Текст книги ""Санта-Барбара". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Генри Крейн

Соавторы: Александра Полстон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 332 страниц)

Он подумал, что девушка его приняла за какого‑нибудь террориста, который высматривает, как бы лучше во время полета пробраться к кабине.

– Какие‑нибудь проблемы? – спросил Мейсон.

– Нет, все в порядке, но не могли бы вы занять свое место, сэр?

– Хорошо, – Мейсон последовал за стюардессой.

Та успокоилась лишь тогда, когда Мейсон уселся в кресло и стал смотреть в иллюминатор на поблескивающее крыло боинга.

– И не забудьте перед стартом пристегнуть ремень, – на прощанье сказала девушка.

– Да, этого я теперь никогда не забуду, – не очень‑то вразумительно произнес Мейсон, обращаясь больше к самому себе, чем к стюардессе.

Та, удовлетворенная тем, что ошиблась в своих подозрениях, отошла и принялась усаживать женщину с ребенком.

Мейсон несколько глуповато улыбался, оглядывая салон. Ведь все места в самолете были заняты, пустовало лишь одно, рядом с ним.

«Интересно, кто же здесь окажется, – подумал Мейсон, – или это место Дика Гордона?»

Но тут же Мейсон услышал шум.

Он посмотрел в конец салона и увидел черноволосого молодого человека, пытающегося что‑то объяснить стюардессе. Он явно только что бежал и никак не мог отдышаться. Поэтому и фразы получались короткие, рубленые и мало понятные.

Наконец, стюардесса кивнула и указала рукой в сторону Мейсона.

– Так он там? – громко переспросил мужчина у стюардессы.

– Да, – в ответ кивнула та, и черноволосый мужчина заспешил по проходу.

Он буквально плюхнулся на сиденье рядом с Мейсоном и глубоко вздохнул, тяжело переводя дыхание.

– Чуть не опоздал, – выдохнул он. Мейсон пожал плечами.

– Да, чуть не опоздал, – вновь проговорил молодой мужчина, но тут же спохватился. – Питер Равински, – назвался он, протягивая руку.

– Мейсон Кэпвелл, – пожал Мейсон потную ладонь мистера Равински.

– Очень приятно, – ответил тот.

– Вы психиатр? – спросил Мейсон.

– Да, – ничуть не смутившись, ответил мистер Равински, – конечно же, я психиатр. Работал в Миннесоте, написал книгу, а теперь занимаюсь изучением поведения людей после того, как они пережили авиакатастрофу.

– Так я ваш подопечный? – улыбнулся Мейсон.

– Можно сказать, что да, в какой‑то мере, в общем‑то, я не стану скрывать, что не случайно оказался рядом с вами на этом месте, – и мистер Равински похлопал рукой по обтянутому материей подлокотнику кресла.

– Давно вы этим занимаетесь?

– Я уже три года работаю на авиакомпанию, которой принадлежал разбитый «боинг».

– Работы хватает? – немного холодно осведомился Мейсон.

– В общем‑то, да, скучать не приходится, мне только не нравятся эти постоянные разъезды.

– Перелеты, – уточнил Мейсон.

– Ну да, перелеты. Я, если признаться честно, терпеть не могу самолетов, лучше бы ездил поездами. Но, – мистер Равински развел руками, – я работаю в авиакомпании и это меня обязывает пользоваться ее услугами.

– Ну что ж, могу посочувствовать, – Мейсон улыбнулся, – и могу вам посоветовать…

– Что? – немного оживился попутчик.

– Если не любите самолеты, то перейдите на работу в железнодорожную кампанию.

– В железнодорожную кампанию? – усмехнулся мистер Равински, – но там не так часто случаются катастрофы, и люди не так боятся ездить поездом.

– Ну что ж, мистер Равински, каждый сам себе выбирает специальность.

– А я вам и не жалуюсь. И кстати, мистер Кэпвелл, застегните ремень безопасности, я в какой‑то мере отвечаю за вас.

– Ах, да, мне уже второй раз напоминают об этом, – улыбнулся Мейсон Кэпвелл. – Я не забуду, но самолет пока еще стоит на месте и в этом нет необходимости. Но чтобы вас успокоить, мистер Равински, я выполню вашу просьбу.

– Спасибо.

Мейсон застегнул ремень безопасности и стал смотреть в иллюминатор, словно потерял всякий интерес к психиатру, сидевшему рядом.

