Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Мейсон пересиливает себя. Страсть невозможно преодолеть. Вирджиния, Вирджиния… Первый поцелуй. Мейсон открывает для себя новые стороны собственной натуры. Аромат женщины. Кожаный ремень вполне может заменить наручники. «Ты боишься, Мейсон!..» Восковые свечи и холодное шампанское.

Ветер раскачивал в двери полупрозрачные занавески, как бы приглашая войти в этот дом.

– Ну, да ладно, – сказал сам себе Мейсон, – самое страшное, что она сделает, это прогонит меня.

Однако он уже понимал, что его никто не прогонит, его ждут в этом доме. Он решил войти к Вирджинии, а потом – будь, что будет. Темнота придавала ему смелости.

Мейсон неторопливо, стараясь унять внезапно возникшую дрожь в руках, закрыл на ключ дверь автомашины и медленно направился к дому. Уже в который раз под его ногами поскрипывали узкие доски настила, в который раз мигали призывными огнями низенькие фонари–торшеры по сторонам причала. Он поднялся на крыльцо и отвел рукой занавеску.

В доме было спокойно и тихо. Ровный свет лился из матовых абажуров, плафонов, небольших светильников, прикрепленных под самым карнизом. Стены, обшитые узкими тонкими рейками светлого дерева, были украшены небольшими картинами в изысканных черных рамах.

Мейсон прошел в просторный холл и, затаив дыхание, стал оглядываться по сторонам. Вирджинии нигде не было видно. Не раздавалось в доме и ни единого звука. Мейсон стоял посреди холла, растерянно подняв голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Он не мог уйти отсюда, его как будто приковали к Вирджинии невидимой цепью. В уме он стал поносить ее площадной бранью, пытаясь заставить себя возненавидеть эту женщину. Но тщетно – он только еще более отчетливо понял, что полюбил ее той сумасшедшей любовью, которая рождается мгновенно и заставляет вспоминать о себе всю последующую жизнь.

Бом, бом, бом… Большие настенные часы с маятником стали отбивать время – одиннадцать часов вечера. Этот громкий звон диссонансом прозвучал в тихом доме. Мейсон стоял в оцепенении и лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше. У него вдруг мелькнула мысль броситься к Вирджинии и умолять ее, чтобы она позволила побыть с ней, чтобы он мог ее видеть.

Теперь даже ее насмешки и издевки казались ему желанными по сравнению с этой тяжелой, невыносимой тишиной.

Он и сам не знал, сколько времени простоял в этой чернильной тишине. Он копался в своих мыслях, пытаясь сосредоточиться и понять, что будет делать дальше. Однако в голове пульсировало лишь одно: Вирджиния, Вирджиния…

Он понял, что уже не в силах сопротивляться и уже смирился с этой мыслью. Как ни странно, Мейсон мгновенно почувствовал облегчение, словно перешагнув через какой‑то невидимый мучительный барьер. Немного успокоившись, Мейсон внимательно осмотрелся по сторонам, как бы знакомясь и привыкая к интерьеру. Медленно ступая по скрипучему полу, он стал мерить шагами холл. Огромное просторное помещение показалось ему приятным, и он, скользя взглядом по стенам, осмотрел весь интерьер, как бы любуясь и запоминая мельчайшие детали.

Он прикоснулся рукой к маслянистому листу агавы, ощупал пальцами острые шипы на листьях и стволе другого дерева в большой дубовой кадке и тихо двинулся по шелковистому ковру, устилавшему дальнюю часть холла.

Сейчас он напоминал слепого, на ощупь изучающего расположение мебели и предметов в холле, знакомящегося с ними и все запоминающего, чтобы потом он мог легко найти выход.

