Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Впрочем, грех ему было жаловаться. Все его деяния давали результат – да ещё какой!

Уморив голодом ту дуреху в подвале Морозовской детской больницы, он сделался нечувствителен к голоду и жажде. Мог теперь несколько дней кряду обходиться без пищи и воды, не ощущая никакого дискомфорта.

Главное же: повесив на Каляевской улице никчемного пропойцу, который наверняка упился бы до белой горячки и без посторонней помощи сунул голову в петлю, сам он обрёл удивительную способность. Вплоть до нынешнего вечера он и не верил до конца, что она у него появилась – не выпадало возможности её призвать. И вот сегодня возле Богородского кладбища ему по-настоящему повезло. Всё совпало: обнаружился компонент, которого не хватало раньше, чтобы беглец сумел подняться в воздух, как подняли когда-то над эшафотом в плохо накинутой петле того фанатика – эсера Каляева. Бомбиста, который в 1905 году подорвал великого князя Сергея Александровича – прямо на территории московского Кремля. Так что потом на этом самом месте установили большой бронзовый крест – в память об убиенном. А также, в некотором роде, и в память о его убийце.

Памятник этот, впрочем, простоял недолго. Уже в 1918 году его сбросили с постамента при личном участии Ленина. Говорили, что вождь пролетариата самолично накинул на крест веревочную петлю – как если бы хотел пародировать казнь Ивана Каляева! А потом в компании с другими членами Совнаркома обрушил крест на кремлёвскую брусчатку. И какова оказалась дальнейшая судьба памятного знака – созданного по проекту самого Виктора Васнецова – было покрыто мраком.

И вот сегодня, пробегая мимо Богородского кладбища, бывший подчиненный Глеба Бокия увидел за оградой высокий крест с полукруглым навершием. И являлся он не какой-то там копией кремлевского – демонтированного большевиками. Откуда-то у беглеца возникла уверенность, что это тот самый, подлинный крест и был: восьмиконечный, с косой нижней перекладиной, с иконами поверху. И крест этот засиял потусторонним светом, стоило только беглецу на него взглянуть. А потом сияние охватило его самого. Охватило и подхватило – повлекло вперёд, к Глебовскому мосту, где силы его должны были бы упятериться.

Так бы оно и случилось – если бы тот выскочка не пальнул в него из пистолета. И не просто пальнул – попал, едва его не погубив.

Но, так или иначе, а теперь он почти закончил главное дело своей жизни. Для его завершения не хватало только последнего, самого важного деяния. Хотя и того, что он уже сделал, вполне доставало, чтобы обрести способности, о которых расстрелянный два года назад Глеб Бокий мог только мечтать. Стать их обладателем он так и не сумел. Зато кое в чем продолжал помогать бывшему адепту своей секты и после собственной смерти. Беглец даже усмехнулся про себя, подумав, до какой степени заблуждались они все: те, кто каждую субботу приезжал в Кучино, чтобы практиковать приближение к природе.

Кое к чему они, однако, и в самом деле приблизились.

4

Доплыв под водой до улицы Колодезной, беглец выбрался из реки, отряхнулся, будто пёс, и двинулся к своей полуторке. Рана в боку всё ещё беспокоила его, однако он ощущал: она начинает затягиваться. Повезло, что пуля прошла навылет. Вытащить её сам он вряд ли сумел бы. Так что пришлось бы, хочешь – не хочешь, искать врача. А потом ещё и обеспечивать его молчание. Да, тело бывшего адепта бокиевской секты приобрело невероятные способности к самоисцелению. И всё же металл в ране мог помешать её заживлению. По крайней мере, пока что дело обстояло так. Хромоногий беглец верил всем сердцем: скоро и это изменится.

Прижимая руку к правому боку, беглец доковылял, никем не замеченный, до грузовичка. И, забравшись в кабину, отжал как мог, промокшую насквозь одежду. Шапку он потерял, пока плыл под водой, будто новый Ихтиандр. А драповое его пальто, и без того – тяжёлое, после купания в Яузе и вовсе сделалось неподъёмным. Да ещё и воняло теперь какой-то химией.

