Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 339 страниц)

– Моему молчанию есть причины, – заметил демон. – И я мог бы объяснить вам, какие именно – разумеется, не вдаваясь в подробности.

– Не трудись объяснять, – сказал Николай. – Более в твоих услугах я не нуждаюсь.

Если он ожидал, что мнимый беспризорник начнет протестовать или оправдываться, то ошибся.

– Как вам будет угодно, милорд. – Азот церемонно поклонился, но его маргинальный облик превратил поклон в издевательский гротеск – по крайней мере, для Скрябина. – Смею лишь вам напомнить: когда бы вам ни понадобилась моя помощь, вам достаточно произнести троекратно мое имя, и я тотчас окажусь подле вас.

Однако Николай, не слушая его более, повернулся к нему спиной и зашагал вдоль перрона туда, где мерцал огнями корпус вокзала.

Какое‑то время Азот глядел юноше вслед. Но прошла минута, другая, и демон, который с самого начала казался большинству граждан просто густой тенью, растаял: растворился в едком вокзальном воздухе.

4

Почти полтора месяца спустя, воскресным вечером 7 сентября, товарищ Сталин принимал на Ближней даче гостью. Он сидел в столовой, где по ночам обычно ужинали приглашенные члены Политбюро, а через стол от него устроилась на невысоком стуле поразительной красоты женщина. На стенах висели портреты здешних посетителей: Хозяин любил усаживать каждого под его собственным изображением. Красавица восседала под портретом председателя СНК Молотова В. М.

Как попала она сюда, не знал даже сам Вождь. Дама загодя известила его, что прибудет такого‑то числа в такое‑то время, и – когда Хозяин вошел в столовую, она была уже здесь. Не могло быть и речи о том, что она подкупила кого‑то из подчиненных Власика и ее тайно провели сюда. Никто, кроме самого Сталина, о ее приходе просто не знал. Впрочем, она всегда появлялась именно таким образом, так что ее нынешний визит не был чем‑то особенным.

Красавице было на вид не больше двадцати лет; ее длинные черные волосы были уложены в замысловатую прическу, а лицо казалось совершенным, словно у Мадонны кисти Боттичелли. По‑русски она говорила без малейшего акцента, но кое‑что выдавало в ней иностранку (англичанку, по всей видимости): очень уж хорошо модулированный голос – идеальное контральто леди из высшего общества. То была Ванесса Хантингтон.

– Эрика Хильшер вернулась в Германию, – сообщила она. – И в своем докладе, составленном для «Анненербе», указала то, что велели ее британские друзья: что проект «Ярополк» по могуществу равен ВКП(б), и что в сферу его интересов входят не только эзотерика и пси‑фактор, но также история религии, славянский фольклор, ландшафтный символизм, древние языки и народная медицина.

– Это некоторое преувеличение, вы не находите? – поинтересовался Сталин; по выражению его глаз, по легкому наклону головы видно было, что он очень доволен.

– Если бы это было некоторым преувеличением, – сказала Ванесса, – то в МИ‑6 не стали бы рисковать ценнейшим агентом – госпожой Хильшер – только ради того, чтобы специалисты «Аненербе» поверили в достоверность этой информации. Задачей Хильшер было так близко подойти к тайнам «Ярополка», чтобы у немцев не возникло ни малейших сомнений в том, что всё это – чистая правда.

– Для чего же это понадобилось британской разведке?

– Ответ очевиден: чтобы немцы сконцентрировали усилия на бесперспективных с военной точки зрения исследованиях. И чтобы они потратили на них миллионы марок, в то время как в Англии и Америке будут развивать проекты, основанные на теориях лорда Резерфорда. Недаром господин фон Фок, отец Эрики Хильшер, трудился в Германии целых пятнадцать лет, создавая «Анненербе».

– Так может, и нам стоит свернуть деятельность в рамках «Ярополка» – чтобы не тратить зря деньги? – вопросил Сталин.