Мейсон почувствовал, как сердце и душа его успокоились, потому что он принял окончательное решение. А ведь еще несколько мгновений назад в нем одновременно боролись несколько чувств: одно из них, самое главное, – желание обладать Вирджинией, а второе – чувство страха перед прегрешением. Мейсону прежде не приходилось оказываться в столь двусмысленной ситуации, поэтому он чувствовал себя виноватым, ему казалось, что он нарушает какие‑то человеческие законы морали, в голове проносились обрывки каких‑то мыслей о нравственности. Но желание было сильней, и оно пересилило. Конечно, если бы, например, сейчас Вирджиния вышла из спальни и, возмутившись, прогнала его из дома, он мгновенно развернулся бы и ушел.

Но вокруг царила тишина. Высоко под потолком крутили никелированными лопастями вентиляторы. Мейсон с некоторым удивлением отметил, что воздух, который они гнали вниз, был теплым. Очевидно, вентиляторы были соединены с кондиционером, установленным на повышенную температуру.

Колыхались прозрачные шторы, за окнами искрился ночной город, и его отражение покачивалось и распадалось на мелкие части в водной глади.

Мейсон подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в спальни хозяев дома. Он положил руку на перила и неуверенно и несмело сделал первый шаг.

Именно в это мгновение он почувствовал, как сзади ему на плечи легли руки Вирджинии. Мейсон не поворачивался, ожидая, что произойдет дальше. Он и сам не знал, что хотел услышать, и что должно произойти дальше.

Лишь одно было ему известно – сегодня, здесь, в этом доме не он будет проявлять инициативу, не он будет подчинять женщину своей воле. Он вспомнил вопрос, заданный Вирджинии несколько дней назад на предварительном слушании помощником окружного прокурора:

– Вы любите доминировать над мужчинами?

Хотя тогда она не ответила, Мейсону сразу стало понятно, что это именно так. Несмотря на то, что он никогда прежде не ощущал себя жаждущим подчиняться женской воле, какое‑то смутное, глубоко сокрытое желание подобного рода всегда жило в его душе.

Он услышал возбужденное, неровное дыхание Вирджинии:

– Мейсон… – едва слышно сказала она.

Он по–прежнему стоял к ней спиной, не в силах даже шевельнуться.

Воспользовавшись его оцепенением, Вирджиния осторожно расстегнула на нем пиджак, сняла его с плеч мужчины и бросила на пол.

Мейсон почувствовал, как к спине его прикоснулась полуобнаженная плоть. Он чувствовал нежную бархатистую кожу ее пышной груди, которая словно обжигала его даже сквозь тонкую материю рубашки. Он почувствовал, как сердце начинает вырываться у него из груди.

Вирджиния наклонила к себе его голову, легко поцеловала в шею, влажным языком прикоснулась к мочке уха, укусила ее, а потом развернула мужчину к себе лицом и призывно посмотрела в глаза.

Мейсон увидел, что на плечи Вирджинии наброшен тонкий ночной халат из белого атласа, который сейчас был расстегнут. От того, что Мейсон увидел под халатом, у него перехватило дыхание. Невозможно было высказать словами то очарование, которое она сейчас излучала, которое грело, обжигало, ослепляло все вокруг. Слова застряли у него в горле, когда ему стала видна пышная округлость мраморно–белой груди.

Вирджиния заметила, что Мейсон смотрит на ее грудь, но не застегнула халат, а только в каком‑то полузабытьи прильнула к Мейсону, отчего халат еще больше распахнулся, обнажая светлую полоску живота с белым пятнышком пупка и белые кружевные трусики.

Тело Мейсона охватила дрожь, но он стоял, опустив руки, и этим как бы призывал Вирджинию к действию. Именно так она все и поняла.

Мейсон не шевелился, боясь отпугнуть Вирджинию, но еще больше боясь испугать самого себя. Он был по–прежнему неподвижен, когда ее руки развязывали затянутый на его шее узел галстука и расстегивали пуговицы белой рубашки.

Он прикрыл глаза, не осмеливаясь взглянуть на Вирджинию.

