Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"
Автор книги: Генри Крейн
Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 282 (всего у книги 332 страниц)
– Открывай! – орал Тиммонс.
Джина брезгливо поморщилась и крикнула в ответ:
– Убирайся!
Крик повторился.
– Открой, или я вышибу дверь!
Она скривилась еще больше.
– Да у тебя силенок не хватит.
Тиммонс снова загремел кулаком по дверному косяку.
– Открывай! А не то я разнесу здесь все! А не то я разнесу здесь все!
Джина неохотно направилась к двери.
– Собираешься дверь ломать? Ну–ну…
– Посмотришь! – его голос приобрел угрожающий оттенок.
Она кисло протянула:
– А что, ты собирался в дешевом мотеле увидеть красное дерево?
Джина распахнула дверь.
– Быстро заходи. А то нам пришьют дело о нарушении порядка…
Свободно болтавшийся на шее галстук и расстегнутая верхняя пуговица рубашки говорили о том, что окружной прокурор находится в состоянии необычайного возбуждения. Увидев Джину, он нервно замахал руками.
– Будет еще хуже, если я не найду у тебя того, за чем пришел. И не выступай!
– Так зачем же ты пришел? – кривляясь, спросила она. – Ты что, ожидал найти у меня в постели другого любовника?
Тиммонс возбужденно оглядывался по сторонам так, как, наверное, собака–ищейка разыскивает подстреленную дичь.
– Признавайся! – заорал он. – Что у тебя есть на Келли?
Джина презрительно фыркнула.
– А почему ты решил, что у меня что‑то на нее есть?
Тиммонс нервно размахивал руками.
– Ты что, думаешь, что я глухой? Ты же тысячу раз говорила мне, что она – твой пропуск в дом Кэпвеллов. Главное, чтобы она появилась в суде. Тогда ты выступишь и станешь героиней процесса…
Джина вдруг растерялась.
Серьезные намерения окружного прокурора были слишком очевидными.
– Кейт, уж не собираешься ли ты..? – пролепетала она.
Он грубо расхохотался.
– Вот именно!.. Именно это я и собираюсь сделать!
Тиммонс бросился к одежному шкафу, в котором Джина хранила свои не слишком многочисленные наряды и, перебирая вешалки с платьями, стал швырять их на пол одну за другой.
– Я буду рыться здесь, пока не найду!.. – закричал он.
– Эй–эй! – возмущенно закричала Джина. – Ты что делаешь? Это же мои вещи… Я же не Жаклин Онассис!.. Я же не могу позволить, чтобы ты вот так запросто швырял мое последнее добро на грязные доски!
Тиммонс бросился к ней и, выхватив у нее из‑под рук костыли, швырнул ее на диван.
– А ну‑ка, садись! Сиди, я сказал!.. Я перерою все твои вещи и найду то, что мне надо.
Джина ошалело хлопала глазами.
– Да ты… Ты не посмеешь!.. Кто дал тебе такое право врываться в чужой дом и устанавливать здесь чужие порядки? Я вообще не понимаю, что происходит?
Тиммонс бросился к комоду и, не обращая внимания на жалобные причитания Джины, стал вышвыривать на пол все содержимое его ящиков.
Джина обиженно отвернулась и с презрением сказала:
– Ты спятил.
Он отмахнулся от нее.
– Неужели?
– Да, – решительно заявила она.
– Настоящих сумасшедших ты еще не видела!.. – с каким‑то злорадным удовлетворением заявил Тиммонс.
Джина попыталась храбриться.
– Да ты сам не знаешь, что ищешь.
Он копался в ящиках комода, приговаривая:
– Я знаю, что ищу. А если бы даже и не знал – ты мне все равно сама скажешь.
Джина враждебно отвернулась.
– Неужели? Ты ошибаешься.
Окружной прокурор по–прежнему повторял:
– Я знаю, что мне надо искать… И я найду это, чего бы мне это ни стоило. От меня ничего не скроешь.
Джина, нахохлившись, сидела на диване.
– И все‑таки, Кейт… Может быть, ты мне скажешь, что ты надеешься найти среди моего белья? Может быть, тебя интересуют мои трусики? Ну так вот, я их только что постирала. Можешь пойти и снять их с веревки в ванной.
Тиммонс грубо загоготал.