Заревели двигатели, и самолет медленно покатил по рулевой дорожке к началу взлетной полосы.

Мейсон следил за белой линией разметки, скользившей прямо под крылом.

Самолет развернулся и замер в ожидании разрешения взлета.

Наконец, двигатели взревели во всю мощь, и самолет, резко набирая скорость, рванулся вперед по широкой бетонной полосе. Мелькали сигнальные фонари, смазывался близлежащий пейзаж за окном, и Мейсон краем глаза увидел, как вцепился в подлокотники кресла Питер Равински. Белая прерывистая линия сделалась сплошной и тряска внезапно кончилась – самолет взмыл в небо.

Мейсон, улыбаясь, смотрел на слепящее солнце.

Психиатр протянул было руку, чтобы опустить светофильтр, но Мейсон остановил его.

– Извините, мистер Равински, но мне кажется, что солнце вам абсолютно не мешает.

– Но оно мешает вам, мистер Кэпвелл!

– Нет, я привык на него смотреть, – и Мейсон, словно бы демонстрируя свою невосприимчивость, широко раскрыл глаза и уставился в слепящий диск солнца.

– Это давно у вас? – поинтересовался психиатр.

– Ну, такая невосприимчивость к свету.

– Не знаю, – ответил Мейсон, – а разве это важно?

– Да нет, я просто так спросил.

– Вы, мистер Равински, хотите поставить мне диагноз? Интересно, какой же?

– Нет, мистер Кэпвелл, никакого диагноза я вам ставить не хочу. Ведь если с вами все в порядке, то и страховка, выплаченная авиакомпанией, будет меньше. А вот если бы вы сошли с ума, то нашей авиакомпании пришлось бы выложить очень крупную сумму. Так что я не буду очень противиться, если вы начнете меня уверять, что с вами все в порядке.

– А со мной действительно все в порядке? – спросил Мейсон.

Питер Равински не понял, задан ли этот вопрос в шутку или всерьез. Он пожал плечами.

– По–моему, с вами все в порядке, у вас обычное постстрессовое состояние.

– Ну, тогда я спокоен, – улыбнулся Мейсон, – и за себя, и за вашу авиакомпанию.

– А можно поинтересоваться, – не унимался мистер Равински, – почему вы летите в Нью–Йорк, а не вернулись к себе домой в Санта–Барбару? Ведь после такого стресса вполне нормальным было бы желание замкнуться в себе, уединиться.

– А вы, мистер Равински, не очень удивитесь, если я на этот вопрос не буду отвечать?

– Нет, не удивлюсь, вы меня уже удивили куда больше.

– И чем же именно? – спросил Мейсон, все так же улыбаясь.

– Я думал, – рассмеялся психиатр, – что мне первый раз за всю работу в авиакомпании придется ехать поездом или на автомобиле вместе с вами.

– Но как видите, мы летим самолетом.

– Да, вижу, – поглаживая ремень безопасности, произнес психиатр.

– Кстати, мистер Равински, ремень уже можно отстегнуть, мы набрали высоту, – и Мейсон показал рукой на погасшее табло.

– Нет, я чувствую себя спокойнее, когда ремень застегнут.

– Я вас понимаю, мистер Равински, но до катастрофы я тоже вел себя подобным образом. И что же теперь?

– Теперь мне все равно, застегнут на мне ремень или нет. К тому же, какая разница, вывалиться из расколовшегося самолета вместе с креслом или же без него?

– Ас чем связана ваша такая смелость? – кисло улыбнулся психиатр.

– В нашем самолете все были с пристегнутыми ремнями, но уцелели немногие.

– А вот если бы на них не были застегнуты ремни, то не уцелел бы никто, – резонно заметил мистер Равински, поглаживая блестящую застежку.

– Сомневаюсь, на мне ремень не был застегнут, я это хорошо помню.

– А на вашем друге? – осторожно спросил психиатр.

Мейсон даже не повернулся к нему, а продолжал смотреть в лучащийся солнечным светом иллюминатор.

– Ричард Гордон был такой же осмотрительный, как и вы, он даже не расстегивал ремня, когда погасло табло, но это его не спасло.

Психиатр с подозрением смотрел на Мейсона. Ему казалось, что тот издевается над ним, но лицо Мейсона было абсолютно серьезным и непроницаемым, лишь изредка немного презрительная улыбка искривляла его губы. Но это презрение не адресовывалось кому‑нибудь конкретно, это было презрение ко всему миру и в первую очередь, адресованное самому себе.

