будто ты сам выше всего, что может предложить тебе жизнь, разочарование тебя поглотит и все танталовы муки обрушатся на тебя.

СиСи поежился.

– Какую ужасную картину ты рисуешь, Мейсон. У меня складывается такое впечатление, что ты готов обречь на муки любого, кто просто гордится собой.

– Нет, отец, – мягко возразил Мейсон. – Ты меня, видимо, не понял. Я имел в виду не того, кто гордится, а того кто обуян гордыней. Такой человек все примеряет к себе, а не к истине. Я не могу назвать человека обуянным гордыней, если он хочет что‑то хорошо сделать или же хорошо выглядеть с общепринятой точки зрения. Гордый же считает плохим все, что ему не по вкусу. Однако «Я сам», – очень мелкая мера и в высшей степени случайная.

Ченнинг–старший рассерженно отвернулся.

– Мейсон, – укоризненно сказал он. – У тебя с головой все в порядке? Может быть ты обратишься к врачам?

Тот добродушно улыбнулся:

– Нет, нет, отец. Не беспокойся. Со мной все в порядке. Ты напрасно думаешь, что мне требуется чья‑то помощь. Но я не виню тебя. Я думаю, что пройдет немало времени, пока вы свыкнетесь с моим переходом.

София не удержалась от смеха:

– Как забавно ты все это называешь, Мейсон? – переход… А что это такое?

Тот снова отхлебнул холодного чая.

– Все это так просто, что можно объяснить в двух словах.

Он обратил очи к небу и просветлевшим голосом произнес:

– Я чувствую себя бабочкой, недавно покинувшей кокон. Мир вокруг так прекрасен и я порхаю, порхаю над этой дивной землей.

СиСи очумело посмотрел на сына.

– Не знаю, как насчет кокона, – саркастически произнес он. – А вот со своим разумом ты наверняка расстался.

Мейсон отнюдь не выглядел смущенным.

– Я знал, что тебе будет трудно понять меня, отец. Честно говоря, мне вообще не хотелось больше появляться в твоем доме, но Лили убедила меня в том, что у человека нет будущего, пока он не разберется с прошлым.

София с легкой иронией заметила:

– Да, похоже, отец был прав. Твоя Лили действительно ловко умеет закрутить фразу. Насколько я помню, Мейсон, ты всегда клевал на это.

– Да, – согласился Мейсон. – У нее превосходная речь. Она умеет взывать к чувствам.

СиСи тяжело вздохнул. Было видно, что этот разговор приносит ему столько же удовольствия, сколько общение с профессором органической химии, который увлеченно рассказывал бы о бензоловых группах и новых способах получения искусственного каучука.

– Ладно, – расстроенно махнул он рукой. – Это мы уже слышали. Ты лучше расскажи, как ты познакомился с этой Лили Лайт. Где ты ее встретил?

– Все это было достаточно просто, отец. Однажды, я очнулся рядом с ее шатром из которого исходило божественное сияние. Я не ждал этой встречи, она произошла сама собой. Наверно, я должен благодарить божественное провидение, которое привело меня. Она подала мне руку и я пошел следом за Лили. Мне было так хорошо. Я чувствовал себя таким чистым душой, что все мои горести и печали остались позади. Я понял, что прошлое больше не будет держать меня своими цепкими лапами и тащить в пропасть. Я понял, что мне больше не придется оплакивать свою горькую судьбу. Я понял, что должен с жалостью относиться не к самому себе, а к остальным. К тем, кто еще не постиг истинного предназначения. К тем, кто еще не проникся божественным учением Лили Лайт. А я должен проявлять к ним не столько жалость, сколько милосердие и сострадание. Я должен помочь людям открыть глаза и открыть свои сердца новому свету. Они должны почувствовать, что созданы не для мирской суеты и не для мелочных забот, что, на самом деле, не является существенным. Они должны проникнуться лучезарным сиянием Лили Лайт. Многим, очень многим будет трудно сделать это, но не нужно торопить их. Они сами придут к истине. Стоит им познакомиться с Лили, и они отринут все земное, все порочное. Их сердца откроются для света.