– Джина, мне нравится твое чувство юмора. Но на сей раз ты ошиблась. Я ищу кое‑что другое. Кое‑что опасное, металлическое… Вроде пистолета–Джина попыталась изобразить на лице маску равнодушия, однако, это у нее плохо получилось.
– С чего это ты взял? – дрожащим голосом спросила она. – Какой еще пистолет? И какое отношение он имеет к делу Келли?
Исследовав содержимое комода и убедившись в отсутствии там материальной улики, которую он разыскивал, окружной прокурор перешел к изучению внутренностей шкафа для постельных принадлежностей.
Роясь среди пододеяльников, наволочек и подушек, он сказал:
– Я знаю все подробности этого дела. Мне известно все, до тонкостей. При аресте Келли брат Дилана, Ник Хартли, сделал заявление. Он сказал, что у Дилана, когда он пришел к Келли был пистолет. Но пистолета так и не нашли. Они перерыли весь номер и не нашли. Они обшарили все у того места, куда упал Дилан, и тоже ничего не нашли.
Джина натянуто улыбнулась.
– Значит, ты думаешь, что пистолет взяла я? И как же мне это удалось?
Тиммонс пожал плечами.
– Я не знаю. Но вот, что я хочу у тебя спросить – ты его взяла?
Джина наклонила голову и с едкой улыбкой на лице сказала:
– Ну, предположим… Что, это снимет обвинения с Келли?
Тиммонс мстительно усмехнулся.
– Доказать, что это была самооборона, будет все равно непросто.
– Но это ведь докажет, что у Дилана был пистолет. И что он угрожал этим пистолетом Келли, – возразила Джина.
Тиммонс отмахнулся от нее.
– Мне сейчас не нужна юридическая диссертация. Вернемся к практике. Так, в этом шкафу ничего нет. Посмотрим, что у тебя хранится в ящиках письменного стола…
С этими словами он метнулся к столу и, перерывая бесчисленные бумаги, стал беспорядочно расшвыривать их в стороны.
Джина не выдержала, и схватив костыли, на одной ноге поскакала к Кейту.
– Погоди… Погоди, пистолет всего не докажет! Тебе нужен настоящий, живой свидетель.
Тиммонс на мгновение замер, как будто его ударили обухом по голове. А потом, забыв о поиске улики, подскочил к Джине и схватил ее за ворот халата.
– Свидетель?.. Правильно, – с мрачным удовлетворением произнес он. – Ты что, хочешь сказать, что ты все видела? Ты видела, как это было?
Джина испуганно попятилась назад.
– Нет. В номере меня не было. Я не видела, что там произошло.
Тиммонс стал грубо трясти ее за плечи.
– А ну, говори, что ты видела?
Джина возмущенно завизжала:
– Я ничего не знаю! Я не видела Дилана и Келли!
Тиммонс со злобой смотрел ей в глаза.
– Значит, кто‑то другой видел… Кто?
Джина захныкала.
– Я не знаю!..
– Нет! – возбужденно воскликнул он. – Ты знаешь, что там случилось! Может быть, ты не видела, но ты знаешь!..
Джина игриво хихикнула.
– Прямо загадка какая‑то получается, Кейт. Ты не задумывался над этим? Я не была в номере, но точно знаю, что там произошло в тот вечер, – она рассмеялась. – Да, я знаю. Знаю, Кейт…
Тиммонс растерянно отпустил Джину, потом схватился за голову.
– Погоди! – радостно воскликнул он. – Погоди! Я, кажется, знаю! Да! Теперь мне все понятно! Из соседней комнаты велась скрытая видеозапись, да? За тобой ведь было установлено наблюдение, потому что велось расследование? Ты выехала из гостиницы, и этот номер заняла Келли… Круз приходил ко мне и спрашивал, кто прекратил запись… Потому что хотел узнать, что записалось в тот вечер… Ведь что‑то записалось? Пленка у тебя?
Джина горделиво подбоченилась.
– Ты должен благодарить меня, Кейт. У меня дар божий – я умею оказываться в нужное время и в нужном месте.
Тиммонс нахмурил брови.
– Отдай мне пленку.
Джина насмешливо протянула:
– Размечтался…
Тиммонс возбужденно подступил к ней.
– Джина, ты что не понимаешь, что это – улика в деле об убийстве. Не отдашь сама, я затребую ее через суд.
Она решительно мотнула головой.