Однако совсем не это выводило беглеца из себя, когда он, сидя в тёмной кабине полуторки, воевал со своими мокрыми тряпками.

Первой вещью, приводившей его в ярость, была непредвиденная хромота, которая у него возникла. Если бы только знать, что он вдруг возьмёт, да и охромеет, когда этот гороховый шут, Антон Топинский, испустит дух!..

Но вторая выводившая его из себя вещь оказалась похуже первой. Из-за неё, этой вещи, он с такой силой стискивал зубы, что ощущал, как хрустит эмаль. А пальцы его сжимались в кулаки так, что ногти пропарывали кожу на ладонях. И, глядя на своё отражение в зеркальце, которое имелось в кабине, он даже в сумерках видел, как вздулись вены у него на шее, и как побагровело, чуть ли не до черноты, его лицо.

Этой второй вещью была жгучая, непереносимая, всепоглощающая ненависть. И объектом её являлся человек, с которым ему уже доводилось встречаться прежде, три с половиной года назад: Николай Скрябин. Выскочка и авантюрист, который в него стрелял, почти догнал его и вынудил прыгнуть в вонючую Яузу: прямо в одежде, с мучительной раной в боку. Скрябин, который палил потом в воду и лишь чудом не ранил его вторично. И вторично вознамерился помешать его планам – снова, будто возвратилось лето 1936 года.

– Ладно. – Беглец увидел в зеркале собственный оскал, и ему стоило неимоверных усилий расслабить челюстные мышцы, сведенные судорогой. – Ладно, Николай Скрябин. У меня осталось ещё одно дело – пятое, самое главное... А потом... Что же, я знаю твой адрес. Так что больше бегать за мной тебе не придётся.

5

Метель, наконец, прекратилась. И Скрябин мог наблюдать, как за окнами кабинета Валентина Сергеевича сгущается фиолетовая ночная мгла. Её разбавляли акварельными мазками желтевшие на площади Дзержинского фонари, да ещё такой же электрической желтизной исходили окна близлежащих зданий. Но помогало это плохо. Николаю казалось: мрак давит на оконные стёкла снаружи, испытывает их прочность, примеривается, как бы пробить двойные рамы насквозь. А потом – затопить помещение за ними, пожрать людей, оказавшихся внутри. Сделать их частью декабрьской ночи, от которой они самонадеянно рассчитывали укрыться.

– Мне нужен список тех, кто посещал дачу Бокия в 1936 году, – проговорил Николай. – Если, конечно, на сей счет в «Ярополке» сохранились данные. – Конечно, он знал, у кого такой список имелся наверняка; но не обращаться же было к нему? – И список обслуживающего персонала бокиевской дачи – тоже. А ещё мне понадобятся личные дела всех мужчин – без ограничений возраста – кто служил в «Ярополке» под началом Бокия в это же время. Тех из них, кто до сих пор остаётся среди живых, я хочу сказать.

Скрябин понятия не имел, откуда у него возникла уверенность: тот, кого он сегодня преследовал, входил в ближний круг бывшего руководителя проекта «Ярополк». Видел ли он этого шустрика прежде – здесь, на Лубянке? Может, и видел. Вот только во время пробежки по черкизовским улицам лица его он так и не разглядел. Так что ни о каком опознании речь не шла. Хотя – а кто ещё мог бы незаметно изъять какие-либо документы из личного дела Антона Топинского, если не его коллеги по «Ярополку»?

– Думается мне, не столь уж много их отыщется – тех, кто среди живых, – заметил Валентин Сергеевич. – После расстрела Бокия численность его бывших подчиненных тоже изрядно уменьшилась.

– Это хорошо, – кивнул Николай, а потом, криво усмехнувшись, прибавил: – Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу такое!..

Валентин Сергеевич поглядел на него вроде как с сочувствием, деликатно покашлял и собрался уже о чём-то спросить – да не успел.

– Нет, постойте! – Скрябин резко мотнул головой. – Я глупость сморозил. Мне нужны дела всех, кто в 1936 году был задействован в проекте «Ярополк». Безотносительно к тому, числятся они живыми или умершими. Главное условие: сейчас, в данный момент, они не должны состоять в проекте.

