Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 155 (всего у книги 339 страниц)

– Монсеньор, фас! – крикнул Николай, понятия не имея, знал ли пес Агриппы подобные команды.

Он отдал бы команду Грете, если бы не разбитая бутылка в руках низкорослого негодяя.

Впрочем, чёрному псу знать саму команду явно было не обязательно. Он и так всё понял. С места он на бешеной скорости рванул к вошедшему в кабинет Ежову. И бывший нарком при виде этого резко подался в сторону, попытался отмахнуться разбитой бутылкой и угодил ногой в маленькую винную лужицу, которая выплеснулась из бутылочного горла. Заскользив по полу, Ежов успел ещё раз взмахнуть своим устрашающим оружием, метя в морду призрачному псу. И тут Монсеньор чёрной ракетой врезался в него.

Николай так и не понял: сумел ли и вправду пёс-фамильяр сбить с ног человека в ежовых рукавицах? Или тот просто поскользнулся и упал сам? Но, так или иначе, а результат был один: бывший нарком внутренних дел упал навзничь, грянулся затылком об пол, и тут же челюсти Монсеньора сомкнулись у него на горле.

Увы: призрачные зубы даже не поцарапали кожу бывшего наркома. Ежов отмахнулся от призрачной собаки пустой левой рукой, словно от мухи. И начал даже приподниматься с пола. Однако сделать этого не успел: прямо сквозь силуэт Монсеньора на негодяя прыгнула взбешенная Грета. Всем своим немаленьким весом она придавила гнусного карлика к полу, но тот сделал новый замах правой рукой. И на сей раз он метил разбитой бутылкой в чёрный мохнатый бок материальной собаки.

Глава 20. Собачье сердце

5 декабря 1939 года. Вторник

Кунцево. Ближняя дача Сталина

1

Скрябин произвёл на пробу испытание своего дара, когда они с Мишкой только попали в Кунцево в виде астральных дубликатов. И – да: способность к психокинезу оставалась при нём. Более или менее – оставалась. Он по-прежнему мог воздействовать на неодушевлённые предметы. Однако возник один крайне неприятный нюанс: воздействие это выходило таким же замедленным, как и их с Кедровым перемещение по Ближней даче. Между моментом, когда Скрябин толкал или тянул на себя какую-то вещь, и её реальным перемещением возникала задержка – небольшая: секунда или полторы.

Николай, обнаружив такую особенность, подумал: это не критично. Но теперь, когда бывший нарком Ежов взмахнул разбитой бутылкой, намереваясь пропороть ею бок чёрной терьерши, эта заминка наверняка стоила бы жизни собаке Сталина. Николай ударил взглядом по оскольчатой «розочке», но та продолжила своё движение – не выскочила из правой руки Ежова.

– Грета, фу! – успел ещё крикнуть старший лейтенант госбезопасности.

Но и это не спасло бы собаку: острый скол направлен был именно туда, где билось собачье сердце.

И тут произошло нечто невероятное. Чёрный полупрозрачный силуэт Монсеньора вдруг обрёл на миг материальность – обволок Грету подобием кокона, так что Николай перестал терьершу видеть. Миша издал потрясенный возглас: тоже заметил это удивительное воплощение. А затем – всё случилось так быстро, что три события объединились для Скрябина в одно.

Ежов нанес удар, однако бок Монсеньора остановил страшное оружие, словно был укрыт невидимой броней.

Разбитая бутылка выпала из руки наркома – то ли дар Скрябина запоздало сработал, то ли её выбило соприкосновение с бронированным боком пса-фамильяра.

А Грета сомкнула челюсти на горле «человека в ежовых рукавицах».

Монсеньор в тот же миг снова сделался бестелесным, и Николай увидел, как зубы чёрной терьерши входят в дряблую кожу бывшего наркома – чуть левее адамова яблока. И Скрябину показалось: этот укус они нанесли одновременно – настоящая собака и пес-фантом.

Ежов издал жуткий, какой-то булькающий вскрик, и Монсеньор словно бы отплыл в сторону – явно понял: тут справятся и без него.

– Грета, фу! – крикнул Николай во второй раз. – Хватит, девочка! Отпусти его!