– Нет. Я не признаюсь, что она у меня… Я никому ее не отдам, пока не поговорю по душам с СиСи Кэпвеллом.
Окружной прокурор рассмеялся.
– Тебе не повезло, дорогая. Без пленки я не уйду.
Круз встретился с Иден на том же самом пляже, где происходили основные события прошедшего дня.
Он выглядел каким‑то растерянным и подавленным.
– Я даже не знаю, как об этом говорить, – сокрушенно произнес он.
Иден сочувственно взглянула на него.
– Все хорошо, давай не будем возвращаться к этой
Круз прикрыл глаза рукой, чтобы Иден не заметила проступивших у него на глазах слез.
– Мы попрощались, – дрогнувшим голосом сказал он. – Она перестала скандалить… Сказала, что желает мне счастья… А я не знал, что и сказать. Я все придумывал какой‑нибудь благовидный предлог, а она сама разжала пальцы и отпустила меня. Так просто. Мне уже ничего не осталось… Она даже не знает, где будет ночевать, но отпускает меня… Я хотел сказать ей, какая она отважная и как я хочу, чтобы она поскорее оправилась и начала все сначала…
Иден озабоченно посмотрела на него.
– Сантана обо всем этом знает?
Круз неопределенно покачал головой.
– Она… Она желает мне счастья. Это просто какое‑то безумие!..
– А ты можешь быть счастливым?
Он удрученно опустил голову.
– Я разбил ей жизнь! Разве я имею право… имею право на счастье?
Перевернув все в номере Джины, Тиммонс разъяренно подскочил к ней.
– Говори, где эта чертова пленка!
Джина надменно отвернулась.
– И не подумаю. До тех пор пока ты не станешь вести себя прилично.
Тиммонс издевательски воскликнул:
– Неужели? С каких это пор тебе стало нужно вежливое обхождение? По–моему, мужчина тебе интересен только в том случае, если он тебя пугает!
Тиммонс схватил Джину за полу халата и притянул к себе.
– Ну что, я правду говорю?
– До такой степени, чтобы я отдала тебе пленку, ты меня не запугаешь, – хладнокровно заявила Джина.
Не обращая внимания на ее хромоту, окружной прокурор потащил Джину к дивану.
– Ну, как твоя нога? – злобно спросил он.
– А что?
– Тебе еще нужны костыли? А ну‑ка, отдай их сюда!
Оставив Джину без опоры, он без труда швырнул ее на диван.
– Ну‑ка, покажи, – он взял ее за ногу. – Где тебе больно? Здесь?
Джина взвизгнула.
– Оставь меня в покое! Не трогай! Ты что, с ума сошел?
Тиммонс дерзко рассмеялся.
– Да ты же абсолютно беспомощна! Я сейчас могу делать с тобой все, что захочу. Ты неплохо играешь, но на самом деле, ты просто усталая женщина в побитой молью одежде, которая не может уйти от мотеля дальше, чем на пол квартала… Что тебе еще остается?
Джина испуганно отшатнулась от него.
– Ты просто хочешь меня подавить.
Он грубо рассмеялся.
– Нет–нет, я просто хотел сказать, что твоей замечательной комнате в этом шикарном мотеле может позавидовать любая молодая женщина.
Джина возмущенно воскликнула:
– Давай не будем говорить о моей жизни! Что ты о ней вообще знаешь?
Он вдруг вскочил с дивана и, возбужденно сорвав с себя пиджак, швырнул его на пол.
– Джина, ты выжата до конца, – произнес он. – Единственное, что согревает тебя по ночам, это пустые мечты о том, как ты вернешься в дом Кэпвеллов… Ты что, серьезно думаешь, что это когда‑нибудь случится? По–моему, это случится через миллион лет…
Джина вызверилась:
– Эта видеопленка нужна мне, а не тебе! Поэтому ты ее не получишь!
Продолжая пререкаться с Джиной, окружной прокурор продолжал сеанс стриптиза: за пиджаком последовал галстук и ботинки.
– Это будет нелегко, – приговаривал он. – В жизни все нелегко…
Он присел рядом с ней на диван и, не сводя с нее полных сексуального голода глаз, стал торопливо расстегивать пуговицы на рубашке.
– Не рассказывай мне, что такое жизнь, Кейт! – сказала Джина. – Я это знаю. Мне ничего не давалось даром. Но я умею добиваться того, чего хочу. Никто не верил мне, что я выйду замуж за СиСи Кэпвелла… Никто мне не верил, но я вышла. Я сделала это один раз, сделаю и во второй!
