Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 30. Серебро и золото

6 декабря 1939 года

Кучино. Московская область

1

– Сдай назад! – во всё горло заорал Николай, понятия не имея, к кому именно он обращается – кто сейчас управляет бронемашиной?

Зато он хорошо понял другое: доски пола поднялись дыбом не просто так – их, как бульдозером, сдвинуло бронеавтомобилем. И, если стальная махина продолжит движение, вся горящая баня развалится. Вот тогда выйдет имитация казни, которой на Руси подвергали колдунов и еретиков: сожжение в бревенчатом срубе. И те, кто исхитрился открыть проход из другой Москвы именно здесь, окажутся не в лучшем положении, чем Скрябин и его противник, который заходится сейчас диким криком.

Должно быть, припекало шустрика основательно. Да и сам Николай ощущал, как у него начинают скручиваться от жара волоски на запястьях: глядя назад, он обеими руками прижимал убийцу (Комарова? Верёвкина?) к полу. А по краям световой промоины воздух колыхался, создавая иллюзию раздвигаемого театрального занавеса. Только у Скрябина возникла другая аналогия: халдейский медный бык, в котором заживо жарили казнимых. Именно такая участь ждала тех, кто прибыл выручать его, Николая Скрябина, а теперь запросто мог погибнуть сам. Вместе с ним.

Да, существо под ним корчилось от жара, извивалось, пыталось сбросить его с себя. Но и на Николае уже дымились брюки – не загорались только потому, что успели основательно вымокнуть в снегу. В горле у него першило. Глаза жгло. А, главное, при виде пузырящихся ожогов, что покрывали лицо и шею его противника, Скрябину вспомнилась чудовищная история из его детства: как он видел перед собой обваренную кипятком Настю – свою няню, и не мог дышать. Как потом у него появилась фобия, от которой он не мог избавиться много лет: начинал задыхаться при виде любых ожогов. И что, спрашивается, он должен будет делать, если фобия эта решит вернуться к нему прямо сейчас?

Все эти соображения промелькнули у него в голове за доли секунды. Он снова перевёл взгляд на броневик.

(Слава Богу, хоть из него никто не высовывается – не лезет в огонь!)

А потом снова крикнул, что было сил:

– Задний ход дайте! Быстро!

И, похоже, его друзья, что находились за стальной броней, услышали его. Уродливая громадина стала отъезжать назад, и Николай подумал: сейчас закроется и та промоина, что соединяла это место с другой стороной. Но нет: «ворота» остались открытыми и тогда, когда бронеавтомобиль больше не стоял в их створе. И за ними виднелись поля близ иной деревеньки Кучино: одетые лёгкой желтизной самого начала осени, а не покрытые снегом.

Скрябин перевёл дух и собрался заняться своим противником: пора было покончить с ним. Николай так и так не собирался передавать его в руки правосудия, а теперь ещё и оказались уничтожены улики, указывавшие на связь этого субъекта с делом креста и ключа. Но прежде, чем Скрябин успел отвернуться от световой промоины, люк броневика открылся. И показался из него не Петр Талызин, и даже не Михаил Афанасьевич Булгаков. Из люка выбралась Лара: в домашнем платье, поверх которого был надет свитер.

Николай перестал ощущать, что к рукам его подбирается жар. Забыл про дым, который набивался ему в лёгкие и жег глаза. Бросил думать о своей давней фобии, которая могла в любой момент вернуться. Он даже дышать почти прекратил. А Лара между тем крикнула ему что-то. Слов он не разобрал, но она тут же принялась махать рукой, будто подгребая к себе невидимую воду. Она настойчиво звала его. Требовала, чтобы он ушел оттуда, где находился теперь. Однако смотрела она при этом не на самого Николая: обводила взглядом по периметру световые врата. Именно она – не Петр Талызин – удерживала их сейчас открытыми.

Искушение было невероятным: бросить обгоревшего мерзавца там, где он лежал, в надежде, что огонь довершит дело. А самому уйти на другую сторону – где перестанут саднить его собственные ожоги, где воздух не будет раздирать горло и лёгкие. Однако был ещё второй: Василий Золотарёв. Да и шустрика нельзя было оставлять без присмотра до самого конца. И Николай принял решение.

