Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 13. Капитан госбезопасности

3 декабря 1939 года. Воскресенье

30-31 июля 1936 года. Четверг и пятница

1

Николай Скрябин полагал: в «деле креста и ключа» он получил уже все сюрпризы, какие можно было. Однако он ошибался, как выяснилось. Когда воскресным утром они все собрались в его кабинетике на Лубянке: он сам, Лара, Миша Кедров и Самсон Давыденко – им сразу же доставили фотографии переснятой накануне страницы российского дворянского гербовника.

– Вот! – воскликнула Лара и торжествующе постучала пальцем по одному из фотоснимков. – Я была уверена, что запомнила правильно! Тот самый знак на гербе!

«Да и не на одном только гербе!» – тут же подумал Николай; однако сказать этого вслух он не мог. Обещание, данное им три с половиной года назад, оставалось в силе.

На небольшой, десять на пятнадцать сантиметров, матовой фотографии была запечатлена раскрытая старинная книга с дореволюционной орфографией. И то изображение, которое старший лейтенант госбезопасности на ней увидел, соответствовало не только автографу палача-имитатора. Дворянский герб в точности воспроизводила и та самая чугунная чаша каслинского литья, которую Николай видел в июле 1936 года на даче Глеба Ивановича Бокия.

Открытие это не то чтобы Скрябина удивило – скорее уж привело в недоумение. Кому могло понадобиться ваять из чугуна салатницу с крышкой, в точности повторяющую герб отнюдь не самого знаменитого семейства Российской империи?

– Герб рода Озеровых, – вслух прочёл Николай в верхней части сфотографированной страницы, а потом, не утерпел – прибавил с иронией: – Вот уж не думал, что обитатель того домика в Черкизове был дворянских кровей!

Впрочем, он тут же и смешался, замолчал. Вспомнил о том, что вчера они повидали достаточное количество крови Никиты Озерова. И вряд ли уместно было теперь отпускать подобные замечания. Но никто из группы Скрябина, казалось, его оплошности не заметил. А Самсон Давыденко, взяв снимок в руки, принялся громко читать описание герба:

– В щите, имеющем красное поле, изображены полтора креста серебряные. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом с дворянской на нем короною, на поверхности которой видна рука, в латы облеченная, с мечом, вверх подъятым. Намёт на щите красного и зелёного цвета, подложенный серебром. – Самсон перестал читать, поднял глаза на Лару: – А что такое намёт, Лариса Владимировна? На снимке всё черно-белое, ничего не понять.

– Это украшения на гербе: завитки справа и слева от шлема, – начала объяснять девушка. – Считается, что прародителями этих украшений стали лоскуты ткани, которыми во времена крестовых походов рыцари защищали свои шлемы от солнца. Наверняка переняли обычай сарацинских воинов. Ну, а уж потом в геральдике это трансформировалось в листья...

Она не договорила. В дверь скрябинского кабинетика постучали, и на пороге возник посетитель, явившийся с короткой запиской из архива «Ярополка». Принёс ответ на вчерашний запрос Николая о том, какого подозреваемого преследовал «гипнотизёр» Веревкин, когда будто бы провалился в ледовую полынью на Москве-реке. И, когда Скрябин прочёл написанное на листке имя, это уж и вправду оказался сюрприз так сюрприз!

– Родионов Сергей Иванович... – прошептал он и скомкал в кулаке записку.

А потом, ни слова больше не говоря, в два шага подошел к своему столу, снял трубку телефона и набрал номер Валентина Сергеевича Смышляева. Как Николай и рассчитывал, шеф «Ярополка» в это воскресное утро тоже находился на Лубянке.

2

Сергей Иванович Родионов почти не изменился за то время, что Николай его не видел. Смышляев сумел договориться, чтобы Скрябину разрешили посетить бывшего капитана госбезопасности во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, где тот занимал одиночную камеру уже без малого три года – с конца декабря 1936-го. Однако полученное разрешение распространялось только лишь на самого Николая: никто из следственной группы не должен был его сопровождать. И, разумеется, о допросе под протокол и речи не велось. Содержание этой беседы ни при каком раскладе не могло стать официальной частью материалов по пресловутому делу креста и ключа.