Тиммонс торопливо стащил с себя расстегнутую рубашку и еще ближе подсел к Джине.
– А откуда ты знаешь, что тебе это удастся? – дрожащим от желания голосом сказал он.
Джина гордо заявила:
– Потому что я родилась не для такого! Я заслуживаю лучшей доли!
Тиммонс стал медленно стаскивать с нее халат.
– Значит, этот дешевый мотель для тебя только временная остановка на пути в шикарный дворец? А потом у тебя будет все? Отличные шмотки, кредитные карточки и счета… Книга высшего света в кожаном переплете… Да?
Он вдруг умолк и впился поцелуем ей в шею. Джина охнула от охватившего ее сексуального желания, но поддалась не сразу.
– Да, Кейт. Ты прав. Я хочу быть богатой…
Почти не отрываясь от ее шеи, он спросил:
– Что еще нужно женщине?
– Я не знаю, Кейт. Научи меня, чего еще пожелать…
– Охотно.
Он с такой жадностью начал целовать ее губы, что Джина испугалась.
– Потише–потише, парень… Давай делать это медленно и аккуратно. Вот так… Вот так…
Спустя минуту его брюки и ее халат последовали за вещами, которые оказались на полу раньше.
– Странно… – сказал Круз. – Сантана столько пережила и она же осталась одна. В этом есть какая‑то необыкновенная жестокость…
– Ничего не поделаешь, – робко возразила Иден. – Ты этого исправить не можешь. Посмотри мне в глаза. Мне это тоже не нравится. Но я не позволю тебе чувствовать себя виноватым во всех несправедливостях мира…
Круз посмотрел на нее полными печали глазами.
– А я и не чувствую. Тебе ведь сегодня тоже пришлось несладко. Правда?
– Да, – сказала она. – Но мне непонятно, почему ты считаешь, будто мы не заплатили за все? Я не хотела зла Сантане. Но я и сама была несчастна. Я была испугана, одинока и не понимала, почему заслужила это. Ты чувствовал, примерно, то же самое. Круз кивнул.
– Да.
– Неужели это не важно? – продолжала она с болью в голосе. – Ты уговаривал себя не страдать от того, что любишь меня. Но разве от этого было менее больно?
Он отрицательно покачал головой.
– Нет. Ты права.
– Круз, вне зависимости от того, что случится потом с Сантаной – мы ей помочь уже не можем. Пусть это звучит бессердечно…
Круз отвернулся.
– Нет, это звучит просто честно. Но…
– Но?
– Нет, ничего, – он махнул рукой. – Просто тяжело…
Иден доверительно шагнула ему навстречу.
– Я понимаю. Круз, мы пробовали. Мы долго старались. Сначала мы боролись за то, чтобы не быть вместе. Потом мы боролись за то, чтобы быть вместе… И дорого заплатили за это. Но, как видишь, мы все‑таки вместе и наша любовь жива. У нас есть еще один шанс.
Круз растерянно взглянул на нее.
– Даже сейчас в это трудно поверить…
– Верь! – решительно сказала Иден. – Одиночество и муки остались позади…
На глазах у Иден проступили слезы.
– Я люблю тебя, – тихо произнес Круз. – Очень сильно люблю… И чтобы я не говорил, всегда помни об этом. Всегда…
Иден с надеждой смотрела на него.
– Я буду помнить. Мы сами должны отвечать за себя, Круз. Мы должны жить так, как нам суждено. Мы должны быть такими, какие мы есть. Мы будем очень счастливы, если будем сами собой. Давай больше не будем терять времени…
СиСи в домашнем халате вышел из своего кабинета и, пройдя по коридору, постучался в комнату Мейсона.
– Войдите, – откликнулся тот.
СиСи шагнул через порог и плотно закрыл за собой дверь.
– Мейсон, я подумал, что ты еще не спишь, и хотел задать тебе пару вопросов.
– Да, отец, слушаю.
СиСи некоторое время колебался.
– О чем ты сейчас думаешь, Мейсон?
Тот мягко улыбнулся.
– Обо всем, отец.
СиСи задумчиво прошелся по комнате и, остановившись возле окна, стал барабанить пальцами по стеклу.