– Думаете, кто-то из них мог инсценировать собственную смерть? Или?..

Валентин Сергеевич не договорил, но Скрябин и так всё понял, поспешил заверить шефа:

– Нет, нет, я не считаю, что наш беглец – из возвращённых. Он обычный живой человек, хоть и с невероятными способностями.

Тут его внезапно осенила идея, так что Николай ещё разок быстро пролистал папку с личным делом Топинского. И – да: в папке находились не только образцы отпечатков пальцев мнимого Фурфура. Там имелось описание его примет, с указанием роста – 176 сантиметров, и веса – 85 килограммов. Возможно, это помогло бы сузить круг поисков – ведь тому шустрику никто не помогал, когда он сооружал на Глебовской улице каланчу...

Валентин Сергеевич посмотрел на подчинённого испытующе. И Скрябин подумал: сейчас шеф поинтересуется, что за мысль ему пришла? Однако Смышляев задал другой вопрос – явно понял, что его подчиненный карты свои раньше времени раскрывать не пожелает. Уж чего-чего, а проницательности Валентину Сергеевичу точно хватало!

– Кого из сотрудников «Ярополка» вы хотели бы привлечь к расследованию? – спросил он. – Лейтенанта госбезопасности Кедрова, я полагаю? Вы ведь понимаете: с завтрашнего дня это дело полностью перейдёт под нашу юрисдикцию.

– Кедрова – непременно. А также – лейтенанта госбезопасности Давыденко. И ещё... – Скрябин запнулся было, но потом решил: время колебаться и терзаться сомнениями прошло, пора принимать решение, а потому закончил: – И ещё я прошу дозволения привлечь к расследованию Рязанцеву Ларису Владимировну. Пока – неофициально. А в понедельник она напишет заявление с просьбой о переводе её в ГУГБ. Думаю, в Библиотеке Ленина, где она сейчас работает, никаких препятствий к этому не возникнет.

Глава 7. Мастер и теория шабаша

2 декабря 1939 года. Суббота

Подмосковье. Москва

1

Михаил Афанасьевич Булгаков встретил утро второго дня зимы в отдельной палате писательского санатория, расположенного в подмосковной Барвихе. Ему, опальному литератору, удалось попасть сюда лишь стараниями Фадеева, секретаря Союза советских писателей. Это Александр Александрович порадел о том, чтобы Булгакову выдали путёвку в элитный санаторий на целый месяц: с 18 ноября по 18 декабря 1939 года.

И – следовало отдать должное барвихинским докторам: открыв поутру глаза, Михаил Афанасьевич ясно разглядел картину вокруг. Увидел розовый атлас ватного одеяла, заправленного в белоснежный пододеяльник. Увидел никелированную спинку своей кровати. И даже морозный узор на оконном стекле различил довольно чётко. Это следовало считать почти чудом – с учётом того, что ещё в середине сентября он, неудачливый автор запрещённых к постановке пьес, утратил зрение примерно на девять десятых. А сегодня он решил даже не надевать очки с затемнёнными стёклами, что лежали на его прикроватной тумбочке. Не знал, представится ли ещё ему возможность узреть окружающий мир в его натуральных красках.

Михаил Афанасьевич ничуть не заблуждался насчёт своего состояния. Теперешнее улучшение являлось, по всей видимости, последней относительно светлой полосой в его жизни. Светлой – во всех смыслах. То, что чернота слепоты вскоре снова подберётся к нему, было ему совершенно ясно. Даром, что ли, он окончил когда-то медицинский факультет Киевского университета и получил диплом лекаря с отличием? Какая горькая ирония: он сделался тем врачом, который оказался не в силах исцелить себя сам!

Он потянулся было к кнопке электрического звонка, имевшегося рядом с его кроватью: вызвать медбрата, который помог бы ему одеться. Но потом, чуть поколебавшись, руку убрал. Решил: он вполне может ещё полчасика полежать в постели. Куда, собственно, ему спешить? Завтрак принесут позже, прямо в его палату – тогда, когда пациент сам того пожелает. А все медицинские процедуры у него были назначены на послеполуденное время. Так что – он мог позволить себе эту последнюю роскошь: полежать в тёплой неге. Обдумать всё, что с ним произошло. Поместить все воспоминания друг за другом, как филателисты помещают марки в альбом. Определиться с тем, как ему быть дальше.