Ванесса некоторое время смотрела на него – словно обдумывая что‑то, потом сказала:

– Боюсь, всё не так просто. Здесь, в России, вам придется не только заниматься метафизикой, но и самим создавать новейшее оружие. Без этого не обойтись – если, конечно, Советский Союз не намерен перейти в небытие в 1953 году.

Очевидно, товарищ Сталин прекрасно понял, что она имела в виду. Он проговорил:

– Вы, леди Хантингтон, почти слово в слово повторяете то, что мне сказал не так давно один молодой человек – Николай Скрябин. – А затем без всякой паузы поинтересовался: – Какова была его роль в операции Хильшер?

– Его роль состояла в том, чтобы пребывать в неведении о своей роли. – Ванесса слегка улыбнулась. – Он всего лишь совершал те поступки, какие, по моим представлениям, должен был совершить. Иногда он делал больше, чем я рассчитывала, но ни разу не сделал меньше.

– Он ведь, как я понимаю, ваш родственник?

– Да, близкий родственник.

Если Хозяин ждал чего‑то еще: дополнений и разъяснений – то их не последовало. И ему пришлось продолжать самому.

– Что касается создания оружия, – сказал он, – то, может быть, стоит использовать те папиросы, который раздобыл Скрябин? Попробовать с их помощью закрыть кладязь? – Об их истинных свойствах «Беломорканала» Сталин всё узнал и без Коли.

– Боже вас упаси. – Ванесса разом помрачнела. – Это всё равно, что тушить огонь бензином. Полагаю, карлик потому и оставил эти так называемые папиросы здесь, что рассчитывал: с их помощью мы сотворим какую‑нибудь непоправимую глупость. Даже Николай – и тот едва не погиб из‑за них. И это с его‑то талантом ви́дения!..

– Кстати, – словно спохватившись, произнес Хозяин, – я кое‑что хочу показать вам. Идемте со мной.

Вдвоем с Ванессой они вышли в длинный коридор Кунцевской дачи и двинулись в сторону небольшого кинозала.

5

На коленях у Ванессы лежала раскрытая папка, а в ней – несколько машинописных страниц, схваченных скрепкой. Свет в кинозале был погашен, но откуда‑то сбоку падал один‑единственный направленный луч: не слишком яркий, но достаточный для того, чтобы читать.

– Тридцатого июля, – сказал товарищ Сталин, – закончилась практика Николая Скрябина в НКВД СССР. Но мы не выпустили молодого человека из поля зрения. Я предлагаю вам посмотреть занятный фильм. Он был снят пятнадцатого августа в вестибюле Морозовской детской больницы. А затем наши специалисты прочли по губам, о чем Скрябин говорил с новым главой «Ярополка». Распечатка этого разговора лежит перед вами.

И тотчас – хоть Вождь не подавал никому никаких знаков – затрещал киноаппарат, и начался показ.

Некоторое время на экране ничего не происходило. Камера фиксировала лишь больничный вестибюль да пожилую женщину в белом халате, сидящую за столиком регистратора. Потом пошло движение: камера стала снимать высокого юношу – черноволосого, в белой рубашке, с увесистым бумажным свертком в руках. Он вошел в дверь, которую зрители видеть не могли, и поначалу находился к камере спиной. Но прятать свое лицо он явно был не намерен. Медленно он повернул голову и посмотрел точно туда, где располагался объектив – хотя знать о нем, конечно же, не мог.

Ванесса чуть заметно улыбнулась, и точная копия этой улыбки на миг возникла на лице молодого человека. Он сказал что‑то регистраторше, и Ванесса глянула на листок в папке. Там значилось: «Сегодня должны выписать мою родственницу. Можно мне подождать ее здесь?»

– А как ее фамилия? – спросила женщина за столом.

– Коровина. Таня Коровина.

Регистраторша сверилась с какими‑то своими записями, кивнула:

– Да, всё правильно. Посидите пока.

И Скрябин уселся на клеенчатый стульчик в коридоре, а сверток свой положил на колени.