И вдруг его губы сами собой нашли рот Вирджинии. Мейсон на мгновение открыл глаза и увидел направленный на него горящий взгляд. Красивые крылья прямого носа Вирджинии трепетали и вздрагивали. Медленно положив свои руки ему на плечи, она запрокинула голову и прижалась к нему. Ее язык раздвинул его губы и оказался у него во рту. Мейсон приник к этим пухлым кроваво–красным подушечкам, чувствуя, как они шевелятся под кончиком его языка.

Затрепетав от сладостного упоения, они чуть не задохнулись от охватившего их счастья. Рука Мейсона попала под халат и, обняв тонкий гибкий стан, он прижал ее к себе, чтобы она почувствовала в нем мужчину, второй рукой он стал гладить ее грудь и теребить соски.

Казалось, все пойдет обычным путем, и Мейсон уже стал опускать свою руку все ниже и ниже, туда, где тонкая, едва заметная кружевная полоска прикрывала трепетавший низ живота. Мейсон не выдержал и, порывисто нагнувшись, приник губами к ее обнаженной груди. Но она вдруг оттолкнула его от себя, словно пытаясь оторваться, избавиться от него. Он уже успел испугаться, что сделал что‑то не так, однако Вирджиния тут же еще крепче схватила его за плечи, а ее острые ногти вцепились в тело Мейсона. Вирджиния вновь привлекла его к себе и крепко впилась в его раскрытые губы.

Мейсон стал торопливо шарить рукой по ее груди, сладостно ощущая нежное обнаженное тело. Вирджиния побледнела, капельки испарины мелким бисером покрыли ее лоб и щеки.

Он уже не осознавал, что делает. Его руки, повинуясь мужским инстинктам, заскользили вниз, туда, где под тонкими белыми кружевами скрывалось лоно любви.

Ему показалось, что Вирджиния уже была близка к обмороку. Он судорожно рванул за резинку трусиков, однако в этот момент Вирджиния, словно очнувшись от глубокого забытья, сбросила с себя его руки. Он снова попытался обнять ее, но она вывернулась, скользнула в его руках, и он почувствовал, как его ладони впустую пробежали по точеному телу Вирджинии и заскользили по атласу халата. Сейчас Мейсон ощутил легкий холодок ткани и пульсацию под ней живой плоти.

Он рванулся, пытаясь схватить и удержать выскальзывающее из его рук манящее, притягательное женское тело.

В этот раз ему удавалось удержать ее возле себя. С предельной осторожностью, давая женщине возможность привыкнуть к каждому его движению, он пробирался к драгоценному сокровищу. Вирджиния несколько раз нервно вздрагивала и бессознательно порывалась остановить его, даже хватала его руку, но не отталкивала ее, а лишь задерживала, стараясь не допустить туда, куда он направлял ее.

Он уже с ужасом чувствовал, что теряет самообладание, когда Вирджиния все‑таки продемонстрировала ему, что она не такая, как остальные, обычные женщины.

Резко оттолкнув его от себя, Вирджиния вырвалась. Затрещала ткань халата, и изрядный кусок тонкого белого атласа остался в руках Мейсона.

Судорожно дыша, Вирджиния бросилась бежать наверх по лестнице, ведущей в спальню. Мейсон окончательно потерял голову и рванулся за ней.

Через несколько ступенек ему удалось догнать женщину, и, когда она выскочила на площадку между двумя лестничными пролетами, Мейсон обхватил ее за талию.

Даже если бы ступеньки и площадка деревянной лестницы не были покрыты мягким ковром, Мейсон все равно не почувствовал бы боли, падая на локоть, – он уже ничего не чувствовал, кроме исступленного животного желания обладать этой женщиной и отдаться ей. В порыве поглотившей их страсти, они стали барахтаться на площадке, пытаясь одновременно овладеть друг другом и не дать друг другу овладеть собой. В конце концов Мейсон оказался под Вирджинией. Она уселась на него верхом, торопливо расстегивая последние пуговицы на рубашке. Не в силах сдержаться, он дрожащими руками сорвал пострадавший от порыва страсти атласный белый халат и, притянув к себе Вирджинию, впился губами в уже твердый сосок ее груди.