– Толстовский юбилей – из-за него все несчастья и начались, – прошептал он, сам на себя удивляясь: оказывается, он ещё способен был шутить!

Но – со дня того юбилея всё и вправду покатилось под откос. 9 сентября 1938 года, в тот день, когда по всей стране отмечали 110-летие со дня рождения Льва Николаевича Толстого, на квартиру к Булгакову заявился без предупреждения мхатовский завлит Паша Марков – похожий на застенчивого щенка с печальными глазами. Да ещё и Виталика Виленкина, своего коллегу из литчасти, притащил с собой. Должно быть, не рискнул идти в одиночку к драматургу, который разорвал все отношения с МХАТом и поступил либреттистом в Большой театр. И вот эти двое...

– Эти двое не придумали ничего лучше, как предложить мне написать пьесу о Сталине! Это мне-то!.. Я, по их мнению, был фокусником, у которого в шляпе не кролики, а готовые пьесы!

И тут же мысли Михаила Афанасьевича без всякой паузы перескочили на другой юбилей – тот, совсем скорый, в преддверии коего МХАТ и намеревался поставить его пьесу.

– Два юбилея, не один – вот в чём тут дело, – произнёс он почти в полный голос. – Парный случай!

И он рассмеялся таким смехом, что напугал самого себя.

Но, конечно, первый юбилей – толстовский – тут был не при чём. Да, по большому счёту, и второй – тоже. И даже то, что он, драматург Булгаков, дал слабину, принял предложение Маркова и почти сразу кинулся собирать материалы для будущей пьесы о Вожде – это было ещё полбеды. Подлинная беда состояла в другом: он вернулся туда – в бывший Камергерский переулок, а ныне – проезд Художественного театра.

Он долго медлил с этим, оттягивал момент возвращения, как менестрель оттягивает конец баллады. Уже и 1939 год начался; и пьеса, действие которой разворачивалось в 1902 году, получила название «Батум»; и сам Булгаков отметил 15-го мая своё сорокавосьмилетие. Лишь через месяц после дня рождения, 15-го июня, он переступил через себя: пришёл в Художественный театр, подписал тот трижды проклятый договор на постановку «Батума». А 2-го июля уже читал у себя на квартире готовую пьесу мхатовским артистам. И Николай Хмелев – исполнитель роли Алексея Турбина – наивно возмечтал тогда, что ему позволят сыграть молодого Сталина.

А 27-го июля Булгаков читал «Батум» в бывшем Камергерском переулке – в здании Художественного театра. После этого-то всё и началось. Точнее, не началось: вернулось. То создание явилось, будто кредитор – истребовать с него плату по долговой расписке.

– Двойной юбилей, двойной драматург... – Михаил Афанасьевич не стал больше смеяться: сдержал себя; вместо этого он откинул одеяло и почти без усилий сел на постели.

Он помнил, как окрестил когда-то инфернального кредитора Валя Смышляев: топтун – вот как он его назвал. Смышляев, который был не только актером и режиссером, но также состоял в московской ложе розенкрейцеров, а заодно являлся медиумом и ясновидящим. И, хоть в отношении «топтуна» Валя тогда дал маху, зато он не ошибся в другом: три с половиной года назад выбрал правильного человека, чтобы мнимого филёра разъяснить. Заставить того пойти на понятный – хотя бы на время.

И сейчас Михаил Афанасьевич, как был – в пижаме, встал с кровати, дошёл до шифоньера, стоявшего у противоположной стены, и вытащил из кармана висевшего там пиджака записную книжку. А потом с нею в руках вернулся в постель: телефонный аппарат стоял на его прикроватной тумбочке.

Номер телефона, которым он думал воспользоваться лишь в самом крайнем случае, был записан карандашом на заднем форзаце его записной книжки. Так что его почти не было видно на веленевой бумаге, покрытой желтоватыми и зеленоватыми завитками. И этим номером ещё год назад Михаила Афанасьевича снабдил тот самый молодой человек, с которым он свёл знакомство летом 1936 года.