– Вы странный человек, мистер Кэпвелл, – заметил психиатр.

– Я был немного странным всегда, разве это предосудительно?

– Нет–нет, я не хотел вас обидеть.

– А я и не обиделся, – Мейсон пожал плечами. – Кстати, мистер Равински, вы не скажете мне, погибли ли пилоты самолета в той катастрофе?

– Погибли все до единого, – спокойно сказал психиатр, так, словно это могло беспокоить Мейсона.

– Жаль, – пробормотал он, – они, наверное, испугались первыми и делали все, чтобы спасти нас.

– Без сомнения, – вздохнул психиатр, – как видите, отчасти это им удалось, самолет, все‑таки, не рухнул, а по касательной столкнулся с землей. Он не дотянул до аэропорта всего лишь три мили, потому спасатели и пожарные смогли подъехать так быстро.

– Мистер Равински, вы думаете, это быстро?

– Не прошло и десяти минут, – возразил психиатр.

– Эти десять минут растянулись на вечность и много чего решили.

– Я вас понимаю, мистер Кэпвелл, но поверьте, раньше успеть было невозможно.

– Я и не говорю, что это возможно, но помощь, которая опаздывает – это уже не помощь.

– Вы имеете в виду меня? – спросил психиатр, – но я же не мог оказаться на месте катастрофы.

– Могли, – спокойно отозвался Мейсон, – если бы летели на том самом самолете вместе со мной.

– Нет–нет, что вы, – тут же запротестовал психиатр, – я, конечно, ценю ваш героизм, мужество, ценю то, как вы преспокойно бросались в дым, вытаскивали оттуда людей и выводили их из горящего самолета. Честно признаться, я на такое не способен.

– Я тоже думал, что не способен на такое, – чуть слышно проговорил Мейсон, – но когда попадаешь в подобные передряги, забываешь обо всем, словно кто‑то ведет тебя, указывает, что делать.

– Вы, наверное, очень верующий человек?

– Отнюдь, – возразил ему Мейсон, – я даже забыл, когда последний раз был в церкви.

И тут Мейсон вспомнил, когда он последний раз был в церкви. Он ездил тогда забирать из монастыря Мэри. Он вспомнил тяжесть четок в своих руках и вспомнил тот специфический запах, который присущ только церкви…

Мейсон втянул носом воздух, ему казалось, что салон самолета тоже пропитался запахом меда.

«Мед, воск, – принялся вспоминать Мейсон, – восковые свечи…».

И он обратился к психиатру с такой странной, на первый взгляд, фразой.

– Ответьте мне, мистер Равински, почему смерть пахнет медом?

– Это что, тест на сообразительность? – не сразу понял его психиатр.

Но Мейсон повторил свой вопрос.

– Почему смерть пахнет медом?

– А вы в этом уверены, мистер Кэпвелл?

– Абсолютно, я знаю это точно, я в этом смог убедиться.

– Наверное, в детстве вас ужалила пчела, и вы чуть не умерли, – предположил психиатр.

– Абсолютно логично с вашей точки зрения, но абсолютно неверно с моей.

– Тогда, может быть, вы сами, мистер Кэпвелл, откроете ваш секрет? – и психиатр пристально посмотрел на Мейсона.

– Охотно открою, хотя секрета здесь, в общем‑то, никакого нет: воск пахнет медом, свечи пахнут воском, а смерть пахнет свечами.

– Логично, – изумился психиатр, – но это больше напоминает какую‑то поэтическую метафору.

– Нет, это напоминает жизнь, – вздохнул Мейсон, – смерть и в самом деле, к сожалению, пахнет медом. Может быть, поэтому и говорят, что смерть сладка?

– Может быть, другие и говорят, но сам я такого никогда не утверждал. Хотя если верить вам, мистер Кэпвелл, то вы абсолютно правы, правда, это меня немного настораживает.

– Меня это тоже насторожило, – признался Мейсон и взял стакан сока из рук стюардессы.

Та поинтересовалась у мистера Равински, что он будет пить.

– Воды, минеральной воды, – попросил психиатр.

ГЛАВА 8

Как много значит цвет в архитектуре. Марк Лоуренс всегда говорит правду. Одиночество иногда приносит успокоение. Мейсон размышляет об алкоголе. Судьба написана на кофейной гуще.