Он почувствовал, что от Вирджинии исходил пьянящий аромат свежего душистого тела. Каждая мельчайшая деталь ее груди, плеч, рук, бедер и очертания стройных красивых ног составляли единую, непостижимую гармонию и в то же время очаровывали бесхитростной простотой. В ней не было ничего сверхъестественного, и вместе с тем она была прекрасна.

Войдя в этот дом, Мейсон еще не осознавал, что его порог был тем рубежом, переступив который, он навсегда потерял всякую связь с теми женщинами, которые раньше были в его жизни. Они просто перестали существовать для него, они были только искаженным отражением этой истинно безумной красоты.

Наверное, так бывает с каждым мужчиной, который страстно влюбляется в женщину. Разумеется, Мейсону сейчас было не до размышлений на эту тему. Он целовал и ласкал языком свесившиеся над ним, словно пышные виноградные гроздья, груди.

Вирджиния дышала так же тяжело, как и он. Торопливо сбросив дрожащими руками все еще болтавшийся на его шее галстук, она постаралась поскорее обнажить его тело. Однако в этой нервной спешке пальцы ее дрожали, и она никак не могла совладать с пуговицами. Наконец, не выдержав, она резко рванула рубашку на груди Мейсона. Затрещали, отлетая, пуговицы, и она, наконец‑то, увидела его покрытую нежными шелковистыми волосами грудь, набрякшие от возбуждения соски.

А он, окончательно растеряв остатки самообладания, в диком исступлении мял руками и целовал нежную грудь этой очаровательной женщины, чувствуя, как она трепещет под его ласками. Второй рукой он нежно гладил ее плечи, спину, ощущая необыкновенный бархат плотно сбитого тела.

Она стала постепенно придвигаться все ближе и ближе к его лицу, и его руки поплыли вниз по ее телу – на мягкий живот и округлости бедер. Он целовал и целовал, как сумасшедший, все, что попадалось под его губы. И дрожь ее тела передалась ему, захлестнув страстным порывом и непреодолимостью желания.

Ему было невыразимо приятно. Она обняла его своими горячими руками и подставляла свое тело, обдавая Мейсона жаром порывистого дыхания. Она совершала своим телом плавные волнообразные движения, прижимаясь к нему то животом, то грудью, и он чувствовал, как вся его плоть трепещет в одном остром желании – наконец завладеть ею. Еще несколько мгновений – и он, наверняка, ничего не смог бы поделать с собой. Невыносимое наслаждение обрушилось бы на него горячей волной и утопило бы в жгучем безудержном водовороте удовольствия.

Однако Вирджиния, прекрасно понимая, что такой быстрый конец не входил ни в его, ни в ее планы, вновь взяла инициативу в свои руки. Резко рванувшись всем телом, она укусила его за шею и, оттолкнув от себя, вскочила и побежала наверх в спальню. Запрокинув голову, Мейсон увидел, как полуобнаженная женщина исчезает в дверном проеме.

Он поднялся и, тяжело дыша, растерянно огляделся по сторонам. Чувствуя огромное возбуждение и слабость в коленях, он стоял, держась руками за стену, а затем, покачиваясь, стал медленно подниматься наверх.

Его волосы были растрепаны, маслянистый, осоловевший взгляд блуждал по стенам, ни на чем не останавливаясь, ни на чем не задерживаясь. Вверху, уже совсем близко, сверкая никелем, вращались огромные лопасти вентилятора. Потоки теплого воздуха шевелили спутанные волосы на голове Мейсона.