С минуту Булгаков колебался: а не будет ли лучше, если он позвонит сейчас именно ему – Николаю Скрябину? Но потом, сняв с рычага чёрную эбонитовую трубку, набрал другой номер – секретный, с веленевого форзаца.

2

Скрябин удивлялся тому, как сильно переменилась погода за ночь. Субботний день выдался ясным, но зато весьма морозным: по радио сказали, что температура воздуха в Москве составляла в восемь часов утра минус 15 градусов по Цельсию. Низкое зимнее солнце почти не грело, однако лучи его косыми стрелами проникали сквозь оконный переплет в маленький кабинет Николая на Лубянке. Отражались от стекол в дверцах шкафа, где старший лейтенант госбезопасности хранил книги и артефакты. И освещали, наподобие огней театральной рампы, завалы бумаг у него на столе. Никто, кроме самого хозяина кабинета, в жизни не сумел бы отыскать хоть что-то в этих нагромождениях.

Утром Скрябин решил первым долгом переговорить со своим другом и бывшим однокурсником – Михаилом Кедровым. Тот был единственным человеком, с которым он мог обсуждать дело креста и ключа без обиняков: три с половиной года назад, ещё до того обещания, Николай успел поведать другу обо всём. Так что теперь даже был рад, что Лара обещала присоединиться к ним позже, и сейчас в кабинетике Николая они сидели с Кедровым вдвоём.

Лариса, которая вскоре должна была стать не Рязанцевой, а Скрябиной, пока что продолжала жить в комнате коммунальной квартиры на Моховой, 10, хоть и уложила уже почти все свои вещи в преддверии грядущего переезда к будущему мужу. Николай заехал к ней накануне вечером, чтобы рассказать обо всём случившемся. И, когда девушка узнала, что ей наконец-то дали добро на вступление в «Ярополк», то и скрывать не стала, до какой степени она этому рада.

– Я не стану ждать понедельника, – сказала она Николаю. – Завтра прямо с утра пойду в отдел кадров Ленинки и сообщу, что перевожусь на Лубянку. Там ведь ещё обходной лист нужно будет оформлять и всякое другое. А время дорого! Лучше будет, если я подключусь к этому делу сразу же.

Библиотека Ленина работала в субботу по обычному графику. И Лара, конечно, спозаранку устремилась туда. Благо, далеко идти ей для этого не пришлось: она жила как раз напротив Дома Пашкова.

«Потому она не стала медлить, – мысленно усмехался теперь старший лейтенант госбезопасности, – что опасалась, как бы я не передумал». Уж конечно, его невеста отлично понимала, кто тормозил её присоединение к проекту. Ведь сама она давно мечтала заняться криминологией труднообъяснимых явлений – хоть и знала, чем это может для неё обернуться. А вот Николай, когда бы не чрезвычайные обстоятельства, ни за что свою невесту к этому делу не подпустил бы. Однако выбора не оставалось: Лариса Рязанцева, выпускница Историко-архивного института, была лучшим знатоком инфернальной мифологии, какие были известны Скрябину. А это что-то да значило! Ему требовались в этом деле Ларин быстрый ум и независимость её суждений. Да и потом, к работе в поле он её подпускать не собирался. Ну, а здесь, в здании Наркомата, она должна была оказаться в большей безопасности, чем где-либо ещё во всей Москве.

Но сейчас, пока его невеста улаживала дела в Ленинской библиотеке, Николай должен был обсудить с другом такие детали, какие он даже Ларе сообщить не мог. Мишка, впрочем, до сих пор не уставал удивляться тому, что творилось на даче Бокия – и как всё это сходило с рук тогдашнему руководителю проекта «Ярополк».

– Мне вот интересно, – говорил Кедров, морща лоб и качая головой: рассказ о палаче-имитаторе и его связи с «дачной коммуной» явно его потряс, – неужто Бокий не боялся, что его начальству станет известно о его развратных действиях? Я уж не говорю о тех обрядах оккультного толка, какие он проводил.