СиСи с такой жалостью посмотрел на сына, словно это он был пастырем, а Мейсон заблудшей овцой.

– Ну хорошо, хорошо, мы это уже поняли, Мейсон, – устало произнес он. – Меня сейчас волнуют не вопросы обращения в веру Лили Лайт. А то, как и почему ты стал ее деловым и юридическим советником. Чем вы занимаетесь? Как ты пришел к выводу о том, что тебе нужно стать ее помощником в делах?

Мейсон смиренно потупил глаза:

– Неужели, это имеет какое‑то значение для тебя, отец? Я не думаю, что дела Лили Лайт касаются тебя. Хотя, впрочем, – он на мгновение задумался. – Не вижу ничего дурного в том, чтобы рассказать тебе об этом. Я путешествовал вместе с ней и участвовал в собраниях. Я слушал каждое обращение Лили к своей пастве и все больше и больше проникался ощущением правильности того что делаю. Мне хотелось не просто разделять ее взгляды, но и помогать ей в ее тяжком деле. Подумай, отец, – сколько душ она спасла, сколько она вернула их к истинной жизни. Скольким она смогла раскрыть глаза на свое истинное предназначение. Мы посетили множество храмов на нашем пути. Я даже не могу тебе перечислить, сколько их было.

СиСи наморщил лоб.

– Вы что, бродили по штатам?

– Мы проповедовали, – уточнил Мейсон. – Да, мы были и в Колорадо, и в Юте, и в Небраске, и в Монтане, и всюду Лили несла божественный свет знаний и истины тем, кто хотел ее слышать и слушать. И в каждом храме я ставил свечу за упокой души Мэри. Лили помогла мне смириться с ее смертью и я больше никого не обвиняю в этом.

СиСи пожевал губами:

– Да, похоже, за свое чудесное избавление от чувства вины, я должен благодарить Лили Лайт, – вполголоса прокомментировал он.

Это замечание не прошло мимо Мейсона.

– Нет, отец, – уверенно заявил он. – Тебе не надо ее ни за что благодарить. Она просто не нуждается в этом. Лили обладает чем‑то значительно большим, ведь она выполняла свою миссию. В ее поступках нет корыстных побуждений. Самая большая благодарность для нее, это сердца раскрытые Богу. Я всецело разделяю ее убеждения.

СиСи удрученно умолк и разговор на некоторое время прервался. Чтобы как‑то преодолеть возникшую между отцом и сыном полосу непонимания, София осторожно сказала:

– Мейсон, ты сумел обрести душевное равновесие?

Он на мгновение задумался:

– Нет, но Лили указала мне путь примирения с самим собой и вами – моей семьей.

СиСи демонстративно сунул руки в карманы брюк и скептически ухмыльнулся:

– Все ясно.

Легкая улыбка появилась на лице Мейсона.

– Ну что ж, – заканчивая разговор, сказал он. – Я буду очень рад, если вы придете сегодня к Лили Лайт. Она просила пригласить вас. Приходите пораньше. Она сможет уделить вам больше внимания.

– Сегодня? – задумчиво переспросила София. – Но…

СиСи торопливо прервал ее:

– Обязательно, Мейсон. Мы непременно посетим сегодняшнее собрание, хотя у нас были другие планы.

Мейсон удовлетворенно кивнул:

– Отлично. Не сомневаюсь, что она произведет на вас должное впечатление.

СиСи шумно втянул носом воздух.

– Судя по эффекту произведенному на тебя, эту мадам Лайт было бы неплохо представить президенту Соединенных Штатов. Если бы такие люди были в его окружении. Возможно, нам не пришлось бы сожалеть о многих глупостях, совершенных нашим руководством. Впрочем еще не ясно, – кто на кого произвел бы большее впечатление.

Этой словесной пикировке положил конец телефонный звонок. София подняла трубку:

– Да, я слушаю. Да. Пожалуйста.