– Да, – сказал он, наконец. – Темно… Когда кого‑то теряешь, тяжелее всего по ночам. Ночью, в одиночестве, все вспоминаешь…
Мейсон вздохнул.
– Нет, не в этом дело. Я стараюсь не думать о горе, которое меня постигло.
СиСи пожал плечами.
– Но ведь это не зависит от твоего желания.
Мейсон возразил:
– Я стараюсь настроиться на волну добра. Это, оказывается, не так‑то просто. Мне пришлось многому научиться…
СиСи озабоченно взглянул на сына.
– Мейсон, а где ты был после того, как ушел?
В голосе Мейсона послышались нотки отчуждения.
– А что? – сухо спросил он.
– Я не ищу виновников, мне просто интересно, с кем ты общался. Скажи мне.
Мейсон столь же неожиданно рассмеялся.
– А, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты не веришь, что я мог прийти к этому сам.
СиСи уверенно кивнул.
– Нет, почему же… Просто я думаю, что перемена произошла слишком быстра.
Мейсон с любопытством посмотрел на отца.
– Скажи мне, а что ты думаешь по этому поводу?
СиСи отвернулся, нахмурившись.
– Вряд ли тебе будут интересны мои теории по этому поводу.
Но Мейсон уверенно возразил:
– Мне очень интересно.
СиСи повернулся к сыну.
– Ну, хорошо, – со вздохом ответил он. – Меня интересуют последствия личной трагедии. То, как человек приходит к новой философии, новой вере. Надеешься, что какое‑то чудо унесет боль. Самое ужасное в том, что, когда новизна притупляется, боль может вернуться. И бывает даже сильнее, чем прежде. Я не хочу, чтобы с тобой так случилось.
Мейсона не смутили эти слова.
– Те перемены, которые произошли со мной – не временные. Они настоящие.
СиСи неопределенно покачал головой.
– Может, и так…
– Я чувствую в себе то, о чем и не подозревал, – продолжил Мейсон. – Много лет меня обуревали обида и злоба. Что‑то сжигало меня изнутри. А теперь я стал другим человеком.
СиСи недоверчиво взглянул на сына.
– За такой короткий срок? Мейсон усмехнулся.
– Ты все еще не веришь мне? Ты хочешь увидеть доказательства? Хорошо, я представлю их тебе.
– Не нужно, Мейсон.
– Нет. Я хочу сказать, – настаивал Мейсон.
– Что сказать?
– Я из‑за этого не могу уснуть, – проникновенным голосом сказал Мейсон. – И домой вернулся из‑за этого. Я должен тебе это сказать, отец. Может быть, немного поздно, но сказать надо, – он вдруг улыбнулся. – Я люблю тебя. Мы причинили друг другу много боли, но теперь все забыто, прощено и забыто. Все забыто, отец…
Генри Крейн, Александра Полстон
Санта–Барбара V. Книга 1
ГЛАВА 1
Мейсон Кэпвелл начинает новый день с шокирующего заявления. Карьера – прощай! Похититель Августы Локридж требует встречи на причале. Хейли Бенсон хочет выяснить правду у Джины Кэпвелл. Проповеди Мейсона приобретают опасный для окружной прокуратуры оттенок.
Внешне это утро ничем не отличалось от других – точно так же светило калифорнийское солнце, точно так же суетились в своих лавках зеленщики, точно так же пыхтели на своих рабочих местах клерки, менеджеры, управляющие и прочие представители «беловоротничковой братии», точно так же нежились в своих кроватях любительницы поспать вроде Джины Кэпвелл, точно так же журналисты рыскали по городу в поисках сенсаций.
На сей раз объектом их пристального внимания стало здание верховного суда, где проводил свою импровизированную пресс–конференцию заместитель окружного прокурора Мейсон Кэпвелл.
Одетый в ослепительно белый костюм он держал в руках огромный плакат с надписью – «НАЙДИ СВОЕ ВТОРОЕ Я. ПУСТЬ ЛИЛИ ЛАЙТ ПОВЕДЕТ ТЕБЯ ЗА СОБОЙ. ТЫ ОБРЕТЕШЬ ПОКОЙ И СЧАСТЬЕ!».