Николай хорошо помнил, при каких обстоятельствах случились их последние встречи тогда, летом 1936 года. Трудно было позабыть! 30 июля, в день, когда завершалась их с Мишкой практика в НКВД, этот человек пришёл в «библиотеку»: архив проекта «Ярополк». Скрябин и его друг, насквозь пропыленные, заканчивали расставлять по стеллажам последние папки, что находились у них в работе. И уже предвкушали, как вечером они пойдут пешком в Александровский сад, наедятся по дороге мороженого и смогут наконец-то вдохнуть воздуха, в котором не будет запахов сухого картона и особой фотобумаги.

– Считайте, – проговорил Родионов, – что ваша практика закончена. Оставьте всё, как есть, и на выход.

«Ну, вот, – у Коли противно засосало под ложечкой, – вскрылось, что я забрал домой те фотоснимки… Наверняка Родионов следил за мной не только во время моего посещения МХАТа, но и когда я ходил в Ленинскую библиотеку... Сейчас он поведет меня к Бокию, и уж тот...»

Однако Николай не успел додумать эту свою мысль. Её моментально перебила другая. Отец говорил ему, что есть негласное правило: те, с кем лично знаком товарищ Сталин, не могут быть ни арестованы, ни подвергнуты каким-либо репрессиям без его ведома. Но, едва Скрябин слегка успокоил себя этой мыслью, капитан госбезопасности Родионов произнес, обращаясь к нему:

– Кое-кто хочет с тобой повидаться. Машина у входа. Мы едем в Кунцево.

3

Коля Скрябин подумал, мысленно усмехнувшись: этот месяц выдался у него урожайным на посещение дач. Однако на Ближнюю дачу Хозяина ни один посторонний уж точно не проник бы незамеченным, сколько бы ни старался! Глухая стена высотой метра в четыре, выкрашенная в темно-зеленый цвет, наверняка охранялась по всему периметру. А на пропускном пункте у ворот двое парней в форме НКВД не только тщательнейшим образом проверили документы у капитана госбезопасности Родионова, но ещё и досмотрели чёрную «эмку», на которой он и Скрябин приехали. Даже под капот заглянули, не поленились. И это при том, что Сергей Иванович Родионов наверняка приезжал сюда не в первый раз.

Только после того, как проверка была завершена, ворота открылись, и чёрное авто въехало на территорию любимой дачи товарища Сталина.

При виде открывшейся картины у Николая мелькнула мысль: дача Бокия в Кучине выглядела богаче, чем здешнее жилище генерального секретаря ЦК ВКП(б). Приземистое одноэтажное здание, длинное, с крыльцом по центру, с несколькими верандами, выкрашенное в такой же зелёный цвет, как и ограда – казалось настолько скромным, что Коле пришло в голову: порой и районные амбулатории смотрятся авантажнее.

– Скоро надстроят второй этаж, – будто извиняясь, проговорил Сергей Иванович, явно заметивший, с каким выражением Коля разглядывает обиталище Хозяина. – Тогда дом будет попросторнее.

Юноша из вежливости покивал, соглашаясь, но про себя подумал: для самого Сталина это не будет иметь ровным счётом никакого значения. Для этого поразительного человека лишь одна вещь на свете представляла ценность: Власть, с прописной буквы. А всякий там показной блеск, вся мишура преходящей роскоши – что ему было в них?

Проехав мимо большой круглой клумбы с пионами, они остановились возле крыльца, на ступенях которого их поджидал ещё один молодой наркомвнуделец. И Коля Скрябин порадовался, что и на нём самом была сейчас форма младшего лейтенанта госбезопасности. Хорош был бы он здесь в гражданской одежде, когда даже и Сталин постоянно носит полувоенный китель! Нет уж, si vivis Romae, romano vivito more: живя в Риме, поступай как римлянин.

Едва они вышли из машины, как откуда-то из-за кустов к ним метнулась чёрная лохматая собаченция – размером примерно с эрдельтерьера. Но Николай почему-то сразу же понял, что на деле она – ещё наполовину щенок: подросток шести-семи месяцев от роду.

– Грета, фу! – тут же закричал охранник.

Но псина уже устремилась к Николаю: принялась молча, не гавкая и не рыча, крутиться возле его ног. Запрокинув морду, она пыталась поймать его взгляд, а хвост её ходил ходуном, словно опахало какого-нибудь индийского раджи.

– Хорошая девочка, хорошая! – Скрябин наклонился и ласково потрепал собаку по мохнатой морде, на которой в тот же миг возникла широченная собачья улыбочка; коротко и быстро чёрная Грета лизнула Колины пальцы.