Держа одной правой рукой своего противника – по счастью, тот уже не особенно сопротивлялся, – Скрябин вскинул левую руку, дважды сжал и разжал кулак, и прокричал: «Десять минут! Пока закрывай!». А потом ещё и посмотрел на своё левое запястье, где на стекле часов плясали отсветы огня – заодно и время засёк. Рассчитывал, что Лара его поймёт.

И девушка, которую он любил, его не подвела. Может, расслышала его слова. А, может, все-таки посмотрела на него, пока удерживала края провала. Но только она быстро кивнула и чуть прикрыла глаза. И тотчас же световая промоина, зиявшая на месте двери в предбанник, пропала. Её место заняла стена огня.

2

У Скрябина мелькнуло в голове: баню охватило пламенем как-то очень уж быстро. Однако размышлять о причинах этого ему было некогда. Его рукава тлели, волосы на голове трещали, он едва мог дышать. А человек, которого он прижимал к полу, больше не двигался. Стараясь не глядеть на то, во что он превратился, Николай на ощупь попытался приложить пальцы к его шее – проверить пульс. Но сразу же с криком отдернул руку – обжегся. Ему показалось, что он дотронулся до куска мяса, скворчащего на раскаленной сковороде.

Пора было выбираться отсюда.

Скрябин кое-как поднялся на ноги, и ступни его тут же ожгло жаром – даже сквозь подошвы ботинок. И, если внизу, у пола, дышать ещё можно было – хоть как-то, то теперь Николай сразу же зашелся кашлем. Выхватив из кармана брюк носовой платок – ещё влажный от крови Талызина, пусть она уже и начинала засыхать, – он приложил его к лицу и крутанулся на месте: огляделся.

Огонь подступал к нему с трёх сторон. Однако дальняя от входа стена бани пока не была охвачена пламенем. Кое-как стянув с себя пиджак, Скрябин накрыл им голову. И так, придерживая его одной рукой, а второй – продолжая прижимать платок ко рту и носу, устремился к дальней стене. Он мог бы выбить её с любого места, но понимал, что за этим воспоследует. Ему нужно было находиться как можно ближе к провалу, который он собирался создать.

И тут вдруг ярко-алые отсветы пламени, плясавшие на стенах, словно бы перемешались с чем-то. Впечатление возникло такое, будто на красный абажур настольной лампы набросили серебристый газовый платок. И эта посеребренная краснота исходила откуда-то из-за спины Скрябина.

Понимая, что не должен этого делать, что нельзя ему терять ни единой секунды, он всё-таки оглянулся. В том месте, где осталось лежать обгоревшее тело (Верёвкина? Комарова?) разливалось меж языков пламени беловато-серебряное свечение. И Скрябину сперва показалось: оно в точности повторяет своими очертаниями то «веретено», которое он видел над лесом, удирая с бокиевской дачи летом 1936 года.

Лишь долгое мгновение спустя он осознал: этот серебристый сгусток больше напоминает лодку-катамаран, поставленную вертикально – на носовые части. Два веретена вращались одновременно, оставаясь при этом неподвижными относительно друг друга. И в них явственно угадывались вытянутые, словно в кривом зеркале, но всё же вполне узнаваемые черты двух мужских лиц. Первое из них принадлежало шустрику: бывшему сотруднику проекта «Ярополк» Фёдору Верёвкину. А второе было памятно Николаю по летним событиям в другой Москве. И принадлежало оно Комарову-извозчику – шаболовскому душегубу.

Неизвестно, что сталось бы с Николаем, если бы наблюдаемое им вращение продлилось долго. Возможно, он просто сгорел бы заживо, забыв, что нужно спасаться – так заворожило его это зрелище. Куда больше, чем до этого – самовосстановление переносицы Золотарёва! Но, на его счастье, две части «катамарана» внезапно отсоединились одна от другой, как если бы их отсекли друг от дружки топором. А затем, продолжая вращаться, мгновенно провалились – не сквозь землю: сквозь дымящийся пол. Их как будто всосала в себя пасть подземного кита, который моментально с этим планктоном уплыл прочь.

И Николай очнулся от морока. Развернувшись на каблуках, стараясь не дышать, он стал, как мог быстро, пробираться к дальней стене, бревна которой тоже начинали уже дымиться понизу. И ещё на полпути он уперся взглядом точно в середину этой стены, принялся давить – с каждым сантиметром приближения это давление усиливая. А когда он, казалось, должен был врезаться в стену лбом, она распалась перед ним на две части – словно её пробили древнеримским осадным тараном.