Бывший нарком нужен был ему живым. Ну, хотя бы – ещё на какое-то время.

Собака Сталина наверняка услышала его команду. Но, как давеча разбитая бутылка не сразу послушалась Николая, так и мохнатая чёрная псина не сразу исполнила его команду. Она разжала зубы, да, но помедлила перед тем пару секунд. И, когда она с явной неохотой отступила от Ежова, дело уже было сделано.

– Не выходи, что бы тут ни происходило, – велел Николай Мише Кедрову.

А сам шагнул из-за книжного шкафа на середину комнаты, где распростерся в луже собственной крови щуплый, низкорослый, омерзительно жалкий человечек. Запрокинув голову, он с ужасом воззрился на того, кто подошел к нему.

2

– Я вам помогу, – сказал Скрябин. – Я знаю заклятья, затворяющие кровь. Но вы должны ответить мне на пару вопросов.

Он соврал: таких заклятий в его арсенале не было. То есть, теоретически-то он их знал, вот только они у него никогда не срабатывали. Скрябин подозревал, что из-за препятствий гендерного свойства; неспроста же наведение чар издревле считалось прерогативой женщин, а не мужчин.

Ежов что-то пробулькал в ответ, и Николай пожалел, что не может зажать рану у него на горле.

– Вы уж постарайтесь говорить внятно! – Скрябин в своём обличье доппельгангера опустился подле лежащего на одно колено – благо, испачкаться в крови он не мог. – Где ваш сообщник?

Ежов прижал к разорванному горлу ладонь, напрягся, выдавил из себя:

– Я должен был вызвать его позже, когда... – Он закашлялся, изо рта у него полетели кровавые брызги, но всё-таки он сумел закончить: – Когда все выпьют вина.

Николай всё понял моментально. Даже одержимый духом шаболовского душегуба, палач был слишком умен и осторожен, чтобы рисковать попусту. Как в Зубалове он крушил головы спящим узникам, так и тут: он хотел устроить бойню тогда, когда его жертвы, которых яд лишит возможности сопротивляться, окажутся в полной его власти.

То есть, это в первый момент старший лейтенант госбезопасности так подумал.

– Каким образом вы должны были вызвать его?

– Ракетница... У меня в кармане... – Ежов указал взглядом на правый карман своего пиджака, из-под ткани которого и вправду выпирал какой-то предмет; но Скрябину проку от этого было мало: ничего взять оттуда он не мог.

И Николай понял: в своем первоначальном предположении он ошибся. Ибо сразу же представил себе картину: кто-то посторонний вдруг берет, да и выходит во двор Ближней дачи. А затем палит из ракетницы. Как поступят в подобном случае охранники, которым пить вино было не положено? Ответ возникал один. Так что Верёвкин ни по какому сигналу сюда и не подумал бы являться. Он замыслил иное: руками Ежова (а формально – руками Власика, который не ведал, что творил) извести и товарища Сталина, и всё Политбюро. А потом сделать так, чтобы и заодно Ежова казнили: прикрепленные наверняка застрелили его бы на месте.

От жестокого разочарования внутри у Скрябина словно бы всё сдавило. И состояние раздвоенности этому ничуть не помешало. Ясно было: расчеты его не оправдались. Палач-имитатор и в мыслях не держал сам появляться на Ближней. Оставалась лишь крохотная надежда: Ежов мог успеть рассказать хоть что-то о своём принципале. Дать пусть ничтожную, но зацепку.

– Верёвкин – он ведь за вами приходил в Зубалово? – быстро спросил Николай.

Ему показалось, что Ежов издал смешок.

– Как же... Ему нужен был Бокий... Узнать, где он спрятал свои книги... А ещё Золотарёв...

Тут в горле Ежова что-то даже не булькнуло, а будто квакнуло. Из-под ладони, которую он держал на горле, кровь выплеснулась, как из ведерка с отвалившимся донышком.

– Что – Золотарёв? – Николай склонился к самому лицу бывшего наркома и оказался бы весь в его крови, находись он здесь. – Для чего он понадобился вашему сообщнику? И где у него лежбище? Куда он вас привозил?