Он поднял голову вверх в бессловесной просьбе к этому простому механическому приспособлению охладить его пыл. Однако было ясно, что сейчас уже ничто не сможет удержать и остановить его, что через несколько мгновений ему придется идти до конца, и что сейчас он испытает высшее наслаждение, то, о котором он мечтал ночью во сне. Его внутренний голос еще пытался воззвать к нему: что я делаю, зачем я здесь? Но эти вопросы остались без ответа. Плоть Мейсона, его тело знали, зачем он находится здесь, знали, что их ждет.

Немного отдышавшись, Мейсон отбросил рукой прилипшую ко лбу мокрую прядь волос и вытер вспотевшие виски. Перед его глазами вновь промелькнула картина, которую он однажды видел на экране телевизора: вновь в видеомагнитофоне вращалась кассета, и вновь на экране предавалась любви Вирджиния, такая желанная и страстная. Она вздыхала, вздрагивала, извивалась и трепетала.

Чувства вновь захлестнули Мейсона, и, упрямо мотнув головой, он зашагал по ступенькам лестницы наверх, в спальню Вирджинии.

Внезапно во всем доме погас свет, и лишь из‑за приоткрытых дверей спальни лилось призрачное неровное сияние, какое бывает только от открытого огня – очевидно, там горел камин.

Мейсону хотелось идти туда и в то же время он страстно жаждал как можно дальше оттянуть тот момент, когда он переступит порог спальни.

Он тяжело вздохнул и сделал шаг, за ним второй, третий… Вот он уже слегка толкнул рукой, казалось, невесомую дверь спальни. Легко повернувшись на хорошо смазанных шарнирах, она открылась, словно приглашая Мейсона сделать неведомое прежде в его жизни открытие.

В спальне царил полумрак. Большую просторную кровать в дальнем углу комнаты отгораживала от двери прозрачная занавеска. В потоках воздуха, текущего из распахнутого окна, она легко колыхалась, издавая шум, похожий на трепетание крыльев мотылька. Возле кровати на дубовой тумбочке горело несколько толстых восковых свечей. Их неровный свет отбрасывал на потолок причудливые подвижные тени. Спальню наполнял запах горящего воска, что навевало на ум сравнение с храмом любви.

Кроме восковых свечей в комнате ярко горел камин. Сухие дрова только что занялись огнем и негромко потрескивали.

Мейсон подошел к кровати и, подняв руку, осторожно отодвинул занавеску. Вирджиния лежала, повернувшись к нему спиной. Как завороженный, Мейсон смотрел на мраморно–белое тело. Его восхищали ее красивые полные руки, тонкая талия и длинные изящные ноги.

Она была похожа на фарфоровую статуэтку, в которой каждая деталь, отшлифованная мастерством художника, восхищает своей утонченной красотой и совершенством. Ее рассыпавшиеся по плечам белокурые волосы вызывали у Мейсона чувство какого‑то детского умиления. В ней была сейчас какая‑то нездешняя хрупкость и нежность. Казалось, тело ее светилось нетронутой чистотой и целомудрием.

Мейсон растерялся, не зная, что делать. Вирджиния не шевелилась, не вздрагивала, она, как будто, ждала, пока Мейсон насладится созерцанием. Похоже, она даже спиной чувствовала, что он пожирает ее глазами. Казалось, что и она не меньше Мейсона упивается безмолвием этой встречи.

На ней была лишь узкая белая полоска кружевных трусиков. Мейсон осторожно нагнулся и положил руку на бедро Вирджинии. Он и сам вздрогнул от этого прикосновения к теплой нежной коже. Как зачарованный, он молча смотрел на нее, упиваясь этим видением. Тусклое сияние ее тела будоражило ему душу, сердце временами бессильно замирало.

Все его тело содрогалось от нетерпения, желания, радости, – так приятно ему было на нее смотреть. Говорить ни о чем не хотелось, казалось, что малейший звук может разрушить это тихое сказочное очарование.