Однако раньше, чего появилась Колина мнимая родственница, в вестибюль вошел еще один посетитель. Был он в штатском и выглядел бы вполне добродушно, когда б ни его взгляд: холодный и неприятный, будто кусок льда за пазухой. Но взгляда этого камера не зафиксировала: чекист находился к ней спиной.

– Здравствуйте, Глеб Иванович, – вставая, обратился к нему Николай.

У Бокия слегка перекосилось лицо, но вновь это не было запечатлено на пленке. Равно как не оказалось в распечатке тех слов, которые сказал Коле новый глава «Ярополка». Говорил он минуты две или три, не менее, а перед этим сделал какой‑то знак пожилой регистраторше, и та с удивительным проворством вскочила из‑за стола и ринулась прочь – оставляя этих двоих наедине.

Пока Бокий разглагольствовал, Скрябин помалкивал, и только прежняя улыбка появлялась время от времени на его губах. А когда чекист умолк, Николай положил свой сверток на регистраторский столик и развернул бумагу.

Глеба Ивановича как‑то качнуло, и он склонился вперед, чуть не ткнувшись носом в удивительно красивую резную шкатулку, которая теперь стояла перед ним.

– Она когда‑то принадлежала, – четко артикулируя, произнес Скрябин, – тибетскому правителю Лхатхотхори Ньянцэну. Полагаю, вам знакомо это имя?

И встал так, чтобы быть к объективу спиной. Поэтому некоторое время было неизвестно, о чем он говорил с Бокием – который в середине этого разговора взял шкатулку в руки и откинул крышку. В этот момент он оказался в полупрофиль к камере, так что его последняя фраза стала доступной для расшифровки.

– Хорошо, – сказал чекист, – будем считать, что это компенсация.

Скрябин что‑то еще произнес – по‑прежнему стоя к камере спиной, – и покинул больничный вестибюль: вышел на улицу. Из поля зрения объектива удалился также и Бокий – только направился он куда‑то вглубь больничного здания. И с собой Глеб Иванович уносил резную тибетскую шкатулку, из которой Коля, конечно же, загодя вытащил мешочки с бабушкиными порошками и травами.

На этом месте пленка закончилась: по экрану пошли крестообразные помехи, а затем он и вовсе померк. В кинозале загорелся свет, и Сталин спросил:

– Шкатулка, которую принес Николай Скрябин, – ценная вещь?

– Семейная реликвия. – Уголки губ Ванессы слегка дернулись, когда она произнесла это.

«Пустышка, – понял Хозяин. – Скрябин обвел Бокия вокруг пальца». Отчего‑то при этой мысли на его лице промелькнуло удовлетворение.

– Но нам пора обсудить главное, – заговорила между тем Ванесса. – Некоторое время спустя я должна буду легально покинуть СССР – так, чтобы об этом узнали те, кто хочет узнать.

– Вы беспрепятственно пересечете советскую границу, – заверил ее Сталин. – Какое имя будет указано в ваших документах?

– Ванесса Хантингтон, разумеется.

Брови Хозяина поползли вверх, и брюнетка соблаговолила пояснить:

– Традиции той организации, которую я представляю, не позволяют менять имена.

– Что же это за организация такая? – спросил Сталин. – Вы ведь так ни разу ее и не назвали.

Даже Ванесса не могла понять: играет с ней Хозяин или действительно не знает, от имени кого она предоставляет ему информацию? Секунды две или три красавица помолчала, потом привычно улыбнулась:

– Истинное ее название я пока упоминать не вправе. Но, впрочем, – она увидела промелькнувшее на лице Сталина недовольство и в знак извинения чуть приподняла раскрытую ладонь, – вы его, конечно же, узнаете – когда придет время, в 1953 году.

Сталин усмехнулся – одними губами:

– До этого времени я могу и не дожить.

– О, нет, что вы! – Голос Ванессы был мелодически безупречен. – Вы доживете, на этот счет можете быть спокойны.