Собственно, с последнего-то вопроса и следовало начинать. Но Скрябина слишком уж раздирало любопытство после его давешнего сна-не-сна. А теперь спрашивать что-либо оказалось уже поздно. По телу Ежова пробежала судорога, и рука, которой он зажимал горло, распрямилась и упала, стукнувшись об пол. Но из разорванного горла бывшего наркома кровь больше не хлестала – так, подтекала тоненьким ручейком, словно вода из крана с износившейся прокладкой. Глаза гнусного карлика остались открытыми, однако булькать он перестал. И Грета, напряженно застывшая в паре шагов от него, издала то ли короткое приглушенное рычание, то ли облегченный выдох.

И тут из коридора снова послышались приближающиеся звуки. Только теперь это было не цоканье собачьих когтей по полу, а шаги обутого в тяжелую обувь мужчины, который направлялся сюда. Конечно, это не был Хозяин, носивший сапоги из мягкой кожи, а потому ступавший почти бесшумно. Кто-то ещё торопился в кабинет товарища Сталина. И Николай Скрябин, поднявшись на ноги, поспешил в прежнее укрытие за книжным шкафом. Доппельгангером он был сейчас или нет, а попадаться на глаза невесть кому он не желал.

3

Николай Сидорович Власик слухом обладал отменным. И странное шебуршание, доносившееся из кабинета Хозяина, он заслышал ещё с середины коридора. Притом что Николай Сидорович точно знал: самого товарища Сталина в кабинете сейчас не было. Вместе с прибывшими членами Политбюро он сейчас находился в большой столовой, где вот-вот должен был начаться торжественный приём по случаю Дня Конституции.

Так что комиссар госбезопасности третьего ранга Власик без колебаний распахнул дверь сталинского кабинета и шагнул внутрь. Да так и застыл в полуметре от порога – приоткрыв рот и прижав к нему руку: на случай, если с языка у него снова захочет сорваться что-то немыслимое и погубительное.

Как будто Ягоды ему оказалось мало – так теперь ещё и гнусный карлик теперь привиделся! И ладно бы – он увидел его в прежнем воплощении: в мундире генерального комиссара госбезопасности, с этой его поганой и льстивой улыбочкой на губах, которую тот изображал, встречаясь с Хозяином. Это Власик ещё сумел бы вытерпеть. Так нет: призрак бывшего наркома облачился в какой-то цивильный костюмчик, теперь – сплошь заляпанный кровью. На шее у фантома зияла кровавая рана – очень даже натурального вида. А чуть в стороне от фантома сидела и глаз не сводила с Ежова служебная собака Грета – Николай Сидорович её сразу узнал. Сидела и смотрела на фантомного наркома так, будто и она могла его видеть.

Николай Сидорович Власик отступил назад, привалился к закрывшейся двери и заскользил спиной по дверной панели вниз. При этом он ощутил, как в правом переднем кармане его форменных бриджей переместился, норовя выпасть, какой-то прямоугольный предмет. Но что это такое было – Власик даже под страхом расстрела не смог бы сказать.

– Николай Сидорович, вы только не паникуйте! – услышал он вдруг рядом с собой знакомый, чуть насмешливый голос. – Вы не сошли с ума: Ежов – он и вправду здесь, во плоти! И совсем недавно он был живым, вы уж мне поверьте.

Комиссар госбезопасности третьего ранга медленно – очень медленно – поднял голову. Прямо посреди кабинета стоял и с сочувственной улыбкой взирал на Николая Сидоровича его тезка: Николай Скрябин, старший лейтенант госбезопасности, с которым ему прежде несколько раз доводилось видеться. Раньше – Власик знал наверняка – Хозяин этому молодому человеку благоволил. Зато сейчас он по какой-то причине попал к Хозяину в немилость.

Власик попытался заговорить, но с первой попытки ему это сделать не удалось. Пришлось основательно прокашляться, как если бы он пытался вытряхнуть из горла застрявшую там ледышку. Но потом он всё-таки сумел выговорить:

– Как ты сюда пробрался?

– Сейчас это неважно.

Комиссар госбезопасности третьего ранга подумал: ещё как важно! Однако сейчас его куда больше волновало другое.