Она лежала, склонив голову набок. Мейсон гладил ее, трепетно ощущая под руками бархатное тело. Он снова и снова пожирал ее глазами, стараясь насладиться этим великолепным зрелищем.

Вирджиния вдруг подняла голову, повернулась к Мейсону и посмотрела ему в глаза. В ее зрачках плавились отсветы свечей, взгляд казался дурманящим, притягательным и страстным, он одновременно манил и пугал Мейсона.

Но он уже преодолел то чувство, ту преграду, которая разделяла его и лежавшую на этой постели женщину. Рука Мейсона уже лежала на ее бедре. Он нагнулся к Вирджинии и, осторожно повернув ее на спину, поцеловал легкий шелковистый живот. Женщина вздрогнула.

Мейсон, пытаясь совладать с собой, стал осторожно освобождать ее тело от ненужного кружевного белья. Эта деталь казалась ему лишней, мешающей полностью овладеть Вирджинией.

Но женщина отстранила его руки, как бы разорвав объятия, и слегка отодвинулась на широкой постели, застланной темным ворсистым покрывалом.

Ее жест был уже двусмысленным: либо она отстранялась от Мейсона, либо давала ему место рядом, приглашая лечь вместе с собой.

Мейсон в некоторой растерянности оставался стоять возле кровати, предоставляя инициативу Вирджинии. Она легла на спину, широко раскинув руки, и предоставила его восхищенному взгляду все свое холеное точеное тело. У Мейсона промелькнула мысль о том, что ему даже во сне не приходилось видеть такую красоту. Под ним, как два спелых персика, трепетали ее груди, маленькие пуговки сосков, острых и чистых, торчали вперед острыми кончиками. Грудь начиналась чуть ниже плеча и, постепенно повышаясь, спускалась едва заметной складочкой к животу – полная, упругая, будто налитая соком сильной, здоровой молодости.

Мейсон любовался ее телом, словно не замечая, что она начинает двигаться на постели. Он оставался стоять, когда Вирджиния сама пододвинулась к нему и, привстав на колени, обняла его за талию. Ее мягкие влажные губы коснулись трепещущего живота Мейсона, острый язык скользнул по впадине между ребер, и Вирджиния, оставляя влажный, прохладный след, провела языком по шее, подбородку, щеке Мейсона. Он вновь замер, словно боялся пошевелиться, боялся, что Вирджиния снова отстранится от него, и ему вновь придется преодолевать барьер.

Но влажные, сочные губы женщины нашли полуоткрытый влажный рот мужчины – они вновь слились в страстном, жарком поцелуе. Они кусали друг друга, припадали губами, как бы вытягивая жизнь из своих тел.

Их языки переплетались, проникая все глубже и глубже, а руки Вирджинии нежно ощупывали и поглаживали тело Мейсона. Наконец, они опустились ему на бедра, скользнули к животу и судорожно принялись расстегивать кожаный ремень на его аккуратно выглаженных брюках.

Вирджиния продолжала целовать Мейсона, а он в ответ целовал ее. Руки женщины, наконец, вытащили ремень из его брюк.

Она была прекрасна в этот момент – ее голубые глаза горели, волосы растрепались и блестящим золотым каскадом спустились ей на лицо. Она раскраснелась и тяжело дышала. Она стояла перед ним на коленях почти голая, свежая и чистая. Мейсона охватил сладострастный трепет и, сам не понимая, что делает, он вдруг прошептал:

– Остановись, остановись, Вирджиния…

Не обращая внимания не его слова, она продолжала заниматься своим делом.

– Не надо, – в изнеможении прошептал Мейсон.

– Я знаю, что делаю, – ответила Вирджиния.

Он попробовал отодвинуться, но у него ничего не получилось:

– Нет–нет, подожди…

Но она уже не могла остановиться:

– Я знаю, что делаю, – повторила женщина. – Я знаю, чего ты хочешь.