6

Ни товарищ Сталин, ни Ванесса Хантингтон не смогли увидеть того, как возле Морозовской детской больницы остановился легковой автомобиль с изображением шахматных клеток на дверце – редкое в те годы такси. Николай Скрябин и его крестница, стоявшие на ступеньках крыльца, заметили его одновременно.

– Ну вот, за тобой и приехали! – сказал Коля, обращаясь к бледной худенькой девочке, которая была одета в застиранное больничное платьице, зато в руках сжимала новенького плюшевого медведя: огромного, почти в две трети ее собственного роста. Николай приобрел его в правительственном спецраспределителе.

Таня Коровина не двинулась с места, только подняла глаза на Скрябина.

– Кто приехал? – спросила она. – Тот дядя?

– Нет, – Коля покачала головой, – тот дядя уже ни за кем не приедет.

Между тем дверца такси открылась, и Миша Кедров, первым выбравшийся наружу, пошел, прихрамывая, к противоположной дверце и помог выйти женщине лет пятидесяти пяти.

– Бабушка! – закричала Таня.

И женщина побежала к ступенькам больницы, выронив сумочку и позабыв даже поблагодарить странного юношу, который утром заявился к ней и сказал, что ее внучка якобы жива; до самого этого момента она не верила ему.

Таня тоже ринулась было бежать, но потом приостановилась, обернулась к Коле:

– Спасибо тебе за мишку, – сказала она, а потом, чуть помедлив, добавила: – Я помню тебя. Ты был там.

Коля только молча кивнул; что там – это возле троллейбусного круга в поселке Сокол, он понял и так.

Пятью минутами позже Таня Коровина и ее бабушка на том же такси уехали домой. Пожилая женщина по двадцать раз расцеловала и Мишу, и Николая, а внучку свою как подхватила на руки, так больше и не выпускала. Когда они уходили вот так: Таня – с медведем – на руках у бабушки, девочка повернулась к Скрябину, помахала ему на прощанье рукой.

Коля улыбнулся, взмахнул рукой в ответ. И почти полминуты после этого он даже не вспоминал об Анне.

– И что же мы будем делать дальше? – спросил Миша – позже, когда они шли к не очень близкой станции метро «Крымская площадь», которая еще не стала «Парком культуры».

Купив по дороге мороженое, друзья на ходу ели его. Вышагивали они медленно: Мишина нога всё еще побаливала.

– Пока – ничего, – сказал Коля. – До сентября мы свободны.

– А потом?

– Потом нас ждут вечерние курсы ГУГБ НКВД. Бокий сказал мне сегодня, когда мы с ним беседовали, что нас с тобой обоих туда уже зачислили. Будем посещать их после занятий в университете.

Миша не особенно удивился, только покачал головой и спросил невесело:

– А что нас ждет после этих курсов? Проект «Ярополк»? Я, конечно, понимаю, что тебя не спрашивали и отказаться ты не мог, но… Как‑то всё это не радует…

– Меня не спрашивали, – подтвердил Коля. – Но видишь ли, в чем дело… Если бы меня спросили, я бы согласился.

– Что? Что? – Миша чуть не выронил мороженое. – Я думал, ты ненавидишь этот проект, хочешь навредить ему, как можно больше!..

– Вредить ему я не могу, – сказал Скрябин. – «Ярополк» нужен – не мне: всем. Помнишь, я говорил тебе о письме великого князя Николая Михайловича?

– Помню, конечно. Только ты так и не дал мне его прочесть, – укорил друга Кедров. – А теперь я его уже никогда не прочту: ты отдал его товарищу Сталину.

– Это не проблема. – Коля указал Михаилу на стоявшую в тени скамейку, и они уселись на нее; Миша тотчас вытянул раненую ногу. – Я помню это письмо наизусть. Слушай…

[1] Military Intelligence.

[2] Secret Intelligence Service.

Вместо эпилога. Последняя страница из дневника великого князя Николая Михайловича

15 (28) января 1919 г.

Сегодня день моей казни. Никто прямо не говорил мне об этом, но я знаю. Кажется, даже мой кот Вальмон это знает. И теперь мне предстоит самое трудное: воззвать к незнакомцу, который, быть может, даже имени моего никогда не слышал.