Она с легким недоумением посмотрела на Мейсона и протянула ему трубку:

– Это Джина. Она спрашивает тебя.

Мейсон, казалось, ничуть не удивился.

– Вот и хорошо, – спокойно ответил он. – Да, Джина. Я слушаю тебя.

– Мейсон, – радостно воскликнула она в трубку. – Мне нужно срочно увидеть тебя.

– Я не против.

– Может быть ты зайдешь ко мне сегодня вечером, – предложила Джина.

– К тебе, – переспросил он.

– Да, – ответила она. – Я живу в мотеле. Это не слишком далеко от вашего дома. И знаешь что, Мейсон, приходи прямо сейчас.

Он на мгновение задумался:

– Ну что ж, хорошо. Именно сейчас у меня есть время.

– Уже шесть часов, – сказала она. – Я думаю, что в половине седьмого ты уже будешь у меня.

– Непременно, – ответил он. – До встречи.

Положив трубку, он сказал удивленно смотревшим на него Софии и СиСи:

– Это была Джина. Она просит зайти к ней. Вот кому нужно подумать о спасении души. Я очень рад, что вы согласились прийти сегодня к Лили. Я сам проведу вас к ней.

Он обнял отца за плечи и, сопровождаемый без преувеличения абсолютно ошалелым взглядом СиСи, покинул холл.

Несколько мгновений Ченнинг–старший не мог прийти в себя. Затем, наконец, собравшись с силами, он ошеломленно произнес:

– София, только что мы были с тобой свидетелями самого чудесного и невероятного перевоплощения в истории семьи Кэпвеллов. Согласна?

Она не удержалась и прыснула от смеха:

– Да, пожалуй, глядя на тебя СиСи, трудно было предположить, что Мейсон удариться в религию. Хотя, как знать, может быть к этому все и шло.

СиСи нахмурил брови:

– Что значит, к этому все шло. Ты хочешь сказать, что в нашем доме всегда царила религиозная атмосфера?

– Нет, – поправила его София. – Я хочу сказать совсем противоположное. В доме Кэпвеллов всегда царило отрицание религии.

СиСи недовольно всплеснул руками:

– А вот это неправда. Я никогда не запрещал своим детям поступать так, как им хочется. Они могли стать хоть буддистами, хоть кришнаитами.

София укоризненно посмотрела на него:

– Побойся Бога, СиСи. Ты не потерпел бы в своем доме никакого буддизма. Правда, я не могу отрицать – библия у нас всегда была. И все‑таки мне кажется, что пример Мейсона заставляет нас кое о чем задуматься.

– Да о чем тут думать, – раздраженно бросил СиСи. – Он просто перегрелся на солнце. А может быть, долгое злоупотребление алкоголем привело к тому, что он легко поддался магическому влиянию какой‑то авантюристки. Мне интересно, сколько это все еще продлится. Честно говоря, мне не хотелось бы чтобы Мейсон закончил свои дни в монастыре какого‑нибудь святого Франциска. Я думаю, что у него есть куда более интересный выбор.

София разделяла убеждения Ченнинга–старшего.

– Что ж, подождем, – вздохнув, сказала она. – Возможно Мейсон еще вернется к нормальной жизни. Честно говоря, я тоже несколько озадачена его поведением. Если он будет и дальше, вот так же поучать всех, то боюсь, в Санта–Барбаре на нас скоро начнут смотреть с опаской.

СиСи криво усмехнулся:

– Да уж, мне не хотелось бы подорвать свой авторитет в деловых кругах Южной Калифорнии только из‑за того, что мой сын сошел с ума. Вдруг они подумают, что это у нас наследственное?..

После охватившей ее истерики, Элис очень долго не могла прийти в себя. Наконец, немного успокоившись, она позволила Перлу перенести ее на диван. Оставив Элис на несколько мгновений на попечение Кортни, он быстро вышел в соседнюю комнату и вернулся с подушкой и одеялом в руках.