Застонав в сладострастном исступлении, она приникла к его груди и покрывала поцелуями ложбинку между ребрами.

– Нет–нет, Вирджиния, не надо, – шептал Мейсон, отдаваясь во власть женщины.

Но она настойчиво повторила:

– Я знаю, чего ты хочешь, сейчас ты это получишь.

Мягкий кожаный ремень вдруг тесно охватил предплечья Мейсона. Вирджиния завела его руки за спину и защелкнула пряжку ремня, затянув его так сильно, что Мейсон почувствовал боль в локтях. В какое‑то мгновение на какую‑то долю секунды ясное сознание вернулось к Мейсону, он удивленно раскрыл глаза и взглянул на Вирджинию, но она лишь лукаво улыбнулась ему в ответ. Ее глаза были полны желания, и Мейсон покорился действиям женщины. Он полностью отдался в ее власть. Внезапно отстранившись от него и внимательно посмотрев ему в глаза, она немного изменившимся голосом сказала:

– Ты боишься, Мейсон.

Но отступать ему было уже некуда:

– Нет, я ничего не боюсь, – тихо ответил он. Она потянула его за талию и толкнула на кровать.

Он упал на спину со связанными руками.

Мейсон понимал, что может освободиться, может вырваться, но ему не хотелось этого делать, ему хотелось до конца почувствовать все то, что сейчас будет делать с ним эта женщина.

Он лежал на больших подушках и неотрывно смотрел на Вирджинию. Она взяла в одну руку бутылку с шампанским, а в другую – толстую свечу:

– Ты хочешь выпить? – прошептала она.

Мейсон лишь отрицательно покачал головой. Он уже почти ничего не соображал, язык его не шевелился, он лишь молча ожидал продолжения.

Она убрала шампанское, затем поставила рядом с изголовьем кровати свечу, уселась на Мейсона и жарко припала к его губам, больно укусив.

Мейсон вздрогнул, но поцелуй был настолько страстным и сладким, что он пересилил чувство боли, которое на мгновение заполнило его. Он уже решил – пусть все будет так, как захочет этого женщина, пусть она сотворит с ним все, что только придет ей в голову. Мейсон уже понимал – то, что сейчас, в это мгновение будет делать с ним Вирджиния, принесет ему огромное удовлетворение и наслаждение.

Он, наконец, собрался с силами, и произнес:

– Продолжай.

Она сидела на нем верхом и с улыбкой смотрела ему в лицо:

– Я буду делать с тобой то, что нравится мне. Я знаю, что и ты этого хочешь.

Мейсону оставалось лишь наблюдать, как Вирджиния немного отодвинулась назад и, скользя губами по его груди, опустила голову к самому животу. Ее длинные волосы приятно щекотали ему грудь.

Не останавливаясь, Вирджиния продолжала целовать его в живот и при этом расстегивала на нем брюки, освобождая его напрягшуюся мужскую плоть. Ее губы скользили все ниже и ниже, и в самый последний момент, когда Мейсон уже готов был вскрикнуть от охватившего его сладострастного чувства, Вирджиния вновь вскинула голову. Она посмотрела прямо в глаза Мейсону и с легкой усмешкой спросила:

– Ты боишься?

Не дрогнувшим голосом он ответил:

– Нет, теперь я уже ничего не боюсь.

Тогда женщина, глубоко прогнувшись, дотянулась до одной из ярко горевших свечей, в широкой лунке которой под пылающим фитилем колыхался расплавленный воск. Словно шаман, совершающий какие‑то таинственные, магические действия, она поводила свечой над самой грудью Мейсона:

– Ты боишься? – вновь спросила она.

Мейсон, твердо сжав губы, молчал. Плотоядно улыбаясь, она повторила:

– Нет, тебе все‑таки страшно.

Тогда Мейсон отрицательно помотал головой:

– Можешь делать все, что хочешь.