– А он как сюда попал? – Власик указал на бездыханное тело.

– Вы его впустили. Точнее, привезли сюда на своей машине.

– Что?! Да что за ахинею такую ты городишь?

Но, уже выкрикивая это, Николай Сидорович каким-то шестым чувством, источник которого находился не в голове, а где-то у основания его шеи, ощутил: никакая это была не ахинея. Прогневивший Хозяина сотрудник НКВД сказал чистую правду.

4

– А что у вас лежит сейчас в кармане бриджей, Николай Сидорович? – спросил Скрябин.

Не отрывая от него взгляда, Власик просунул пальцы именно в правый карман. А затем вытащил оттуда предмет, зеркально блеснувший в свете яркой пятирожковой люстры, что висела под потолком кабинета. Сталинский охранник воззрился на медицинскую коробочку с крышкой, наконец-то отведя глаза от Николая. И тот не сумел точно определить, каким сделалось выражение лица Власика. Чего в этом выражении оказалось больше: недоверия, изумления или подспудного понимания?

– Что это? – он снова перевёл взгляд на Скрябина.

А Грета тихонько зарычала – уставившись на коробку в его руках. Явно учуяла, какое содержимое в ней находится.

– А вы сами посмотрите, – предложил старший лейтенант госбезопасности.

Власик, до этого момента так и сидевший на полу возле двери, поднялся на ноги. И, обойдя по широкой дуге окровавленное тело Ежова, подошёл к столу, где лежала раскрытая книга, поставил на него коробку-стерилизатор и снял с неё крышку. Николай подумал: при обычных обстоятельствах Власик никогда не посмел бы воспользоваться столом Хозяина. Но тут же, рядышком, лежал загрызенный собакой бывший нарком, которого должны были расстрелять почти два года тому назад. И главному охраннику страны явно стало не до таких мелочей.

Не менее минуты Власик смотрел на шприц. И Николай, подойдя поближе, заглянул ему через плечо. Как он и подозревал, в шприце почти не осталось содержимого – так, несколько капель. Однако и этого должно было бы хватить, если бы потребовалось провести химический анализ.

– Что это? – повторил свой вопрос охранник товарища Сталина, не поднимая на Николая глаз.

«Да он и сам уже всё понял», – подумал Скрябин, сказал:

– Сильнодействующий яд, по всей видимости. И предназначался он для того вина, которое сегодня должны были пить на приёме. Удачно получилось, что вы разбили весь ящик с ним!

– И кто же должен был накачать бутылки ядом?

Скрябин ничего не ответил – лишь молча смотрел на Власика; и тот, похолодев, явно и вправду понял всё. Опустив глаза, он прыгающими пальцами вернул на место стальную крышку медицинской коробки, а потом опустил её в карман своих синих, с малиновым кантом, бриджей. И только после этого снова поглядел на Скрябина:

– И что я скажу товарищу Сталину? Как объясню, что на вверенном мне объекте объявился человек, которого вроде как расстреляли ещё в прошлом году? Хозяин решит, что я умом двинулся!

О том, что он чуть было не отправил на тот свет Политбюро в полном составе, Власик товарищу Сталину сообщать явно не планировал.

И Скрябин хмыкнул:

– Не решит, уж будьте благонадежны! А что сказать Иосифу Виссарионовичу – слушайте меня очень внимательно и запоминайте. Это вы, Николай Сидорович, натравили Грету на человека, который появился на Ближней даче, хотя нарушения периметра зафиксировано не было. И его лица вы поначалу не разглядели. А прежде чем Ежов отошёл в мир иной, вы сумели его допросить. Он сознался, что хотел убить товарища Сталина и всё Политбюро в придачу, поскольку так велел ему голос, который он постоянно слышит. Да, да, не качайте головой: именно так нужно сказать. Хозяин в ваших словах не усомнится, можете мне поверить. А ещё Ежов сообщил вам, что тот же самый голос повелел ему прикончить людей в «Зубалове-4». И начать с Глеба Бокия, бывшего руководителя проекта «Ярополк». Поскольку именно к этому проекту обладатель голоса пылал лютой ненавистью. И Ежов забрал с собой из Зубалова одного из тамошних гостей: Василия Золотарева. Хотел обменять его на нынешнего руководителя «Ярополка», Резонова, к которому он иначе не мог подобраться. А голос обещал, что оставит его в покое после того, как он, Ежов, своими руками Резонова убьёт. Всё запомнили?