Почти тридцать лет назад мною и небольшим кругом моих соратников овладела идея: восстановить славянское язычество. Нам казалось тогда, что только оно, с его тысячелетней историей, способно вернуть величие нашему Отечеству. Мы – я и еще два человека – учредили проект под названием «Ярополк» и финансировали проведение экспериментов, необходимых для подпитки языческих эгрегоров – полей энергии, конденсаторов могущества, расположенных в Тонком мире. Увы, при одном из испытаний случилась катастрофа: была нарушена граница между мирами – Нашим и Той стороной. Потусторонние сущности, коим даже названия нет (я решил называть их словом инициаторы), хлынули сюда.

Это произошло почти шестнадцать лет тому назад, в июне 1903 года, и с тех самых пор инициаторы занимаются здесь, в Нашем мире, вербовкой пособников для себя. Впрочем, слово «вербовка» я употребил в фигуральном смысле. Инициаторы выбирают детей, чья воля еще слаба, или тех, кто отпал от своей исконной Церкви, и овладевают их душами. Существ, которыми эти несчастные становятся, прежде именовали в народе словом двоедушники, подразумевая, что у них наряду с человеческой душой возникает душа демоническая. Такие люди начинают творить Зло, даже не отдавая себе в этом отчета.

Цель враждебных нам сущностей Той стороны – та же, что и во все времена: поквитаться с человеческим родом за то, что Бог предпочел им нас, людей. Наступление Армагеддона – вот чего они всегда желали. Но теперь они близки к своей цели как никогда ранее.

Я сумел узнать: им требуется пятьдесят лет, чтобы инициировать Конец Света. Но прежде этого каждый Год Змеи (по терминологии Восточного календаря, в котором принят двенадцатилетний цикл) будет совершаться очередной виток приготовлений . Два витка уже прошли: сперва, в 1905‑м, произошел подрыв веры народа в Самодержавие, а затем – в 1917‑м – полный крах Российской Империи. Однако это – только начало. В 1929 году будет уничтожено русское крестьянство – те, на ком держалась Святая Русь. В 1941 году Россия вступит в войну, ужасней которой в истории еще не было. А в последний Год Змеи – 1953‑й – начнется всемирная битва, в которой человечество погибнет.

А теперь – о главном. Мне сказали, что приготовления остановить невозможно, но я в это не верю. Процесс был запущен человеком, и, стало быть, человек может обратить его вспять. Для этого необходимо восстановить границу, отделяющую людей от Врага, и не дать двоедушникам утвердиться в Нашем мире. Беда лишь в том, что мне неизвестно, как это сделать. Но, может быть, Вы – именно Вы – сумеете это узнать и найдете людей, которые помогут Вам.

Об одном только хочу Вас предупредить. Мне удалось выяснить, что в Европе уже много веков существует тайная организация, ставящая задачей своей противодействие наступлению Армагеддона. Никто не может по своей воле снестись с нею; ее агенты сами выходят на тех, кто представляет для них интерес. Ваш покорный слуга в число таковых не вошел, и, вероятно, это уберегло меня от нового греха. Ходят слухи, что методы, которые организация эта применяет в борьбе со Злом, ничуть не лучше самого Зла. Я бы, пожалуй, рискнул своей душой, стал бы сотрудничать с этими людьми. Но если они свяжутся с Вами, то Вы никогда, никогда, никогда не должны делать того, чему будет противиться Ваша душа!

Пусть Бог спасет Вас и сохранит!

Вел. кн. Николай Михайлович Романов.

Петропавловская крепость.

Алла Белолипецкая
Командировка в обитель нежити

Эпиграф

Ведьма – колдунья, чародейка, спознавшаяся, по суеверью народа, с нечистою силою. По поверью, есть ведьмы ученые и прирожденные; ученая ведьма хуже прирожденной.

В.И.Даль. Толковый словарь живого великорусского языка.