То, что она совершила после этого, осталось в памяти Мейсона отражением полыхающей жгучей боли. Немного наклонив свечу, Вирджиния капнула расплавленный, обжигающий воск на грудь Мейсона.

Почувствовав боль, он вздрогнул, но Вирджиния, мгновенно взяв другой рукой открытую бутылку шампанского, плеснула ему на грудь несколько капель пенящегося холодного напитка. Боль сразу утихла, и приятное блаженство разлилось по всему телу Мейсона, и он застонал.

Тогда Вирджиния наклонилась и поцеловала его в губы, не сильно, едва прикоснувшись к ним языком:

– Тебе ведь нравится, Мейсон, ведь правда? – жарко прошептала она.

Мейсон не отвечал, он смирился с тем, что в этот вечер женщина будет властвовать над ним, что она будет делать с ним то, чего захочется ей самой.

Вирджиния снова наклонила свечу и стала капать расплавленным воском на его грудь. Под холодной струей шампанского воск тут же застывал, сладкое вино стекало на покрывало, оставляя темные мокрые пятна.

Мейсон то морщился от боли, то сладко вздрагивал. Вирджиния слегка коснулась его груди рукой и провела пальцами по еще мягкому воску. Мейсон широко раскрытыми глазами смотрел, как воск застывал на кончиках се пальцев, тянулся за ними.

Вирджиния словно дразнила Мейсона – она то наклонялась, касаясь его губ своими, то резко поднималась именно в тот момент, когда Мейсон уже готов был впиться в них. Хищно улыбаясь, она отрицательно качала головой.

Еще не застывший воск на его груди причинял ему боль, а она словно пытаясь усилить это чувство, пальцами снова и снова разминала застывающий прямо на глазах воск. Мейсон подрагивал от легкого покалывания груди, но эта боль была приятной, она нравилась Мейсону, туманила его разум. Его приоткрытые глаза и полураскрытый рот без слов говорили о том удовольствии, которое он испытывал.

Она вдруг провела рукой по его лицу. Мейсон ловил губами пальцы Вирджинии, облепленные теплым воском, но она все время отдергивала руку, не позволяя ему тянуться за собой.

Когда он уже отчаялся поймать ее пальцы, она сама осторожно, не спеша, раздвинула его губы острым, ярко накрашенным ногтем и глубоко опустила палец ему в рот. Мейсон жадно водил языком по нежной теплой коже, ощущая вкус расплавленного воска и сладкого вина.

Вирджиния очень медленно, едва заметно вздрагивая, вынула свой палец из его рта и облизала его своим острым языком. Мейсон следил за всеми ее движениями – за тем, как она плавно поставила свечу на тумбочку и взяла с нее другую, полную расплавленного горячего воска. Он смотрел и даже не делал попытки двинуться, наблюдая за тем, как Вирджиния, высоко подняв свечу, наклоняла ее. Тонкая струйка воска текла на его живот, стекая между ребер, застывая в ложбинках и складках кожи.

Вирджиния все ближе и ближе придвигала свечу к себе. Расплавленный воск уже лился на ее тело и стекал на Мейсона, который морщился от боли, но холодная струя пенящегося шампанского мгновенно студила ожоги, заставляя воск застывать.

По мере того, как горячая, липкая жидкость стекала все ниже и ниже по животу, приближаясь туда, где между ног Вирджинии возвышалась его напряженная мужская плоть, он стонал все сильнее и сильнее.

Необычное, никогда прежде не испытанное чувство, в котором были перемешаны боль и глубокое наслаждение, охватывало его. Он уже почти не соображал, что происходит. Исступленное желание овладеть ею заставляло Мейсона извиваться и поднимать голову. Однако Вирджиния властными движениями руки отталкивала его, заставляя падать на большие мягкие подушки.

Он уже потерял счет времени, не зная, сколько это продолжается. Ему показалось, что он услышал доносящийся снизу, из холла звук бьющих часов, однако спустя мгновение уже забыл об этом.