В тот же миг пламя внутри взревело, насыщаемое кислородом, выметнулось вверх и вперёд – вдогонку за беглецом. Но Николай уже кубарем выкатился наружу и чуть ли не с головой погрузился в благодатную прохладу мокрого снега: сугроб возле рухнувшей стены только начинал таять – в большей своей части оставался ещё целым.

Скрябин лежал в нём целую минуту: хватал воздух ртом, а заодно и проглатывал попадавшую вместе с воздухом снеговую влагу. Снег был перемешан с грязью и копотью от раскатившихся банных брёвен, но Николаю было всё равно. Сейчас он мог бы напиться воды хоть из Яузы-реки. Кое-как приподнявшись, он всунул руки в рукава пиджака, а затем бросил взгляд на свои наручные часы; они, как ни странно, продолжали ходить. До срока, назначенного им Ларе, оставалось четыре минуты.

И тут в паре шагов от себя он услышал знакомый голос:

– Вы, Скрябин, прямо заговоренный! Я в этой бане ещё вчера проложил стены промасленной ветошью – пока наш общий друг отлучался. Предполагал, что мне это может пригодиться. Он ведь не воспроизводил, к примеру, сожжение протопопа Аввакума. Но то, как вы сумели выскочить – это натуральный цирковой трюк!

Василий Золотарёв хохотнул, радуясь неизвестно чему. А затем направил на Николая «ТТ», в точности таким же движением вскинув руку, как до него – Фёдор Верёвкин.

3

«Что же удивляться? – с поразительной отстраненностью подумал Николай. – Их обучали одни и те же инструкторы. И тренировались в стрельбе они наверняка в одном и том же тире».

Если бы он не так сильно вымотался и не потерял из-за этого драгоценные доли секунды, то мог бы выбить пистолет из рук Василия Петровича с такой же лёгкостью, с какой выбил у него обрез. Однако он промедлил – всего чуть-чуть. И этого хватило, чтобы Золотарёв повернулся к Николаю боком, всем свои корпусом закрывая от него свой «ТТ». Явно понял, что его противнику нужен для воздействия визуальный контакт с объектом. А, может, знал это наверняка – прочёл в личном деле Скрябина.

Всё, что сумел сделать Николай – перекатиться в сторону, укрываясь за подгоревшими брёвнами из разрушенной им стены. В тот же миг прогремел выстрел, и пуля взметнула водяные брызги в том месте, где Скрябин только что лежал. Но – вместе с этим звуком послышался и другой: сдвоенный рокот автомобильных моторов. И на сей раз это были не грузовики: такое урчание издавали работающие двигатели «эмок», столь любимых сотрудниками НКВД.

Странное дело: Золотарёв этого звука будто и не услышал. Должно быть, из-за грохота собственного выстрела, что ударил ему по барабанным перепонкам. А он, к тому же, выстрелил вторично. И эта пуля выбила щепки из бревна возле самой головы Николая. Укрытие его уж никак нельзя было счесть надежным.

И что, спрашивается, ему было делать?

Да, у него оставался собственный «ТТ», но стрелять из него в Золотарёва было бесполезно. Обрез, который можно было использовать как увесистый метательный снаряд – хоть на время отвлечь Василия Петровича, – остался где-то в полыхающей бане. Собственно, в неё Скрябин изначально хотел завлечь и Золотарёва тоже. Пообещать, что раскроет секрет: каким образом сорвалось покушение на Сталина и других членов Политбюро. Таков был его план, когда он договаривался с Ларой насчёт десяти минут. Но кто же знал, что этих минут ещё не пройдёт, а бревенчатое сооружение уже превратится в подобие факела, к которому Золотарёв и близко не подойдёт?

А тот выстрелил ещё раз. И Николаю пришлось всем телом вжаться в землю, по которой текли потоки талой воды: снега вокруг бани почти что не осталось. И тут вдруг раздался возглас – до того похожий интонацией и смыслом на его собственный, недавний, что Скрябин даже вздрогнул:

– Ни с места! Оружие на землю! Поднять руки!