– Впервые вижу, чтобы она так к кому-то ластилась! – с ревнивыми нотками в голосе проговорил молодой охранник (Коля знал: их именуют здесь прикреплёнными – не телохранителями). – Это новая порода – чёрный терьер. Её недавно вывели специально для нужд НКВД. Идемте, товарищ Сталин ждёт вас!

Грета, будто поняв, что сейчас её оставят одну, с хорошо слышимым вздохом уселась возле крыльца. А Коля, Сергей Иванович и молодой охранник вместе двинулись по длинному коридору дачи. Лишь возле самых дверей на террасу, к которым их подвел прикреплённый, капитан госбезопасности приостановился, повернулся к Коле:

– Дальше – без меня. Товарищ Сталин изъявил желание побеседовать с тобой без присутствия посторонних.

За стеклянными дверями, которые он распахнул перед Николаем, сидел в кресле за круглым, застеленным клеенкой столом немолодой грузин с рябоватым лицом. Перед ним стояла большая эмалированная миска, наполненная вишнями на двойных веточках, а рядом на блюдечке уже высилась горка вишневых косточек.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович! – проговорил Коля, переступая порог и слыша, как у него за спиной захлопываются двери веранды.

4

– Здравствуйте, товарищ Скрябин! – Голос Хозяина, называвшего его на «вы» со времени их первой встречи летом прошлого года, показался Николаю вполне доброжелательным. – Присаживайтесь, угощайтесь!

И Хозяин, взяв со стоявшего рядом сервировочного столика другую миску, поменьше, собственноручно отсыпал в неё несколько горстей вишни, перепачкав руки темно-красным соком. А блюдце для косточек Николай взял для себя уже сам. Так что, прежде чем начался их разговор, они минуты две или три оба поглощали спелые сочные плоды.

Но, наконец, Сталин отодвинул от себя миску. И вытер пальцы белой полотняной салфеткой, на которой остались пятна цвета любимой им «Хванчкары».

– Так вот, товарищ Скрябин, – произнес Хозяин, словно бы продолжая ненадолго прерванный разговор, – кое-кто сообщил мне, что несколько недель назад вы посетили дачу одного нашего общего знакомого. Без приглашения посетили.

Он поглядел на Николая в упор, и тот не без труда подавил желание опустить глаза. Лишь тон Хозяина казался ироничным; смотрел он жёстко, холодно, без тени улыбки во взгляде.

– Рискну предположить, Иосиф Виссарионович, – сказал Коля, – что я не был первым и единственным из незваных гостей Глеба Ивановича Бокия. Рядом с ограждением его дачи кто-то оставил большой кусок брезента. Явно для того, чтобы перебираться через колючую проволоку на заборе таким же манером, каким перебрался я.

И вот тут Сталин, удивив Николая, рассмеялся самым естественным и неподдельным смехом. А в тигриных его глазах заплясали весёлые искры.

– Жаль, вас не слышит капитан госбезопасности Родионов! – выговорил Хозяин, отсмеявшись. – Он заверял меня, что никаких улик, изобличающих его присутствие, там не осталось. И что же, товарищ Скрябин, вы думаете о том ведьмовском шабаше, который устроил у себя на даче комиссар госбезопасности третьего ранга Бокий?

Коля вздохнул, помолчал с четверть минуты, собираясь с мыслями, и принялся объяснять, почему это никакой был не шабаш. Рассказал и про солёную еду, и про невозможность появления свидетелей на таких мероприятиях, и про сосуд со странным крестом – даже в столь диковинном виде крест свёл бы на нет все попытки вызывания демонических сущностей. В общем, ничего не утаил.

Сталин выслушал его, ни разу не перебив. А когда Коля умолк и чуть перевёл дух, спросил:

– А что вы скажете о том, кто назвался вам именем Фурфур?

И вот это оказался, пожалуй, единственный вопрос, в ответе на который Скрябин до конца уверен не был.

– Думаю, – осторожно проговорил он, – сам этот субъект считал, что и он вправду впитал в себя демонскую душу. Обратился в носителя для пресловутого Фурфура. Если читал об этом демоне в какой-нибудь из книг по оккультизму, например, в трактате Иоганна Вира «Об обманах демонов», то мог навоображать себе всякое.

– Вы, надо полагать, сами с этой книгой знакомы?

– Да, она есть в моей личной библиотеке.