– А где сейчас Золотарёв?

Николай усмехнулся:

– Хотел бы и я это знать!.. Но странно, что вы другого вопроса не задаёте.

Власик понурился так, что в свои сорок с хвостиком лет стал похож на провинившегося школяра.

– Страшно очень... – выговорил он, наконец. – Вот ты, тезка, говоришь мне, что я не сошёл с ума. А я думаю, что как раз таки – наоборот: едет у меня крыша. Видел я тут сегодня... кое-кого... Главное же – не могу я припомнить, хоть убей, как эта коробка со шприцем ко мне попала. И что я с ней делал – понятия не имею.

– А скажите мне, Николай Сидорович, – задушевно попросил Скрябин, – с кем из незнакомых людей у вас был вчера или сегодня тактильный контакт?

– Что-что? – не понял Власик.

– Кто-нибудь прикасался к вам? Руку пожимал, быть может? Или дотрагивался до вас как бы случайно? Не припоминаете подобного?

И на сей раз главный сталинский охранник ответил сразу, даже не размышляя:

– Из тех, кого я не знаю, такой был только один: смотритель на железнодорожной станции «Усово». Хозяин посылал меня вчера в «Зубалово-4» – чтобы я забрал оттуда одну странную посудину. И я через эту станцию проезжал. А на обратном пути мне пришлось остановить «эмку» около станционного шлагбаума: скорый поезд должен был пройти. Но он задерживался – так мне смотритель сказал, когда я вышел из машины размять ноги. И мы с ним разговорились.

Скрябин только кивнул коротко. Всё становилось яснее ясного: Верёвкин, выдав себя за железнодорожного работника, умышленно задержал сталинского охранника, чтобы дать ему нужный посыл. Тут, правда, возникали два дополнительных вопроса. Первый: что сталось с настоящим станционным смотрителем? И второй: почему Топинский прятался в своё время именно на этой станции? Может, смотритель давным-давно подпал под влияние Верёвкина и готов был предоставить убежище всякому, кого он туда привезёт?

Но кое о чём Николай Скрябин догадался моментально.

– Этот сосуд – что-то вроде салатницы с крышкой, только чёрного цвета. И сбоку там – старинный дворянский герб с диковинным символом. То ли крестом, то ли ключом. – Всё это старший лейтенант госбезопасности произнес без намека на вопросительную интонацию.

Власик воззрился на него с совершенно ошалелым видом. Плечи его резко опустились, и прошло с полминуты, прежде чем он выговорил шёпотом:

– Мне говорили про тебя разное, тезка, но скажи мне на милость: как ты это-то сумел узнать? Я и сам ту салатницу видел прежде всего один раз, когда её привёз сюда, в Кунцево, один странный типчик. Озеров была его фамилия. Случилось это года четыре тому назад. И товарищ Сталин беседовал тогда с этим Озеровым с глазу на глаз. А потом я сам его домой отвозил. Как сейчас помню: он в Черкизове жил.

«Больше уже не живёт», – подумал Николай, а потом спросил:

– Вам Озеров по дороге ничего про эту салатницу не рассказывал? Откуда она у него появилась?

– Да, он обмолвился тогда, что эта чаша – семейная ценность Озеровых. Но важнее, чем она сама – то, что в ней находится. Словечко он ещё такое мудреное назвал.. Похоже на «алкоголь», только – не оно...

– Алкахест?

– Во-во, точно! Но вчера, когда я салатницу эту отыскал в Зубалове, никакого хеста в ней не было. Пустая она оказалась. И как будто её даже вымыли начисто.

Глава 21. Что означает «W»?

5 декабря 1939 года. Вторник

Подмосковье. Москва

1

Услышав, что чёрная салатница обнаружилась пустой, Скрябин коротко кивнул: ничего иного ждать не приходилось.