В аэропорту, лишь только Мейсон Кэпвелл и Питер Равински выбрались из здания аэровокзала, к ним сразу же подошел невысокий коренастый человек в очках и темном строгом костюме.

– Мистер Кэпвелл, – довольно официально обратился он к Мейсону.

Тот удивленно посмотрел на абсолютно незнакомого ему человека.

– Я Марк Лоуренс, помощник покойного Ричарда Гордона, – представился он.

– Ах, да, конечно, я слышал о вас, – произнес Мейсон.

– Я приехал встретить вас и отвезти к вдове мистера Гордона.

Ничего не подозревающий Питер Равински спокойно шел рядом с Мейсоном, время от времени поглядывая на невысокого коренастого человека, который абсолютно не обращал на психиатра никакого внимания.

Наконец, когда трое мужчин подошли к машине, мистер Лоуренс усадил Мейсона на переднее сиденье, сам сел за руль.

Психиатр хотел открыть заднюю дверь, но та оказалась заперта. Марк Лоуренс ехидно улыбнулся, глядя через стекло на растерявшегося психиатра и тронул машину с места.

– По–моему, вы не очень‑то любезно поступили, мистер Лоуренс, – заметил Мейсон.

– Но у меня к вам очень серьезный разговор, мы обязательно должны переговорить с глазу на глаз. Кто этот мужчина? – спросил мистер Лоуренс.

– Это психиатр, его авиакомпания приставила ко мне.

– Вы ему уже что‑нибудь рассказывали об авиакатастрофе, мистер Кэпвелл?

– Конечно, кое‑что я рассказал.

– Он расспрашивал у вас о подробностях гибели мистера Гордона?

– Нет.

– Очень хорошо, очень хорошо, – обрадовался мистер Лоуренс, но тут же спохватился, ведь эти слова не очень‑то соответствовали тональности их разговора.

Мистер Лоуренс вел машину уверенно, обгонял другие автомобили.

– Я вам сейчас, мистер Кэпвелл, объясню все по порядку.

– Я слушаю, – немного рассеянно ответил Мейсон, глядя через окно на проносившиеся мимо автомобили.

– Дело в том, мистер Кэпвелл, что Ричард Гордон словно бы предчувствовал свою смерть.

– Да, я знаю, Ричард говорил мне об этом, – заметил Мейсон, не глядя на своего собеседника.

– Так вот, мистер Гордон застраховал свою жизнь на очень большую сумму. Об этой страховке не знала даже его жена, знал только я.

– Что вы хотите от меня? – спросил Мейсон.

– Сейчас вы все узнаете, мистер Кэпвелл, – ведь так или иначе вам нужно добраться до дома Гордона и время для разговора у нас есть. Дело в том, что его вдова может сейчас получить две страховки. Об одной страховке позаботился сам покойный, а другую страховку должна предоставить авиакомпания. Мистер Кэпвелл, вы должны будете подтвердить, что видели труп мистера Гордона, ведь его так и не смогли опознать.

Мейсон задумался.

– Да, я видел его труп, но вам, мистер Лоуренс, я расскажу сейчас всю правду, а вы уже что хотите, то с ней и делайте.

Мистер Лоуренс насторожился. Он даже сбавил скорость и перестроился во второй ряд.

– Вы же, наверное, знаете, мистер Лоуренс, что у Гордона было больное сердце.

Тот кивнул.

– Конечно, мы были довольно близки, и он от меня ничего не скрывал.

– Так вот, Ричард Гордон умер во время полета, перед самой авиакатастрофой.

– Этого я и опасался, – пробормотал мистер Лоуренс. – Кто‑нибудь кроме вас знает об этом?

– Нет, – пожал плечами Мейсон, – в самолете уже начиналась паника и никому не было дела до того, что один пассажир умер.

Мистер Лоуренс с облегчением вздохнул.

– Но вы понимаете, мистер Кэпвелл, что об этом будет лучше всего промолчать, ведь все‑таки Ричард Гордон умер оттого, что в самолете начались неполадки.

– Не думаю, – покачал головой Мейсон, – он с тем же успехом мог умереть и в автомобиле.

– Но если эта информация станет достоянием гласности, то со страховкой возникнут большие проблемы, – предостерег Мейсона мистер Лоуренс.

– Я понимаю, – ответил тот.