Сталин хмыкнул – но без всякой недоверчивости, словно считал само собой разумеющимся, что студент юридического факультета МГУ является владельцем книг по демонологии. Потом сказал:

– У комиссара госбезопасности Бокия эта книжица тоже есть, не сомневайтесь. Он вообще к подобным книгам неравнодушен. Даже и на вашу библиотеку зарится, так что присматривайте за ней хорошенько! – И в тигриных глазах Сталина мелькнуло усмешка.

А до Николая наконец-то дошло, почему Бокий смотрел на него с таким корыстным выражением во взгляде – в первый день их с Мишкой практики. Но неужто он рассчитывал, что младший лейтенант госбезопасности Скрябин решит обменять какие-то раритеты из своей книжной коллекции на более интересные, чем копание в архиве, задания на практике?!

– Мои книги всегда под надежным присмотром, – сказал Коля Хозяину. – А что касается библиотеки Глеба Ивановича Бокия, то надо у него самого спрашивать: не оставлял ли он на погляд своим гостям какие-нибудь особые издания? Впрочем, даже если этот Фурфур и прочёл что-то о демоне с таким именем, это ещё ничего не доказывает. Поначалу я над этим субъектом просто посмеялся. Но потом... В процессе вызывания демонов ключевую роль играет личность самого вызывателя. Шабаш там был или нет, а у этого Фурфура обряд и вправду мог вызвать нечто вроде одержимости.

Он вспомнил ещё, как видел в небе над лесом серебристый смерч – когда удирал из дачной коммуны. Возможно, он и об этом поведал бы Хозяину, да не успел. Последним Колиным заявлением тот, судя по расслабившимся мышцам его лица, остался очень доволен. И проговорил:

– Ну, что же, товарищ Скрябин, тогда у меня к вам будет всего одна просьба: впредь вы должны держать в строгом секрете всё, о чем рассказали мне сейчас. О том, что вы видели на даче комиссара госбезопасности третьего ранга Бокия, не должен узнать никто, включая вашего отца. Такие сведения могут оказаться весьма опасными для непосвященного человека. А мы ведь не станем подвергать жизнь отца вашего опасности, верно?

У Николая, как случалось с ним в моменты особой взвинченности, закололо тыльные стороны обеих ладоней. Но голос его не дрогнул, когда он произнес:

– Жизнь моего отца слишком дорога мне, чтобы я захотел подвергать её опасности. Да и другим непосвященным лишние знания могут лишь навредить. Разумеется, обо всём, что мне стало известно, я буду молчать.

Хозяин, как показалось Коле, при этих его словах принял некое важное решение. И юноша пожалел, что его собственные специфические дарования не дают ему возможности читать чужие мысли.

– Да, и вот ещё что! – Сталин будто спохватился. – Я знаю, что ваша практика в НКВД закончилась. Так не хотелось бы вам, товарищ Скрябин, в августе съездить к Черному морю? Скажем, в Абхазию – в Синоп?

Означать подобный вопрос мог лишь одно: Сталин знал и о фотографиях, похищенных Николаем из НКВД, и о его интересе к судьбе великого и неудачливого литератора: Михаила Булгакова. Но – такой реакции на свои действия от такой персоны Коля не смог бы предвидеть, даже если бы строил прогнозы на основе всех «гадательных» приемов своей бабушки Вероники Александровны.

Однако вслух Николай выговорил со всей невозмутимостью, на какую только был способен:

– Да, Иосиф Виссарионович, у меня возникала такая мысль. Мой друг уезжает завтра погостить к своим родственникам, и я тоже планировал куда-нибудь съездить.

– Вот и прекрасно! – Казалось, Хозяин искренне обрадовался. – Завтра утром товарищ Родионов привезет вам билеты на поезд. И мы для вас раздобудем путевку в лучший тамошний санаторий.

На том они и расстались. И Сталин сделал всё, как обещал.

Ранним утром тридцать первого июля, когда Коля ещё досматривал сны, в дверь его коммунальной квартиры на Моховой, 10, позвонили. И открывшая дверь соседка тут же позвала Николая. Полусонный, в одной майке и наскоро натянутых физкультурных штанах, тот вышел в прихожую и пригласил гостя к себе.

– Извините, что в таком виде вас встречаю, – проговорил Коля, когда капитан госбезопасности зашел в его комнату. – Не ожидал, что вы, Сергей Иванович, решите посетить меня ни свет, ни заря. Я считал: люди из ближайшего окружения товарища Сталина встают много позже.