– А вот это изображение вам ничего не напоминает? – Он указал на пергамент с гербом Топинских.

При этих словах Николая к столу метнулась чёрная приземистая тень: снова показался Монсеньор. Проявил любопытство. Но Власик, на своё счастье, призрачного пса не заметил.

Сталинский охранник лишь повернул голову, даже к столу подходить не стал. Явно видел уже диковинную картинку.

– Да, – кивнул он, – тут загогулина такая же, как и на озеровской чашке. Только хвост в другую сторону смотрит. Я сам эту бумагу доставил вчера Хозяину из Государственного исторического музея. Там у них в запасниках много чего интересного хранится.

– А не знаете, почему Иосифу Виссарионовичу захотелось взглянуть на герб рода Топинских?

Власик вроде бы даже удивился неосведомленности своего собеседника.

– Ну, так ведь Озеров доставил сюда, на Ближнюю, свою семейную реликвию именно по заказу Антона Топинского! Да, да, того самого, которого на днях убили. Хозяин об этом уже знает. Топинский и трое других бывали здесь, на даче, частенько...

Кто были эти трое других – Скрябин и спрашивать не стал. Тут и так всё было ясно. Задал он совсем другой вопрос:

– А что Никиту Озерова связало с той четвёркой? И откуда вообще он взялся?

Власик поморщился, проговорил:

– О том, тёзка, надо бы спросить одного твоего сослуживца. Теперь – бывшего. Фамилия Родионов тебе знакома? Вижу по твоему лицу, что да. Ну, так вот, этот Родионов, капитан госбезопасности, Озерова и отыскал где-то – вместе с его чашкой. По его рекомендации Хозяин и решил позвать Озерова сюда. Да, и ты наверняка захочешь спросить, где его салатница теперь. Так вот: это мне неведомо. Я её передал Хозяину, и он мне про неё больше не говорил.

А Скрябин подумал: «Знает ли Родионов о гибели Глеба Бокия? И что произошло теперь с той демонической сущностью, которой Бокий был одержим? Быть может, она вернулась обратно в преисподнюю, и Сергею Ивановичу нет больше нужды прятаться в бронированной камере?»

Вслух же он сказал:

– У меня, Николай Сидорович, будет к вам просьба. В кармане у Ежова лежит ракетница, и нужно, чтобы вы послали кого-нибудь из прикреплённых во двор: выстрелить из неё в воздух.

2

Лара и Самсон, оставшиеся на улице Герцена, видели и слышали ровно то же самое, что Скрябин и Кедров. Которые, впрочем, в своём материальном воплощении тоже пребывали в маленькой дворницкой квартирке.

Обряд, описанный в тайной книге Агриппы Неттесгеймского, требовал наличия большого зеркала. И, по счастью, такое от бывших владельцев квартиры осталось: висело в прихожей.

Перед этим зеркалом, снятым с крюка и установленным на полу, возле спинки кровати, и находились теперь Николай и Михаил. Причём оба, не сходя с места, воспроизводили все движения, какие совершали где-то в отдалении их астральные двойники. И произносили те же самые слова. Но Лара слушала всё, что говорилось, вполуха. Лишь появление мнимоумершего Ежова и последовавшая затем его истинная смерть привлекли её внимание по-настоящему. Но и тогда у неё не выходили из памяти два изображения, которые Скрябин увидел на столе товарища Сталина.

Первое изображение было – герб Веревкиных. И девушка ругала себя за то, что не вспомнила вовремя, какие символы имелись на этом гербе. Ведь его изображение находилось в одном томе гербовника с фамильным гербом Озеровых.

Однако куда больше её поразил второй герб: рода польских дворян Топинских, выходцем из которого оказался убитый на Глебовской улице беглый сотрудник НКВД. Прежде она герба этого, к своему стыду, никогда не видела. А теперь девушку вречатлило не одно лишь зеркальное сходство гербов Топинских и Озеровых. На шляхетском гербе она обнаружила символ, который прежде ей уже встречался. И был это не пресловутый пятиконечной крест, отнюдь нет!