И над головой Золотарёва просвистела пуля. Причём выпустил её, похоже, какой-то ворошиловский стрелок: лохматая шапка слетела с головы Василия Петровича, но его самого выстрелом явно не задело.

(А если бы и задело – толку-то?)

Чуть приподнявшись, Николай поглядел в ту сторону, откуда стреляли. И ничуть не удивился, когда увидел: к ним бегут по двору трое мужчин в зимней форме НКВД. Он бросил взгляд на часы: до назначенного Ларе времени оставалось ещё две минуты. Даже если бы он рассчитывал, что взявшиеся откуда-то наркомвнудельцы сумеют произвести арест, он всё равно не смог бы отправиться к месту рандеву прямо сейчас. Он ни одной лишней секунды не мог там пробыть – иначе сгорел бы заживо, как Фёдор Верёвкин, одержимый духом шаболовского душегуба.

Он должен был остаться здесь и сам довершить всё. Только понятия не имел, как ему это сделать.

А Золотарёв тем временем повернулся к приближавшимся наркомвнудельцам. И губы его растянулись в удивительно приветливой улыбке.

– Не стреляйте, товарищи! – крикнул он. – Я поймал того, кто разгромил «Зубалово-4»! – Он указал на обгоревшие бревна, за которыми прятался Николай. – Я видел его там!

Скрябин быстро посмотрел на подбегавших сотрудников НКВД; к первым троим присоединились ещё двое. И они пристально, цепко глядели на его укрытие.

– Мы разберемся! – крикнул тот наркомвнуделец, который выглядел старше остальных; знаков различия в его петлицах Николай не видел, но решил: тот состоит в звании не ниже капитана госбезопасности. – Бросайте оружие! Подходите с поднятыми руками. – А потом поглядел на бревна, лежавшие рядом с пылающей баней, и прибавил: – Оба!

Неизвестно, как повернулось бы дело дальше. У Николая в запасе оставалось не больше минуты, и никакого плана он так и не смог измыслить. Но тут Золотарёв провернул трюк, полностью повторявший тот, что продемонстрировал возле Богородского кладбища Фёдор Верёвкин.

– Смотрите, товарищи: я свой пистолет бросил! – крикнул этот кукловод и действительно отшвырнул «ТТ» куда-то в снег.

А затем, не шевеля руками и ногами, этакой свечкой, вдруг оторвался от земли, вначале – на метр, а потом – на добрых два метра. И резво поплыл по воздуху в сторону, противоположную той, откуда прибыли наркомвнудельцы. Туда, где стояла полуторка, над кузовом которой распространялось крестообразное свечение. Где, несомненно, лежал сейчас памятный крест работы Виктора Васнецова, стоявший когда-то там, где эсер Каляев убил бомбой великого князя Сергея Александровича. За что и был повешен. Ну, а те, кто присутствовал при имитации его казни, получили не только иммунитет от удушения, но и способность перемещаться по воздуху.

Однако прибывшие в Кучино сотрудники НКВД не состояли в проекте «Ярополк» и явно ничего не слышали о левитации. Скрябин краем глаза увидел, как отвисли у них у всех челюсти при виде открывшегося зрелища. И при иных обстоятельствах от души посмеялся бы. Но не теперь.

– Уходит! – не помня себя, закричал он, выскочил из своего укрытия и устремился за беглецом; увы – по земле, не по воздуху.

– Скрябин, стоять! – выкрикнул кто-то у него за спиной, и в заснеженную землю – справа и слева от него – ударили две пули.

Николай даже не обернулся. То, что наркомвнудельцы знали его фамилию, говорило об одном: их послали сюда именно за ним. И приказали взять живым. Если бы давешний ворошиловский стрелок хотел его убить, то ему хватило бы одного выстрела.

Другое дело – чего хотел добиться он сам? Как было остановить левитирующего негодяя? Тот устремился прямо к полуторке с крестом, на которой наверняка собирался отсюда рвануть.

Но тут что-то весьма увесистое начало ударять по бедру Скрябина, бежавшего со всех ног. И он, сунув руку в карман пиджака, нащупал там зубовскую табакерку, о которой ухитрился напрочь позабыть. Не размышляя, он выхватил её и метнул её далеко вперёд и вверх – целя в голову Золотарёва, на котором больше не было лохматой шапки.