Словно вещая с церковного амвона проповедь, он с безумно горящими глазами повторял:
– Пессимизм – не усталость от плохого, а усталость от хорошего. Отчаяние проходит не тогда, когда ты пресытился страданием, а когда ты пресытился весельем. Когда по той или иной причине хорошие вещи уже не служат своему делу – пища не кормит, лекарства не лечат, благословение не благословляет, – наступает упадок. Я долгое время не мог понять – кто я, что значу в этом мире, как я должен поступать и куда идти дальше. И лишь появление в моей жизни Лили Лайт указало мне верный путь. Теперь я знаю свое истинное предназначение. Я знаю на что мне нужно тратить свои силы и чем заниматься дальше.
Один из журналистов, опоздавший на пресс–конференцию, торопливо протискиваясь между стройными шеренгами коллег, обратился к знакомому корреспонденту «Санта–Барбара экспресс»:
– Джонни, по какому поводу такое оживление?
Тот с улыбкой ответил:
– Да ты что, Пит, такого не было наверно еще с тех времен, когда Санта–Барбару основали бродячие испанские монахи. Чтобы должностное лицо такого уровня да еще с хорошими видами на карьеру, добровольно отказалось от всего и заявило о переходе в стан приверженцев в стан какой‑то бродячей проповедницы? Из этого же можно раскрутить настоящую сенсацию. У нас давненько не происходило событий такого рода. Честно говоря, я уже начал скучать. То ли дело Лос–Анджелес – каждый день скандалы, похищения, выкупы, беспорядки. Там нашему брату журналисту некогда скучать. Нас слишком заела респектабельность. После того как Сантана Кастильо сбила машиной Иден Кэпвелл никаких мало–мальски достойных пера событий в Санта–Барбаре не происходило. Сам понимаешь, что такое неделя без сенсаций. Публика сразу начинает засыпать и теряет интерес к прессе. Слава Богу, хоть Мейсон Кэпвелл дал нам работу. Ты не стой как истукан разинув рот, а быстрей доставай диктофон и записывай все, что он скажет.
Тот немедленно последовал совету коллеги и спустя несколько секунд уже стоял в первых рядах любопытных представителей средств массовой информации с вытянутой рукой, держа в ней диктофон. Однако его интерес все еще не был удовлетворен до конца.
– Слушай, Джонни, а кто такая Лили Лайт? – снова повернулся он к коллеге.
Тот пожал плечами:
– А Бог ее знает. Судя по моим сведениям это бродячая проповедница появилась в Калифорнии совсем недавно. Но уже успела наделать шуму своими довольно редкими проповедями. Судя по отзывам моих знакомых, у нее самые агрессивные проповеди из тех, которые им только доводилось слушать.
– Джонни, а ты сам ее не видел?
Тот отрицательно покачал головой:
– Не доводилось. Даже фотографии ее не встречал. Она запрещает снимать на проповедях. Но знакомые ребята говорят, что она отнюдь не сторонница объективов за пределами своего шатра.
– А что она вещает не как обычно в церкви?
– Нет. Обычно в тех местах, где она появляется, устанавливают передвижной шатер наподобие цирка шапито. И знаешь, что самое смешное? Реклама ее выступлений столь же агрессивна, как и ее собственные речи. А потому, каждое появление этой самой Лили Лайт вызывает повышенный интерес публики. И в общем я могу это понять – не часто увидишь женщину, столь резко выступающую против всего мирского. Но никто не знает ни откуда она сама, ни чем занималась раньше. Может быть Мейсон Кэпвелл сможет немного прояснить ситуацию. Давай послушаем.
Тем временем кто‑то из журналистов спросил:
– Мистер Кэпвелл, а как вы встретились с мисс Лайт?
Он кротко улыбнулся:
– Это сейчас не имеет особого значения. Главное, что произошло со мной после того, как я с ней встретился. Могу с уверенностью сказать – на меня снизошло озарение. Я понял всю тщетность и бессмысленность своего существования. Лишь она мне открыла глаза на истинный смысл происходящего. Лишь с ее помощью я осознал, куда двигаться дальше. В этой связи я хочу сообщить главное – письмо с заявлением о моей отставке уже отослано окружному прокурору – мистеру Кейту Тиммонсу. Отныне все мое время и все мои силы отданы Лили Лайт. Я буду ее главным финансовым и юридическим советником. Теперь это становится главной целью и смыслом моей жизни. Я могу с полной уверенностью заявить – божественный свет, который пролила на меня мисс Лайт, не позволяет мне больше думать о чем‑то ином.