Гораздо более крупной фигурой на этом гербе являлась так называемая ленкавица: геральдический символ в форме буквы растянутой W. На пергаменте он выглядел белым, но в действительности наверняка имел серебряный цвет. И этот символ девушке не так давно встречался. Только она и не распознала его тогда, на диковинной карте, которую ей подарил минувшим летом в другой Москве владелец дома на Воздвиженке: Степан Александрович Талызин. Лара только теперь уразумела: то, что на этой карте она приняла за изломанные очертания старинной улицы, не сохранившейся до наших дней, на деле представляло собой повторение пресловутой ленкавицы. Неясно было только, с какой стати русский столбовой дворянин Петр Талызин, автор карты и родной брат Лариного дарителя, решил этот польский символ воспроизвести?

– Если только я ничего не путаю, – прошептала девушка – так тихо, что даже Самсон Давыденко, находившийся с ней рядом, ничего не услышал.

Впрочем, проверить, путает она или нет, труда не составило бы. Дареную карту Лара принесла сюда вместе с остальными своими вещами, загодя приготовленными к переезду. Нужно было только дождаться, когда Николай подаст условленный сигнал, и поход доппельгангеров можно будет завершить.

3

Когда Власик вышел из кабинета, держа в руке наотлет ракетницу Ежова, из своего угла подал голос Миша:

– Ты ведь не считаешь, что наш имитатор сюда явится, правда? Зачем же тогда весь этот балаган с запусканием ракеты?

– Нужно, чтобы имитатор думал: дело сделано. Иначе он, чего доброго, решит завербовать нового исполнителя. С его способностями ему это особого труда не составит.

– Так это всё-таки прежний палач – в смысле, Фёдор Верёвкин? Или – уже шаболовский душегуб Василий Комаров?

Николай вздохнул: точного ответа он не знал. Но предпочёл бы, пожалуй, чтобы это оказался Верёвкин. Слишком уж не хотелось ему, старшему лейтенанту госбезопасности Скрябину, думать, что вся теперешняя каша заварилась из-за его опрометчивых действий прошлым летом.

– Возможно, скоро мы это узнаем, – проговорил он нехотя.

Между тем, пока суд да дело, на даче полным ходом шёл праздничный банкет. Даже сюда долетали звуки весёлых голосов, смех, выкрикиваемые здравицы. Так что, когда Власик самолично вышел во двор (Николай увидел это в окно) и пальнул в воздух белой ракетой, вряд ли кто-то из гостей товарища Сталина услышал хлопок выстрела.

Мишка не утерпел: высунулся-таки из-за шкафа, тоже поглядел через окно во двор. Белая искра ракеты описала дугу в тёмном небе и погасла. А Власик, успевший надеть полушубок и шапку, остался стоять во дворе. И простоял там не менее четверти часа, озираясь по сторонам и держа в руке уже не ракетницу, а свой «ТТ». Однако, как и следовало ожидать, никаких новых гостей на дачу так и не пожаловало.

Николай Сидорович оглянулся на окно сталинского кабинета, и Скрябин коротко взмахнул рукой: «Возвращайтесь!». А сам повернулся к другу:

– Уже почти всё! Пока прячься, но будь готов, что мы уйдем отсюда в любой момент.

И, когда Власик вернулся – мрачный и озабоченный, – Скрябин сказал ему лишь:

– Я это дело раскручу, не сомневайтесь! А вы помните, что вам нужно говорить насчёт Ежова. И глаз не спускайте с товарища Сталина!

– Тенью буду за ним ходить! – пообещал Власик. – Тебя отсюда вывести?

– Не нужно. Я уйду тем же способом, каким пришёл. Никто ничего не заметит. – И следом за этим Николай громко, с театральным посылом, произнес: – Мне не спится, нет огня...

Он успел ещё услышать, как потрясенно охнул Власик. И как взлаяла Грета: нервно, на слишком высокой ноте для такой крупной собаки. И увидел, как чёрным опахалом промелькнул в воздухе хвост Монсеньора, прежде чем силуэт пса-фамильяра растворился в воздухе. А затем всё исчезло.