– Ее, конечно, в конце концов, заплатят, но начнется юридическая казуистика, волокита, и сумма может быть значительно уменьшена.

– Я не хотел бы говорить неправды, – сказал Мейсон.

– Но представьте, мистер Кэпвелл, состояние его вдовы, ей нужно на что‑то жить, у нее на руках ребенок.

– Я понимаю, – пробормотал Мейсон, но мистер Лоуренс не уловил в его голосе нотки согласия, поэтому он продолжал настаивать.

– Я вам скажу, мистер Кэпвелл, что вы должны делать и потом уже сами решайте, что подскажет вам совесть: говорите правду или же то, что нужно. Вы должны рассказать, что видели тело мистера Гордона, вы должны вспомнить, было ли оно обуглено, испытывал ли перед смертью мистер Гордон боль, страдал ли он. К тому же, это небезразлично и для вас, ведь сумма компенсации зависит и от ваших страданий, – мистер Лоуренс криво улыбнулся.

Мейсону сделался страшно неприятен этот низкорослый человек, голова которого лишь слегка возвышалась над спинкой сиденья.

– И еще, мистер Кэпвелл, будет хорошо, если вы вспомните какие‑нибудь душещипательные подробности, которые приукрасят ваш рассказ и придадут ему правдивость. Ведь нетрудно будет вспомнить о страданиях детей, женщин, стариков… – мистер Лоуренс осекся, встретившись взглядом с Мейсоном.

Тот молча и выжидательно смотрел на него. Марк Лоуренс втянул голову в плечи, как будто опасался, что ему сейчас ударят по затылку.

– Я вижу, вы колеблетесь, – наконец‑то проговорил Марк Лоуренс.

Мейсон смерил его презрительным взглядом.

– Я всего лишь рассуждаю, – заметил мистер Кэпвелл.

– Ну что ж, последнее слово за вами.

Больше мужчины не разговаривали, пока машина не остановилась у дома Ричарда Гордона.

Мейсон с интересом посмотрел на двухэтажный просторный особняк. Здесь многое изменилось со времени его последнего визита.

«Как все‑таки много значит цвет, – подумал Мейсон, – дом тот же, те же архитектурные формы – и лишь изменился цвет. Но кажется, что это уже совсем другое здание…

Точно так же, как Ричард Гордон. Он сразу мне показался другим человеком: какая‑то холодная расчетливость была в нем.

Быть может, и Саманта покажется мне теперь другой?»

Мужчины вышли из машины и медленно направились к дому. Мистер Лоуренс явно не спешил входить вовнутрь. Он схватил Мейсона за локоть и удержал.

– Мистер Кэпвелл, – зашептал он.

– Я слушаю вас.

– Есть еще несколько моментов, которые стоит обговорить еще до того, как мы встретимся с миссис Гордон.

– Вы уверены, что нам есть о чем говорить?

– Да, уверен, иначе бы не заводил этот разговор. Думаете я не понимаю, мистер Кэпвелл, что противен вам? Но работа есть работа, к тому же я в большом долгу перед покойным.

– Я тоже, – заметил Мейсон.

– У мистера Гордона с собой были очень важные документы. Может, вы знаете что‑нибудь о них?

– Нет, мне ничего неизвестно. Я помню, у Ричарда в руках был кейс, и он, похоже, очень дорожил им, но ни словом не обмолвился об его содержимом.

– Жаль, жаль, – покачал головой мистер Лоуренс.

– Да, вспомнил, – сказал Мейсон, – в последний раз этот кейс я видел на коленях у Ричарда, он сжимал его ручку уже коченеющими пальцами.

– Но вы же, мистер Кэпвелл, собирались с ним вместе вести одно дело.

– Мне мистер Гордон ничего не успел сказать об этом, он не ввел меня в курс дела, обещал познакомить с бумагами после того, как мы прилетим в Нью–Йорк.

– Понятно, это в стиле покойного, – пробормотал мистер Лоуренс, и Мейсон уже собрался было идти к дому, как тот вновь задержал его. – Подождите еще немного…

– И это не все? – с явной неприязнью отозвался Мейсон.

– Еще несколько мелочей, о которых стоит поговорить.

– Я слушаю, – уже устало ответил Мейсон.

И мистер Лоуренс стал объяснять ему, торопясь сказать как можно больше.