4

Такой бросок не удался бы, пожалуй, даже чемпиону мира по метанию золотых табакерок. Если бы такие соревнования проводились, конечно. Впрочем, в этом случае Николая Скрябина дисквалифицировали бы сразу. Он ведь жульничал: бросал не только рукой. Главным образом – не рукой. Он впечатал в затылок Золотарёва табакерку, когда она должна была находиться уже на излёте. Вложил все силы в этот удар. И, похоже, даже слегка перестарался.

Золотой предмет (При помощи золота ведь не казнили, правда?) пробил голову Василия Петровича насквозь, как если бы являл собой небольшое пушечное ядро. Николай это ясно понял: на долю секунды он увидел сероватое зимнее небо сквозь нанесенную им ужасающую рану. А в следующий миг Золотарёв рухнул наземь. И кузов полуторки мгновенно перестал светиться зеленью.

«Золото убило Золотарёва!» – Скрябин произнес это мысленно, но расхохотался вслух: резким, каркающим, болезненным смехом.

Позади него кричали что-то приближавшиеся наркомвнудельцы – которые, правда, не пытались больше в него стрелять. А, глянув на часы, он понял: остававшееся у него время истекло. Но зато теперь он оказался от бани с противоположной стороны: там, где находился вход в предбанник. И это было ему на руку. Равно как и то, что вся его одежда промокла насквозь – хоть отжимай.

Развернувшись, Николай помчал к горящему крыльцу бани. На бегу он легко выбил дверь, открывавшуюся внутрь – пожар это уже не усилило бы. А потом во второй раз сорвал с себя пиджак, накрыл им голову и устремился за порог бревенчатого строения – туда, где полыхал огонь.

Эпилог

22 декабря 1939 года. Пятница

16 декабря 1939 года. Суббота

Август 1812 года

Москва – одна, другая, третья

1

Накануне, двадцать первого числа, Валентин Сергеевич не участвовал в юбилейных торжествах. Никто не пригласил бы на них его: человека, которого официально не было в живых уже более трех лет. И, когда Смышляев входил утром пятницы в свой кабинет, лишь это обстоятельство его и радовало: что ему не пришлось слушать, как произносят славословия в адрес Иосифа Сталина.

Декабрьским утром в кабинете царил полумрак, но Валентин Сергеевич не стал зажигать люстру. Включил одну лишь лампу у себя на столе. И в желтоватом круге света, который она отбрасывала, увидел чёрную папку из кожзаменителя с белой бумажной наклейкой на обложке: материалы по делу креста и ключа, которые он запросил ещё два дня назад. Да так и не нашёл в себе сил ещё раз их перечитать.

Дело это было теперь закрыто – по личному распоряжению Лаврентия Берии. И причину указали: в связи со смертью главного подозреваемого. Каковым посчитали Василия Петровича Золотарёва, тело которого удалось идентифицировать лишь по отпечаткам пальцев – столь сильно изуродованным оказалось его лицо, когда убитого доставили в Москву из поселка Кучино.

Именно он был объявлен палачом-имитатором, ведь Фёдор Верёвкин официально погиб ещё в декабре 1936-го. И никто живым его с тех пор вроде как и не видел. А честь ликвидации опаснейшего преступника, Золотарёва Василия Петровича, приписали участникам специальной группы НКВД, которую Берия отправил в Кучино по оперативной наводке.

Впрочем, вызвав Смышляева для приватной беседы, Лаврентий Павлович не стал наводить тень на плетень.

– Золотарёва устранил Николай Скрябин, – без обиняков заявил он. – Как ему это удалось – никто не понял. Участники спецгруппы такого потом понаписали в своих рапортах!.. Но и сам Скрябин погиб: ринулся зачем-то в горящую баню, где Бокий когда-то проводил свои церемонии. Потом, когда пожар удалось потушить, и завалы разобрали, нашли останки мужчины, не поддающиеся опознанию. Но на основании роста и телосложения погибшего медэксперт сделал вывод: это Скрябин и был. Кто это ещё мог быть?

Да и в самом деле – кто?