Навы – древние мифические существа, насылавшие смерть; кроме того, слово навь означает мертвеца.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

Пролог

Ноябрь 1920 года

1

Только два человека доподлинно знали, кто поджег храм Святой Параскевы Пятницы в канун престольного праздника: в ночь на 28 октября 1920 года по православному календарю, а по новому стилю – на 10 ноября. Эта деревянная церковка простояла на высоком берегу Оки почти три века: её возвели в начале 1650-х годов, незадолго до никонианской богослужебной реформы. И благодаря храму близлежащее село тоже стало зваться Пятницким, хотя древностью своей оно на столетия этот храм превосходило. Поселение, имя которому было – Макошино, возникло в здешних местах еще в середине XII века. Основанное через полтораста лет после Крещения Руси, оно, тем не менее, прозывалось в честь славянской богини Макоши: распорядительницы счастливого жребия, покровительницы прядения, ткачества и ворожбы. Ибо с незапамятных времен в окрестных сосновых лесах прятались и поддерживались кем-то в сохранности каменные алтари этой богини. Их так и не смогли уничтожить все до единого – ни по приказанию князя Владимира, ни по распоряжению патриарха Никона, ни даже по ретивому усердию большевиков.

И вышло так, что языческие капища в окрестностях села к концу 1920 года уцелели, а приходская Пятницкая церковь – погибла в огне.

В тот год девятое ноября по новому стилю выдалось вьюжистым. Поземка начала заметать еще с полудня, ледяной ветер пробирался даже под овчинные тулупы, так что после захода солнца сельчане почти все попрятались по домам – залегли на прогретые печные полати. И прогуляться поздним вечером по селу вздумали только двое: высокая худощавая женщина, по самые глаза обмотавшаяся платком, и коренастый мужчина в черной тужурке, похожей на матросский бушлат, и в мохнатой шапке-ушанке.

Шли они к опушке соснового бора: в сторону храма и погоста. Причем только мужчина знал, что их двое. Женщина шла, не оборачиваясь и явно не ведая о том, что кто-то следует за ней. Вот – поземка зацепила край её юбки, задрала его к худым коленям сельчанки, и та приостановилась, чтобы одернуть подол. Однако своего преследователя – метнувшегося к забору одного из близлежащих домов – не углядела. Вот – мужчина наступил в темноте на стеклянистый ледок замерзшей лужи, громко хрустнувший под его сапогом, но – сельчанка, укутанная в платок, вновь ничего не заметила.

Единственная в селе улица закончилась, и впереди замаячил силуэт старинной деревянной церкви, стоявшей почти у самой воды. Лишь речной крутогор да несколько саженей песчаного берега отделяло Пятницкий храм от холодной, готовящейся к ледоставу Оки.

Возле самой околицы женщина чуть задержалась и огляделась-таки по сторонам – но не так, как оглядывается человек, чего-то опасающийся. Она словно бы высматривала во вьюжной ночи только ей ведомые знаки. И во время этой заминки мужчина – повалившийся наземь в неглубокий снег – успел изрядно замерзнуть и помянуть недобрым словом рано подступившую зиму.

Но вот одинокая путница вышла за околицу и зашагала дальше – быстро, но без видимой спешки. И мужчина решил больше не таиться: встал с земли и припустил за ней. Возле самой ограды погоста он её нагнал, окликнул, и женщина застыла на месте, резко и в раздражении, как отвлеченная от охоты кошка.

– Ты куда это собралась? – Преследователь хотел схватить её за плечи, но она – увертливостью снова напомнив кошку – от его рук уклонилась и ни слова в ответ не произнесла.

И тут же метель закружилась как-то особенно яростно, бросила целую пригоршню снега в лицо мужчины. Тот невольно зажмурил глаза, а когда снова открыл их – путница уже находилась от него на приличном отдалении: ловко переступая через могилы, она шла по сельскому кладбищу.

– Стой! – крикнул он ей; но та лишь ускорила шаг.

Мужчина выругался, перескочил через невысокую кладбищенскую оградку и кинулся вдогонку.