– А я и не ложился, – усмехнулся Родионов. – Иосиф Виссарионович просил передать тебе не только билеты на поезд и путевку в санаторий, но и ещё кое-что. Угадай – что?

– Даже никаких предположений нет. – Коля ничуть не покривил душой.

– В самом деле? – Капитан госбезопасности снова усмехнулся и правой рукой протянул Николаю незапечатанный конверт, из которого выглядывал краешек железнодорожного билета и какие-то заполненные бланки, а левой – вчетверо сложенный листок бумаги.

Коля взял и то, и другое, конверт положил на стол, а бумажку тотчас развернул. Чьим-то аккуратным почерком на листке было написано: Абхазская АССР, Синоп, и далее – адрес с указанием улицы, номера дома и квартиры.

– Иосиф Виссарионович предположил, – проговорил Родионов, – что ты, когда поедешь отдыхать на море, наверняка захочешь встретиться с одним человеком. И вот по этому адресу ты его найдешь.

А уже вечером скорый поезд вёз Николая к Черному морю, в солнечную Абхазию. И про ушлого капитана госбезопасности Скрябин не вспоминал вплоть до декабря 1939 года.

5

Родионова поместили в одиночную камеру, которую, пожалуй, можно было назвать комфортабельной. Во всяком случае, по тюремным меркам. Вместо нар тут стояла застеленная кровать. Прочая мебель – стол и стул (не табурет!) – не была привинчена к полу. На столе лежали какие-то книги с бумажными закладками. А зарешеченное окно, выходившее во внутренний двор, имело нормальный размер – не походило на амбразуру. Да и сам Сергей Иванович выглядел вполне сносно – одетый в свою собственную, явно неказенную одежду: черные фланелевые брюки и свитер из бежевой шерсти. Да, за минувшие три года он постарел – казался человеком сорока с хвостиком лет, хотя ему, как успел узнать Николай, лишь недавно исполнилось тридцать восемь. Однако смотрел он бодро и даже с лёгкой иронией.

При появлении Скрябина узник встал из-за стола, пересел на кровать, а Николаю приглашающим жестом указал на освободившийся стул. Старший лейтенант госбезопасности при виде этого жеста не выдержал – издал короткий смешок.

– Впервые на моей памяти заключённый внутренней тюрьмы проявляет гостеприимство, – проговорил он и не уселся на стул: остался стоять. – Вот уж не ожидал, что найду вас именно здесь. Федор Степанович Веревкин задержать вас не сумел, но кому-то другому явно повезло больше.

– И я не ожидал встретиться с вами снова при подобных обстоятельствах, Скрябин. – Теперь, три с половиной года спустя, Родионов, разумеется, говорил Николаю «вы». – Но, полагаю, у вас возникли особые причины навестить меня в этом замечательном месте? – И он повёл рукой, указывая на интерьер своей камеры.

Николай подумал: знай он о том, что Родионов угодил за решетку, давно бы уже наведался к нему. Но вслух сказал:

– Причина одна: мне нужно узнать подробности вашего неуспешного задержания, во время которого погиб Федор Веревкин. – («Или не погиб», – прибавил он мысленно).

Родионов хмыкнул.

– А вы не задавались вопросом, Скрябин, почему это вообще сотрудника «Ярополка» в одиночку отправили производить задержание? Разве это прерогатива тех, кто состоит в проекте?

– Если нужно задержать кого-то из «Ярополка», за ним порой отправляют его коллег. Чтобы нейтрализовать его специфические, так сказать, дарования. Но я посмотрел сегодня ваше личное дело: вы были из числа тех сотрудников, у которых не имелось способностей по части пси-фактора. Если только...

Он осекся на полуслове. Мысли понеслись вдруг в голове Николая так стремительно, что он едва успевал их фиксировать.

Если только кто-нибудь не изъял из дела Родионова сведения о его дарованиях, как это произошло с Топинским...

А ведь сведений о том, на каком основании Родионова должны были задержать, в его личном деле тоже нет...

А ещё там нет информации, по какой статье он был осужден...

А был ли он вообще осужден?..

И, если он лично знаком со Сталиным, то, выходит, Сталин в курсе того, что Родионов отдыхает сейчас тут...