– Я просмотрел бумаги Ричарда Гордона сразу, как только узнал о его гибели. И вот что выяснилось: он оформил расходы на полет как будто бы летел первым классом, а на самом деле билеты были второго. Я, конечно, не хочу сказать, что он обманул меня на пару сотен долларов, но при выплате компенсации это может быть учтено. К тому же, он обманул не только меня, но и свою жену, ведь он ни словом не обмолвился ей о том, что застраховал свою жизнь.

– Я все понял, – кивнул Мейсон.

– Так что же вы будете делать, расскажете правду или же… – мистер Лоуренс замолчал, пристально глядя в глаза Мейсону.

Тот пожал плечами и отвернулся.

– Никогда ничего нельзя сказать заранее, там посмотрим, – и он зашагал к дому.

Мистер Лоуренс поспешил за ним. На один большой шаг Мейсона приходилось два семенящих коротких шага Марка Лоуренса. Но все‑таки к двери дома он подбежал первым, как бы боясь, что Мейсон опередит его и все расскажет миссис Гордон.

Мейсон положил руку на звонок, но несколько мгновений не решался прикоснуться к кнопке. Наконец, он резко нажал указательным пальцем.

Дверь тут же немного приоткрылась, и Мейсон увидел лицо Саманты.

«Боже, – тут же пронеслась мысль, – как она постарела!»

Под глазами женщины были темные круги и, казалось, она вот–вот расплачется. Она смотрела на Мейсона непонимающим взглядом.

Марк Лоуренс открыл массивную дверь пошире и вошел.

И тут Саманта узнала Мейсона. Она коротко вскрикнула и буквально рухнула ему на руки. Мейсон прижал женщину к себе и принялся нежно гладить се по волосам и спине.

– Успокойся, успокойся, Саманта, я тебя прошу, не надо плакать, не надо убиваться.

Но его слова не могли остановить рыданий женщины. Она вздрагивала в его руках и казалось, если бы Мейсон не поддерживал ее, она рухнула бы на пол без чувств.

Марк Лоуренс стоял в нескольких шагах от Мейсона и с укоризной смотрел на него.

Мейсон встретился с ним взглядом и тут же отвернулся.

Наконец, Саманта немного успокоилась.

– Мейсон, ты последний, кто видел Дика, наверное, он что‑то хотел передать, может быть, что‑то сказал? Расскажи, я тебя прошу, расскажи.

– Успокойся, Саманта, он очень любил тебя.

– Но почему? Почему все так? – женщина как‑то сразу обмякла и буквально сползла на пол.

Мейсон опустился рядом с ней на колени, все так же прижимая ее к своей груди.

– Дик был замечательным человеком, Саманта, замечательным, и очень любил тебя и сына.

– Боже, что я потеряла, у меня сейчас ничего нет, Мейсон, ничего, ты понимаешь? Я тоже любила Ричарда, он был для меня всем, – и женщина зарыдала.

А Мейсон продолжал гладить ее по растрепавшимся волосам, по спине.

– Да успокойся ты, Саманта, успокойся.

Но Мейсон понимал – что он ни скажет, какие ни подберет слова, они уже не подействуют на женщину.

– Мейсон, – вдруг сквозь рыдания проговорила женщина, – расскажи, как он погиб, я хочу все знать, до мельчайших подробностей, до мельчайших. Я хочу, чтобы ты передал мне каждое его слово, каждый вздох.

– Саманта, не надо, я думаю, тебе не стоит все это знать и не надо, чтобы я все это рассказывал.

– Нет, я хочу знать, Мейсон, хочу, – и женщина вцепилась руками в плечо мужчины, – говори, не молчи, я тебя прошу, не молчи.

В холл вышла горничная, держа за руку подростка, который тоже плакал.

– Уходите все! Уходите! Уведи его, уведи! – закричала Саманта, едва увидела сына и горничную.

Женщина попыталась оттащить мальчика, но он вырвался из ее рук, подбежал к матери, обнял ее за плечи.

– Мамочка, мамочка, не плачь, я тебя прошу, не плачь!

– Ричард! Ричард! Его больше с нами не будет, ты понимаешь, малыш, что нашего папы не будет? Мы с тобой остались одни, совсем одни. Мейсон, ты не можешь себе представить, как тяжело быть одной вот в этом огромном доме. Здесь все напоминает Ричарда, каждая вещь. В его кабинете осталось все так, как было, даже пиджак висит на кресле, а на столе лежат очки. Я боюсь туда заходить, боюсь, что увижу что‑нибудь ужасное, какое‑нибудь страшное видение.