А его односельчанка уже подошла к бревенчатым стенам Пятницкой церкви, которая имела в основании форму круга, и стала огибать её против часовой стрелки, чем-то присыпая основание стен. Мужчина в ушанке побежал еще быстрее, но запнулся о скамеечку подле одной из могил и упал, пропахав носом присыпанный снегом могильный холмик. С головы его слетела шапка-ушанка из волчьего меха, и он потратил с полминуты, пока нашаривал её в темноте и снова нахлобучивал.

Женщина тем временем обошла заметаемый снегом храм до половины – так что скрылась из виду. И её преследователь, ринувшийся обегать бревенчатые строение с противоположной стороны, с ходу на неё налетел. Был он гораздо крепче её телосложеньем и намного тяжелей, так что легко повалил негодяйку наземь – и придавил всем своим весом. Та стала извиваться под ним, стараясь высвободиться, но – по-прежнему не издавала ни звука. Она не походила сама на себя: её глядевшие из-под платка карие глаза словно бы подернулись черной болотистой пленкой; брови сделались гуще и чернее, а полоска лба над ними казалась вблизи изжелта-бледной, как восковая свеча. Примерно такого же цвета был и порошок с мерзким запахом, который сыпался из сжатого правого кулака женщины: им она молотила своего преследователя, целя в лицо.

– Да что ж ты творишь, дура! – закричал мужчина. – Опомнись!..

Но тут чернобровая крестьянка вывернулась-таки из-под него, вскочила на ноги – и уже в следующий миг мужик в ушанке обнаружил, что лежит он не у церковной стены, а посреди погоста, где невесть как очутился. А его односельчанка – почти родственница! –которую он битый час выслеживал, бежит себе вокруг церкви дальше. И на бегу с уст её срываются – отрывисто, как собачий лай, – какие-то неразборчивые, сумбурные, вывихнутые слова.

Мужчина хотел крикнуть ей ещё что-то – но голос отказал ему: внезапно он понял, что сейчас произойдет. И, когда стены храма по всей окружности вспыхнули ярким голубоватым огнем, он даже не удивился. Равно как не удивила его едкая вонь горящей серы, распространившаяся вокруг.

Кое-как он поднялся и вприскочку побежал к выходу с кладбища – к пожарной рынде, висевшей возле кладбищенских ворот. И принялся гулко ударять в неё, будя односельчан.

Пожалуй, они могли бы погасить огонь: Ока-то была рядом и ещё не замерзла. Но всё вышло иначе.

Когда жители села добежали до погоста, привлеченные заполошным звоном рынды, поджигательница каким-то образом оказалась в их первых рядах. И стоило только людям с ведрами и баграми ринуться к пылающему храму, как случился провал. Вокруг Пятницкой церкви, очертив почти идеально правильную окружность, в один миг просело вдруг множество могил. Обнажились, как гнилые зубы, фрагменты почерневших гробов и скелеты в истлевших саванах. И взметнулось в морозный воздух облако могильного праха, такое густое, что все пожарные на время будто ослепли.

Было удивительно, что в образовавшийся ров провалились только два человека. Один упал грудью на стоявший торчком обломок чьей-то берцовой кости, и сельчане услыхали только последний – даже не вздох, а влажный всхлип несчастного. Второму повезло больше. Он съехал в ров на спине и крепко приложился затылком об один из повапленных гробов, однако даже сознания не потерял – тотчас принялся громко звать на помощь и отплевываться от забившей ему рот гробовой гнили.

Только когда гнилостное облако немного осело, добровольные пожарные смогли поднять наверх и раненого, и погибшего. Причем кольцевой ров, образовавшийся вокруг церкви, оказался столь широким и глубоким, что перебраться через него можно было лишь по очень длинным доскам.

Жители Пятницкого сыскали пригодные доски и притащили их на погост, но к этому времени от деревянной церкви остались одни руины. Неестественно жаркий огонь сокрушил и истоптал храм: смял его крышу и стены, поглотил алтарь и царские врата, зачернил и стер лики святых на старинных иконах.