Один из журналистов торопливо спросил:
– Вы решили распрощаться с карьерой, мистер Кэпвелл? Но ведь должность заместителя окружного прокурора открывала перед вами весьма обширные перспективы на юридическом поприще. Кроме того, вы могли бы посвятить себя политической деятельности. Ваш опыт работы заместителем окружного прокурора позволял вам надеяться на весьма неплохие возможности и перспективы.
Мейсон спокойно ответил:
– Мисс Лайт сумела убедить меня в том, что я должен покончить с прежней жизнью. Я прозрел.
– Вы считаете, что теперь стали лучше?
Мейсон снова ударился в дебри рассуждений:
– А что такое по–вашему, так называемая проблема прогресса? Становимся мы лучше или хуже? Я никогда раньше не задумывался над тем, что путь человека не прямая линия прочерченная вперед или вниз; он извилист, как след через долину, когда человек идет куда хочет и останавливается где хочет. Он может пойти в церковь, а может свернуть в какой‑нибудь грязный кабак или свалиться пьяным в канаву. Жизнь человека это повесть полная приключений. То же самое можно сказать даже о жизни Бога. Наша вера примирение, потому что в ней свершаются и философия и мифы. Она повесть и от сотен повестей отличается только тем, что правдива. Она философия, одна из сотен философий, только эта философия – как жизнь. Все философии, кроме веры, презирали здоровый инстинкт. Вера оправдывает этот инстинкт. Находит философию для него и даже в нем. В приключенческой повести человек должен пройти через много испытаний и спасти свою жизнь. В вере он проходит испытание, чтобы спасти душу. И там и здесь свободная воля действует в условиях определенного замысла. И там и здесь есть цель. И дело человека прийти к ней.
– Мистер Кэпвелл, как вы считаете, ваша вера позволила вам достигнуть вашей цели? А почему вы решили найти ее именно в проповедях мисс Лайт? Почему вы не обратились, скажем к буддизму или конфуцианству? Ведь, по большому счету, ни одна философия не отличается в этом от другой?
Мейсон снисходительно улыбнулся:
– Ни одной из этих философий не ведома тяга к сюжету, к приключению – словом к испытанию свободной воли. Каждая из них хоть чем‑нибудь да портит повесть человеческой жизни – то фатализмом, унылым или бодрым, то роком, на корню убивающим драму, то скепсисом, на корню убивающим действующих лиц, то узким материализмом лишающем нас эпилога, где сводятся все счета, то механической монотонностью, обесцвечивающую даже нравственные критерии, то полной относительностью, расшатывающую все практические критерии. Есть только две повести на свете – о человеке и о богочеловеке. Вот почему я нашел свою истину в рассказе о Спасителе.
– Но ведь, наверняка, все это было вам знакомо и раньше. Почему же вы пришли к этому только сейчас?
Мейсон поднял вверх палец и наставительным тоном продолжил:
– Наша вера – откровение ниспосланное свыше. Истинную повесть о мире должен рассказывать кто‑то кому‑то. По самой своей природе повесть не висит в воздухе. Ее соотношение сил, ее неожиданные склонности и повороты нельзя вывести из отвлеченных кем‑то правил. Мы не узнаем, как обрести тело Христово, если нам сообщат, что все течет или все повторяется. Я не стыжусь признаться в том, что не мог обрести раньше истинного света. Я был слишком озабочен светскими делами. Я не подозревал о том, что в моем сердце есть уголок, в котором еще сохранилось место для истинной веры и истинных убеждений. Для этого мне потребовалась помощь мисс Лайт. Она своим горячим словом, своим истинным убеждением смогла помочь мне открыть это место в своей душе и в своем сердце. Умом человек не может прийти к вере. Для этого требуется душа. Хвала Спасителю, мисс Лайт смогла обнаружить во мне то, что Бог называет душой. Я молю Господа о том, чтобы и другие могли прийти к вере так же легко и просто, как я, с помощью мисс Лайт.
– Неужели вы так восприимчивы, мистер Кэпвелл? – поинтересовался один из журналистов с диктофоном в руке. – У публики может сложиться впечатление, что лишь неустойчивая натура может так легко поддаться чужому влиянию.
Мейсон сдержанно ответил:
– Просто я слишком сильно верю в то дело, которому посвятила себя мисс Лайт.
Воцарившаяся на некоторое время пауза свидетельствовала о том, что такое объяснение было слишком неубедительным.