– Саманта, успокойся, Дика нет, мне тоже больно, я тоже потерял очень близкого человека.

– Нет, Мейсон, ты не можешь меня понять, ведь я была ему женой, мы были вместе очень долго, очень долго, Мейсон. А сейчас мне кажется, что все пролетело в одно мгновение – и сейчас я совершенно старая женщина, старая и измученная. Мне не хочется жить, Мейсон, ты понимаешь, мне не хочется жить!

– Саманта, ты должна жить, ведь у вас есть сын, ведь у вас есть ребенок, ты должна жить для него. Ричард осудил бы тебя за такие слова, ему бы это не понравилось.

– Ты думаешь, ему бы это не понравилось, Мейсон?

– Да, я уверен.

– Ну тогда я попытаюсь успокоиться.

Мейсон и сам не понимал, как он нашел слова, сказанные Саманте.

Женщина перестала плакать, она принялась носовым платком вытирать мокрое от слез лицо. Плечи ее все еще продолжали вздрагивать, она отводила взгляд в сторону. Но губы все равно не слушались ее и некрасиво кривились.

«Она ужасно постарела, ужасно, а ведь совсем недавно она выглядела такой молодой, такой молодой, такой беззаботной и счастливой. Надо же, как быстро человек меняется до неузнаваемости. Это уже не та Саманта, которую я знал, не та Саманта, которая была счастлива. Сейчас это несчастная женщина, и я должен сделать все, чтобы ей помочь, все».

Марк Лоуренс переминался с ноги на ногу, стоя у большой мраморной вазы. Его глаза быстро моргали за стеклами очков, а на лице то появлялась горестная гримаса, то вдруг пробегала немного злорадная улыбка.

– Саманта, мистер Кэпвелл мне все рассказал о смерти Ричарда, и я думаю, он прав.

– В чем он прав? – спросила женщина.

– Он прав в том, что тебе лучше об этом ничего не знать.

– Но так мне еще страшнее, так все еще ужаснее и кошмарнее.

– Нет, Саманта, так тебе будет легче, – твердо произнес Мейсон, положив руки на плечи женщины. – Он просил, чтобы я передал тебе, что он любит тебя и сына. Это были его последние слова, больше он ничего не успел сказать.

– Спасибо тебе, Мейсон, – и женщина вновь припала к его груди и заплакала, но это были уже не рыдания, это были тихие слезы.

И вдруг Саманта отстранилась от Мейсона и отошла на несколько шагов в сторону. Она подняла голову и посмотрела на Мейсона так, что у него вдоль позвоночника пробежал холодок. Он даже не понял, что же произошло, но потом догадался.

А Саманта прижала ладони к лицу и спокойно произнесла:

– Мейсон, но ведь ты жив, а Ричарда нет. Если он просил передать, что любит меня и сына, значит он знал, что погибнет, а ты останешься в живых.

– Знаешь, Саманта, – Мейсон подошел к женщине, хотел обнять ее, но она нервно вырвалась из его рук, – я не виноват, что остался жив, не виноват, это не моя заслуга и не моя вина, просто так получилось.

– Почему я осталась одна? – закричала Саманта и рухнула на диван.

Марк Лоуренс схватил стакан с водой и попытался напоить Саманту, а ребенок испуганно закричал и побежал звать горничную.

Мейсон присел на диван рядом с содрогающейся от рыданий Самантой. Он положил ей руку на голову и чувствовал, как женщина постепенно успокаивается, как затихают рыдания.

– Если, Саманта, думаешь, что мне легко, то ошибаешься.

– Извини меня, Мейсон, я не хотела, – тихо произнесла женщина.

– Мне, может быть, даже хуже, чем тебе, – задумчиво произнес Мейсон, – думаешь, я не хотел бы сейчас очутиться на месте Дика? Я даже завидую ему, ведь он умер счастливым, он умер, зная, что ты любишь его, что сын его любит.

Мейсон замолчал. Саманта совсем затихла под его рукой и Мейсон, даже испугавшись, наклонился над ней, чтобы услышать, дышит она или нет.

– Дик погиб, – произнесла Саманта.