Сергей Иванович словно бы чувствовал, о чем размышляет его посетитель: глядел на него с едва заметной усмешкой. Николай с силой потер затылок – будто пробуждая себя от сна. И открыл уже рот, чтобы задать вопрос, но – так и замер с приоткрытым ртом на несколько мгновений. Внезапно его озарило: он всё понял. Ну, или почти всё. От этого понимания он даже покачнулся – и опустился, наконец, на предложенный ему стул. Лишь посидев молча минуту или полторы, он стал говорить, не отрывая от Родионова взгляда:

– Вряд ли я ошибусь, если предположу: это вы по распоряжению товарища Сталина подчистили личное дело Антона Топинского. Только изъятые сведения не уничтожили – припрятали. Для чего – тут может быть много вариантов. Но это сейчас принципиального значения не имеет. Важно другое: Сталин узнал о ваших художествах и послал к вам именно Веревкина, чтобы тот при помощи своего месмеризма побудил вас сказать, где находятся похищенные вами документы. По всей видимости, они Хозяину были нужны до зарезу. Только у Веревкина оказались иные планы. Он ведь даже и не думал тонуть в проруби, не правда ли?

Пока Николай это произносил, усмешка с бледных губ Родионова сползла. И при последних словах старшего лейтенанта госбезопасности он даже головой покрутил – как бы в восхищении:

– Не зря Хозяин сделал на вас ставку, Скрябин!

– Ну, так что насчет Веревкина? – поторопил его с ответом Николай.

– Об этом я ничего сказать вам не могу. Не в смысле – не хочу. Я не смог бы сказать при всём желании.

– Веревкин дал вам посыл, чтобы вы молчали об этом. – Вопросительной интонации в словах Николая не было и в помине. – Я даже не стану спрашивать, на самом ли деле он нырнул в ту полынью, или вынудил вас дать потом такие показания. Федор Веревкин жив – вот что по-настоящему важно.

Скрябину почудилось, что на лице Сергея Ивановича Родионова промелькнуло подобие разочарования. «Он что-то ещё хочет мне рассказать, – понял Николай. – Нужно только задать ему правильные вопросы».

И он спросил:

– Вы знаете, что Антон Петрович Топинский погиб?

Старшему лейтенанту госбезопасности показалось, что на лице его собеседника возникло выражение обреченного понимания.

– Что с ним случилось? – поинтересовался Родионов.

– Долго рассказывать. Но вы как будто и не удивлены. Предполагали, что он будет убит?

– Уж как тут не предполагать!.. Они все опасались за свою жизнь. Да что там: боялись до... Ну, деликатно говоря: до чертиков. Кое-кто был сильно ими недоволен. Всё шло не так, как он рассчитывал. И больше всех доставалось Веревкину. Ему чуть ли не впрямую говорили, что такие трюки, как у него, любой цыганке под силу. И что ему легко найдут замену.

– Потому Федор Веревкин раньше всех и пустился в бега... – прошептал Николай.

Кто такой был он – даже спрашивать не требовалось: товарищ Сталин, Хозяин. Для него и вправду месмеризм был всего лишь разновидностью цыганского гипноза.

– Они все, о которых вы говорите – сколько их было? – спросил Николай.

И совсем не удивился, когда Родионов ответил ему:

– Четыре человека. Помимо Топинского и Веревкина, под рукой у Хозяина имелось ещё два специалиста: алхимик Еремеев и особенный ясновидец по фамилии Золотарев. Но, конечно, подлинный уникум в этой компании был один: Антон Топинский. Хотите знать, в чем его дарование состояло?

Николай подавил вздох: вспомнил, как он сломал ногу этому уникуму, пусть и нечаянно.

– Скорее всего, – проговорил он, – Топинский обладал даром, скажем так, умышленной одержимости. Мог по доброй воле впускать в себя всякое инфернальное отродье. На время давать место демону внутри себя. Это и в самом деле уникальная способность. И не смотрите на меня как на кудесника! Никакого чуда в моей догадке нет. Просто мне довелось однажды повстречаться с Антоном Петровичем. Но, признаюсь честно: окончательно я всё понял только теперь.

А мысленно добавил: «Потому Топинский и сбежал позже всех остальных из этой четверки, что ощущал себя в относительной безопасности. Знал: уж его-то заменить будет некем».

Однако совсем скоро Николаю Скрябину предстояло понять, что в этой части своих предположений он ошибся. Причина, по которой Антон Петрович Топинский решил безвозвратно покинуть «Ярополк» именно 15 ноября 1936 года, состояла совсем в другом.