– Скажите, мистер Кэпвелл, – продолжал любопытствовать все тот же журналист. – Как мисс Лайт удалось найти путь к вашему сердцу? Вы не могли бы рассказать нам об этом поподробнее. Ведь, насколько нам известно, проповеди других последователей Иисуса Христа не обращали на себя в последнее время столько внимания, сколько то, что делает мисс Лайт.
Мейсон усмехнулся:
– Разумеется, я бы мог посвятить этому некоторую часть своего времени, однако думаю, что это получится менее убедительно и достойно, нежели это делает мисс Лайт. Ее устами вещает глас Божий. Она явилась в этот мир для того, чтобы принести людям слово истинной веры. Я еще не настолько овладел этим даром, чтобы говорить вместо нее. У меня есть идея, – он окинул просветленным взглядом всех собравшихся на ступеньках здания Верховного суда. – Почему бы вам не прийти сегодня к ней. Состоится что‑то вроде ее знакомства с обществом Санта–Барбары. Обещаю, что на вас, наверняка, это произведет ошеломляющее впечатление. Каждый, кто хоть раз услышит истинное слово божье из уст мисс Лайт, увидит ее просветленный взгляд, сможет проникнуться идеями божьими. Я знаю, что таких как я, потерявших смысл жизни и стремящихся вновь обрести его, очень много и, мисс Лайт способна помочь нам. Вы убедитесь сегодня в этом сами.
– Кейт! Где ты там? – крикнула Джина потягиваясь.
На полу, в номере дешевого мотеля, где в последнее время жила Джина Кэпвелл, были в беспорядке разбросаны вещи. Джина пошарила рукой возле постели в поисках подходящего одеяния, однако, обнаружив, что там лишь побитый молью халат, разочарованно отшвырнула его.
– Кейт! Ну где же ты! – снова крикнула она. – Принеси мне чего‑нибудь выпить.
Наконец, из ванны раздался голос окружного прокурора:
– А что, у тебя есть какая‑нибудь выпивка? Честно говоря, я бы не отказался сейчас от джина с тоником. После сегодняшней бурной ночи мне нужно взбодриться.
– Ты же знаешь, что я не люблю держать у себя дома крепкие напитки. А вот шампанское у меня есть. Посмотри в холодильнике.
Спустя несколько мгновений дверь в ванной скрипнула и оттуда, лениво потягиваясь, вышел Кейт Тиммонс. Лицо его было слегка измято, будто он провел ночь не на подушке, а на грубой циновке.
– Да, ты действительно не слишком хорошо выглядишь, – рассмеялась Джина.
В отличие от тебя, буркнул Тиммонс.
– Я давно не видел тебя такой радостной и розовощекой. По ее лицу блуждала загадочная улыбка.
– За это я должна поблагодарить тебя. Ты заставил меня сегодня ночью работать так активно, что я даже забыла о своей раненой ноге.
Тиммонс кисло усмехнулся:
– А у меня складывается такое впечатление, что всю ночь активно пришлось работать мне. А то, что мы сделали в последний раз вообще не укладывается у меня в голове. Где ты об этом прочитала?
Она снова рассмеялась:
– Опыт, Кейт, очень важная вещь. Наверное, тебе прежде попадались женщины вроде Сантаны, которые были способны лишь на стандартную пятиминутную процедуру. И то были готовы сгореть от стыда и терзать себя и партнера угрызениями совести целую неделю. Я не из таких.
Тиммонс прошел к холодильнику и достал оттуда начатую бутылку шампанского.
– Тебе со льдом?
Она лениво махнула рукой:
– Да, и побольше. Я чувствую сильную жажду.
– А по–моему, – проворчал окружной прокурор. – Того количества влаги, которое ты получила за ночь, должно тебе хватить на ближайший месяц.
– Не обольщайся, Кейт. Думаю, что сегодня вечером я испытаю новую потребность в этом.
Тиммонс натянуто улыбнулся:
– Ты уверена в том, что тебе удастся восстановить силы? Я чувствую себя, как выжатый лимон.
Она лучезарно улыбнулась:
– Кейт, ты все‑таки плохо разбираешься в женщинах. После того, что происходит с нами в последние несколько недель, ты мог бы понять, что я совершенно отличаюсь от других женщин. Мне этого нужно много и как можно чаще.