– Эка невидаль – развратные действия! – Николай хмыкнул. – Во-первых, Ежов сам был, деликатно выражаясь, не без греха. А, во-вторых, главное состояло не в том, что гости Бокия творили, а в том, что они хотели сотворить. В тех самых оккультных обрядах.

«И, конечно, обо всём этом в НКВД знали, – прибавил Скрябин про себя. – Однако Бокия не останавливали. Кое-кто дал команду не делать этого...»

– И чего же эти коммунары, по-твоему, хотели? Вызвать дьявола? – Мишка криво усмехнулся.

– Не обязательно – его. Возможно, они собирались призвать какую-нибудь сошку помельче. Скажем, демона девятого чина, которых именуют «искусителями и злопыхателями»: tentatoresetinsidiatores. Помнишь, я тебе говорил про трактат Иоганна Вира «Об обманах демонов»? Там вся демонская иерархия подробнейшим образом описана. А у Бокия такой трактат был, мне это доподлинно известно.

Николай на минуту помрачнел: ему вспомнилось, при каких обстоятельствах он узнал о любимых книгах бывшего руководителя «Ярополка». Он подумал: сейчас Мишка спросит, как ему удалось ознакомиться с личной библиотекой Бокия? А как раз это сообщить ему Скрябин не мог. Однако его друг только хмыкнул и сказал другое – порой он удивительным образом понимал, какие вопросы задавать не стоит.

– Есть ещё и другие книги – в которых описываются особенности проведения шабаша! Даже я кое-какие из них читал. И, как по мне, всё то, что вытворял Бокий – это шабаш и есть, один в один. Но ты ещё в 1936-м такую версию отбросил. Не допускаешь мысли, что ты всё-таки ошибся?

Николай качнул головой: в этом он как раз и не сомневался. Не просто же так он пробирался тогда в дом Глеба Ивановича – хотел удостовериться.

– Уверен, что не ошибся. Уже одно мое присутствие на том театрализованном представлении безоговорочно доказывало: бокиевский спектакль ничего общего с настоящим шабашем не имел. Ты, Мишка, знаешь о колдовских практиках явно не всё. Хочешь, изложу тебе основную теорию шабаша вкратце?

– Давай, блесни.

Михаил даже не обиделся: явно привык к тому, что его друг любит бравировать осведомленностью по части оккультизма. Николай и сам знал за собой такую слабость, но – не одному же Смышляеву было питать любовь к работе на публику?

– Попробую. – Скрябин демонстративно откашлялся. – Концепция шабаша разрабатывалась на протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков, и потрудились над ней главным образом следователи и судьи, связанные с инквизицией. Я помню: ты читал когда-то «Молот ведьм». Так что на доказательной базе инквизиторских обвинений останавливаться не стану. Но там имелась ещё и философская подоплёка. Средневековое понятие шабаша соединило в одну систему древние легенды о чародействе и различные ереси – богохульные пародии на христианские обряды. При этом под шабашем понималось не просто собрание ведьм, но и отправление дьявольских культов наряду с совершением развратных оргий. И в этом плане у Бокия всё шло в наилучшем виде.

– Но кое-что, надо полагать, шло не в наилучшем виде? Что же такое Бокий мог упустить? Ведь он профаном по части подобных вещей не был.

– Сейчас всё объясню. Дело в том, что на шабаш по определению мог попасть только узкий круг посвященных, и посторонний свидетель там – это абсолютный нонсенс. Всё равно что – самоубийца в раю. И дело тут не в том, что шабаш как эзотерическое действо недоступен для непосвященных. Дело в другом: шабаш, если уж он происходит, то происходит в реальности, совершенно отличной от обычной, человеческой. Да и вообще, средневековые демонологи спорили до хрипоты: действительно ли ведьмы на шабаше встречаются с дьяволом? Или эти свидания происходят только в их головах? Кое-кто из учёных мужей допускал, что ведьмы, говоря современным языком, галлюцинируют. Но в одном все демонологи сходились: если на таком мероприятии появляется свидетель, то, стало быть, это не шабаш вовсе. Поскольку свидетель может подтвердить реальность всего происходящего, а суть шабаша как раз в том и состоит, что он совершается вне подтверждаемой реальности.