4

Николай Скрябин ничуть не ошибся, предположив, что Верёвкин Фёдор Степанович отнюдь не планировал являться на Ближнюю дачу. Но за её территорией он следил – таким же манером, каким сам Николай наблюдал когда-то за дачей Бокия в Кучине: через окуляры бинокля. Фёдору Степановичу требовалось выяснить, сумел ли Власик сделать то, к чему его подтолкнули. Ну, а что гнусного карлика поле этого пустят в расход – так это было даже и лучше! И лишнего свидетеля не станет, и казнь ещё одного наркома – пусть и бывшего – окажется совершена.

Так что Верёвкин расположился с биноклем на лесистом взгорье в паре километров от Ближней дачи. И ждал, взовьется над лесом белая ракета или нет.

Но вот чего старший лейтенант госбезопасности не мог предполагать, так это того, что с Верёвкиным он уже встречался прежде. Точнее, сам Верёвкин видел его в 1936-м: в тот летний день, когда Николай беседовал на Ближней даче с товарищем Сталиным.И Скрябин даже вообразить себе не сумел бы, как сильно его тогдашние откровения навредили Фёдору Степановичу. Да что уж там: они навредили им всем четверым! Все их деяния в дачной коммуне оказались дискредитированы.

А ведь это Фёдор Верёвкин подтолкнул Бокия к тому, чтобы тот вызывал демонов на своей даче, дабы они входили в его гостей, делая их двоедушниками. И по пять стопок водки Глеб Иванович заставлял их выпивать, чтобы сделать более «открытыми». После чего Топинский приступал к обряду вытягивания демонических сущностей из тех, кто оказывался одержим. А Еремеев должен был обеспечивать последующее исцеление самого Топинского.

Ну, а когда выяснилось, что шабаш у Бокия – это не вполне шабаш, Хозяин очень быстро утратил интерес к их экспериментам. Да ладно бы – только это! Он утратил доверие к их четверке – вот что было по-настоящему скверно. И в любой момент могло обернуться для них катастрофой.

Еремеев и Золотарёв – те сразу это ощутили. Один только Топинский не желал ничего признавать, считал себя неприкасаемым из-за своего уникального дара. Его ведь и в «Ярополк» рекрутировали раньше всех из них четверых. Удивительно, что Антон Топинский со Скрябиным не узнали друг друга, когда столкнулись тогда, в дачной коммуне Глеба Бокия! Ведь ещё годом ранее они одновременно находились на Лубянке, когда Скрябин вместе со своим однокурсником Кедровым проходил практику в «Ярополке», а Топинского почти ежедневно вызывал к себе Бокий – на предмет тестирования его способностей.

Впрочем, даже если Николай Скрябин и запомнил тогда, летом 1935 года, прежнего Антона Топинского, то он вряд ли узнал бы его в том человеке, которого обнаружил на Глебовской улице в посёлке Черкизово. И всё из-за инцидента, который произошёл тоже по вине Скрябина! Если бы этот юнец не пробрался тогда на дачу Бокия, драгоценная чаша с алкахестом не опрокинулась бы на голову Топинскому. И лицо у того не сделалось бы неузнаваемо гладким, будто восковая маска. А главное – тогда ему, Федору Верёвкину, не пришлось бы столько с Топинским возиться. Не понадобилось бы ждать без малого два года, прежде чем приступить к реализации своего плана.

Ведь, увы, алхимику Еремееву так и не удалось полностью воспроизвести алкахест великого Парацельса. То, что у Еремеева выходило, всякий раз оказывалось если уж не абсолютной подделкой, то ущербной копией легендарного эликсира. И единственным источником, откуда можно было почерпнуть подлинный алкахест, оказалась кровь Антона Топинского. Всё, что оставалось в чаше, они выбрали потом до последнего грамма, но заветного вещества там оказалось до смешного мало.

Так что Верёвкин с Еремеевым очень быстро поняли: алкахест придётся экстрагировать из крови Антона Петровича. Иного способа получить чистый образец попросту не существует. Да и сам Топинский, похоже, понял это сразу, как только на него опрокинулась заветная чаша. Потому-то в ту роковую ночь он и выглядел насмерть перепуганным. Да, боль в сломанной ноге наверняка мучила его, когда Верёвкин вёз его в больницу, но боялся-то он явно не последствий перелома.