2

Начало ноября 1920 года выдалось на удивление морозным и в тысяче верст к югу от Макошина – в Севастополе, последнем оплоте Белой гвардии в Крыму. Лишь 12-го числа мороз начал спадать, и к воскресному утру 14-го ноября уже основательно потеплело, а на солнце и вовсе становилось жарко. Но горожане словно бы и не стремились насладиться одним из последних теплых дней уходящей осени. В то воскресенье улицы города были почти пусты, магазины и рестораны не открылись. И лишь возле Графской пристани толпился народ, да подтягивались запоздавшие повозки обозов.

Петр Николаевич Врангель, Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России, тоже находился там, возле пристани. И картина, которая открывалась ему, давала хоть и малое, но упокоение его сердцу.

Два дня назад, ожидая скорого наступления красных, он отдал приказ: сухопутным силам для прикрытия погрузки войск и населения на корабли занять линию укреплений 1855 года – времен Крымской войны. Старые бастионы содержались в полном порядке, однако в Севастополе оставалось так мало боеспособных частей, что при атаке противника они могли только ценой своей полной гибели задержать его. Но – Бог не попустил: наступление Красной армии замедлилось. И сейчас уже было ясно, что эвакуация войск и погрузка на транспортные суда всех гражданских, не желающих оставаться под властью большевиков, пройдет благополучно.

Черного барона – высокого сухопарого человека в черной папахе,бурке и черной черкеске с погонами генерал-лейтенанта – видели и узнавали все. Ему кланялись люди в штатском, взмахивая платками и фуражками; ему отдавали честь военные; кричали «ура» пассажиры на переполненных кораблях, когда Петр Николаевич обходил бухту на катере. И он отвечал всем, кому только мог.

Ему тоже пора было покидать Севастополь. Но он не хотел делать этого, не произнеся последних, прощальных слов. И, когда его катер причалил к берегу, он пошел пешком, сквозь редеющую толпу, к гостинице «Кист» – трехэтажному, с белыми колоннами зданию, выходившему окнами на пристань.

Возле гостиницы, где располагалась оперативная часть штаба Главнокомандующего, еще суетились офицеры, готовя к погрузке последние документы и архивные материалы. А у самого крыльца собралось человек сто из числа горожан, да выстроились в две шеренги юнкера Алексеевского военного училища.

Петр Николаевич взошел на гостиничное крыльцо и замер, вглядываясь в лица тех, кто стоял перед ним – пытаясь навсегда запечатлеть их в своей памяти.

– Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю, – заговорил Врангель, обращаясь к этим людям, многие из которых плакали, не стесняясь. – Мы идем на чужбину, но идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье![1]

Окончание этой речи потонуло в разноголосых прощальных возгласах, благословлениях, горестных вздохах и – как ни поразительно – аплодисментах! Все поняли: это было прощание. Главнокомандующий отдал приказ юнкерам грузиться на корабли. А затем и сам со своими адъютантами медленно пошел от гостиницы к дожидавшемуся его у причала катеру.

Но прежде чем Врангель поднялся на борт, кое-что произошло.

Бледный молодой человек в форме флотского инженера-механика пробрался к барону сквозь толпу, держа за латунную ручку небольшой ящичек из полированного красного дерева – такой, в каких обычно носят морские хронометры.

– Ваше превосходительство! – Молодой человек слегка запыхался от быстрого шага. – Вы забыли вот это!.. – И он подал ящичек барону.

Но тот не протянул за ним руки – пристально поглядел в изможденное лицо инженера-механика, спросил:

– А что же вы сами-то – остаетесь?..

Молодой человек сморщился, как от сильной боли, но потом переборол себя, твердо кивнул:

– Да, ваше превосходительство. У меня в Севастополе мать – она больна и не перенесет морского путешествия. А бросить её я не могу. Так что – я пришел только затем, чтобы проститься и передать вам прибор!.. – Он так и держал свою ношу на весу, не опускал руку.