– Ох! – Михаил вздохнул, с усмешкой покрутил головой. – До чего же ты, Колька, любишь умничать!

– Ладно, люблю. – Николай издал короткий смешок, – Но, по крайней мере, я точно знаю одно: во время шабаша никак нельзя употреблять соленую пищу. Считается, что соль выступает по отношению к дьяволу как универсальное противоядие, которое способно нейтрализовать любую из инфернальных сил. Известны средневековые легенды о том, как одно только появление соли на шабаше вмиг уничтожало все чары. А я обнаружил тогда солонку на столе в доме Бокия. Практически пустую – стало быть, ею пользовались, и неоднократно.

– И что с того? – На сей раз Кедров уже не засмеялся – озабоченно нахмурился. – Ты думаешь, у Бокия не было подручных, которые модифицировали бы изначальный обряд? Взять хотя бы того ловкача, который вчера сиганул в Яузу. Ты ведь так и не понял, каким образом он сумел от тебя удрать. Может, он и на даче Бокия организовал что-то такое, чего ты пока не понимаешь?

Теперь нахмурился уже и сам Николай: подобная мысль и ему приходила в голову. Но развивать её он не желал – по крайней мере, пока.

– Если только, – поморщившись, выговорил он, – тот бегун и вправду бывал у Бокия. А вот если я в этом ошибся...

Договорить он не успел. Телефонный аппарат у него на столе задребезжал, и Скрябин решил: это звонит дежурный с поста у входа. Николай просил сообщить, когда придёт Лара, чтобы самому проводить её в отдел кадров «Ярополка». Вот только – никакой это оказался не дежурный. Да и Лариса вряд ли успела бы уладить все дела в Ленинской библиотеке так быстро.

– Срочно зайдите ко мне, Скрябин, – услышал он в трубке голос Валентина Сергеевича; в голосе этом звучали одновременно и злость, и глубочайшая печаль.

3

– И когда именно вы сообщили Михаилу Афанасьевичу Булгакову о том, что я жив?

Николай ожидал, что шеф «Ярополка» разыграет сейчас какую-нибудь мелодраматическую театральную сцену. И уже мысленно язвил по этому поводу. Однако Смышляев только тёр ладонями своё гладко выбритое лицо и глядел не на подчиненного, а куда-то в угол собственного кабинета.

– Мне ничего и не понадобилось сообщать, – сказал Николай. – Если кому-то вы и смогли запорошить глаза, то – не ему. Михаил Афанасьевич около года назад просто спросил меня, когда я заглядывал к нему в гости, как он может связаться с вами. Точнее, вот что он сказал – я дословно помню: «Не знаете ли вы, как сейчас можно связаться с Валентином Смышляевым? Только, пожалуйста, не рассказывайте мне байку о том, будто он умер». И что, по-вашему, я должен был ему ответить? Да и не просто так он задал свой вопрос! Уже тогда его что-то очень сильно беспокоило. Я это видел. Но, к сожалению, выяснить, что именно, не сумел. Михаил Афанасьевич отказался о причинах своего беспокойства говорить – перевёл всё в шутку. Вы же знаете, как ловко он это делает.

Валентин Сергеевич поморщился, как если бы у него разом заныли все зубы, и покачал головой.

– Я подозревал, что Миша о моей инсценировке догадался. И что он снова попал в беду... Но всё-таки я надеялся... – Валентин Сергеевич наконец-то перестал тереть лицо и посмотрел на Скрябина прямо; у шефа «Ярополка» побелели губы, однако он сумел изобразить свою привычную колеблющуюся улыбку.

– Снова попал в беду... – эхом повторил Николай, ощущая, как ему в ладони будто вонзается тысяча мелких игл. – Выходит, оно вернулось – то, что было раньше?

– Не просто вернулось: стало сильнее, чем прежде. А вы ведь помните, какой силой это обладало уже тогда?

И Николай Скрябин помнил, да! Был уверен, что не позабудет, даже если проживет ещё сто лет. Моментально, будто по щелчку пальцев невидимого гипнотизёра, он перенесся памятью туда: в июль 1936 года.