– Да, погиб, – тут же поправился Мейсон, поймав себя на том, что ранее сказал «умер». – А меня некому любить, – задумчиво проговорил он, проводя рукой по шелковистым растрепанным волосам Саманты. – Я не просил Дика передать, что кого‑нибудь люблю только потому, Саманта, что некому было бы передать, если бы Дик спасся.

– Мейсон, – всхлипнула женщина.

– Я сделаю для тебя все, Саманта, все, что в моих силах.

Мистер Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона. И хотя отношение того к этому низкорослому мужчине абсолютно не изменилось, он согласно кивнул головой и уже повторил, на этот раз обращаясь уже к мистеру Лоуренсу.

– Да, я сделаю все, что могу.

Перед тем, как покинуть дом Ричарда Гордона, Мейсон подошел к его сыну, опустился перед ним на колени, обнял его и зашептал на ухо.

– Малыш, я хочу тебе сказать, что твой отец тебя очень любил, и он мечтал, что ты станешь настоящим человеком, что ты будешь достоин его. Пообещай мне.

– Да, да, я буду хорошим мальчиком, – сказал ребенок.

– Ну, вот и славно, – Мейсон пригладил его волосы, вытер кончиками пальцев слезы на глазах ребенка и направился к двери.

Марк Лоуренс заспешил за Мейсоном.

– Мистер Кэпвелл, я могу вас подвезти, куда вам надо?

– Мне никуда не надо.

– Как это? – изумился Марк Лоуренс, – вы прилетели в Нью–Йорк только для того, чтобы увидеться с вдовой?

– Не только для этого, – ответил Мейсон, развернулся и медленно зашагал по улице.

Марк Лоуренс еще несколько мгновений стоял возле своей машины, следя за тем, как медленно Мейсон отдаляется от него.

На углу Мейсон остановился. Он поднял руку и подозвал к себе Лоуренса. Тот заспешил к нему.

– Мистер Лоуренс, – абсолютно спокойно и буднично произнес Мейсон, – давайте решим все деловые вопросы. Я обещал Саманте, что сделаю все, что будет в моих силах.

– Конечно, – обрадовался мистер Лоуренс, – садитесь, мы поедем в контору, а потом в страховую кампанию, – мистер Лоуренс и сам не верил своей удаче, он‑то уже абсолютно отчаялся получить от Мейсона помощь и уже прикидывал в уме, как ему придется действовать на свой страх и риск.

Мейсон сидел, казалось, безучастный ко всему.

– Я скажу, мистер Лоуренс, все, что вы мне посоветуете, ведь я понял, вы желаете Саманте и ее сыну только добра.

– Да–да, вы правильно меня поняли.

И в этот момент отношение Мейсона к этому не очень‑то приятному человеку изменилось.

Он понял, почему с ним работал Ричард Гордон. Ведь в сущности, Лоуренс был очень толковым помощником, педантичным и честным. Именно честность в первый момент и отталкивала от него людей. Ведь не всегда принято говорить то, что думаешь, обычно все прикрываются лживыми фразами, а Марк Лоуренс сразу же говорил правду и по делу.

Это уже потом, в процессе ведения дел он начинал заниматься схоластикой и казуистикой, хитрил, искал обходные маневры, но не потому, что сам был нечестен, а потому, что нечестны были люди, окружавшие его и потому, что этого требовали интересы дела.

– Я теперь понял вас, мистер Лоуренс, – убежденно произнес Мейсон, – вас всегда интересует результат, правдивость и достоверность результата, поэтому ради нас, ради памяти Ричарда Гордона я готов солгать. Тем более, что уверен, я поступлю таким образом честно, а если бы я сказал правду, это была бы ложь по отношению к памяти Дика.

Марк Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона.

Тот первый подал ему руку и ощутил крепкое рукопожатие коротких пальцев помощника Ричарда Гордона.

Уже смеркалось, когда со всеми бумагами было покончено, у Мейсона лежал билет на обратный рейс. Он должен был вылетать утром.

И тут, внезапно оставшись перед крыльцом отеля, Мейсон растерялся: ему решительно нечего было делать. Идти сейчас к Саманте не было смысла, ведь что еще он мог сказать ей кроме того, что уже было сказано, что еще он мог услышать кроме того, что уже услышал.

И поэтому он бесцельно побрел по улице.

Сверкали огни рекламы, искрились неоном витрины, все вокруг желтым светом заливали фонари. Тротуар казался блестящим и натертым паркетом – столько миллионов ног полировали его каждый день.