В душе Валентина Сергеевича теплилась крохотная надежда, однако излагать Берии свои предположения он, уж конечно, не стал. И сейчас должен был признать: смерть Скрябина принесла пользу всем, включая даже самого Николая. Все обвинения, выдвинутые против него ранее, были сняты. Его отец, хоть и горевал, но зато нисколько не пострадал из-за опалы, в которую его сын попал перед самой своей гибелью. На проект «Ярополк» не легло пятно. А Берия смог отрапортовать Хозяину, что старший лейтенант госбезопасности Скрябин погиб при исполнении служебных обязанностей. И – нет: он не был убит при попытке задержания.

Оставалась ещё, правда, следственная группа Скрябина. И вот с ней-то как раз возникли неясности. Во-первых, группу вроде как расформировали. Однако вышло так, что повод, указанный для этого, утратил силу: участники группы не вступали в преступный сговор со своим руководителем, поскольку тот, как выяснилось, никаких преступных действий не совершал. А, во-вторых, все, кто в группу Скрябина входил, пропали без вести тогда же, когда произошли события на бывшей даче Бокия. Нашлись свидетели, которые накануне того дня видели подчиненных Скрябина во дворе одного из старых домов на улице Герцена. Нашлась даже квартира, в которой они укрывались. Но ни Кедрова, ни Давыденко, ни Рязанцеву так и не удалось отыскать за те две с лишним недели, что прошли с момента их исчезновения.

И Валентин Сергеевич решил: время малодушничать прошло. Усевшись за стол, он раскрыл папку и подвинул её так, чтобы она оказалось в центре круга света от настольной лампы. Ему почти никогда не удавалось умышленно вызвать у себя ясновидение, но – если он когда и желал этого больше всего на свете, то именно сейчас.

2

Сперва никаких ощущений у него не возникало. Он перебирал документы в папке, перекладывал их справа налево и обратно, задерживая взгляд то на одном, то на другом. Однако ничего кроме протоколов, выписок и фотографий с мест преступлений перед собой не видел. А потом перед ним возникло то самое фото, которое он первым показал Николаю Скрябину – всего три недели назад, а казалось: века прошли. То был белый символ на тёмном фоне – то ли крест, то ли ключ. И при взгляде на него – сквозь него! – Смышляев начал вдруг видеть.

Поначалу это были картины словно бы далёкие, а потому – беззвучные. Он видел полноватого добродушного мужчину лет пятидесяти, одетого по моде начала XIX века; а рядом с ним, спиной к Смышляеву – но тот всё равно узнал его моментально! – стоял Николай Скрябин. На руках он держал, поглаживая, своего белого персидского кота – знаменитого на весь «Ярополк» Вальмона. Тогда как мужчина в платье XIX века что-то Скрябину говорил – с просительным выражением лица. Наконец, Николай кивнул и протянул котяру своему собеседнику, который принял его на руки почти с благоговением. И кот при этом никакого протеста не выказал – позволил повязать себе на шею синюю атласную ленточку, которую полноватый мужчина одной рукой вытянул из кармана своего камзола. Видно, загодя её приготовил.

А затем у Смышляева возникло чувство, что точка его обзора приблизилась к происходящему: до него стали долететь и обрывки произносимых фраз: «Позабочусь о котике вашем...», «Он – изменённый, ему тут вреда не будет...», «А вам бы с насущными делами пока разобраться...» Всё это произносил незнакомец, державший теперь на руках Вальмона. И Валентин Сергеевич не слышал, что говорил Скрябин – до того момента, пока тот не повернулся так, что стало видно его лицо, и не сказал человеку, который явно только-только вошёл в комнату:

– Вы не передумаете, Михаил Афанасьевич? Лара ведь оставляла записку Елене Сергеевне. Она поймёт, что там – не вы.

– Вот именно – она поймёт. Потому я и должен вернуться, – отвечал Николаю вошедший.

Он шагнул вперёд, так что тоже оказался в «кадре». И Валентин Сергеевич, вздрогнувший уже при звуке его голоса, едва не начал протирать глаза руками. Перед ним был его друг Миша Булгаков – которого жена четыре дня назад забрала из барвихинского санатория. А потом звонила Смышляеву – он передал ей свой номер телефона. И говорила совершенно немыслимые вещи: что дома сейчас – не Миша; но, возможно, это и к лучшему.

Но тот Михаил Булгаков, которого Валентин Сергеевич видел сейчас, мало походил на изможденного пациента из Барвихи, возрастом под пятьдесят. Этот Булгаков выглядел бодрым мужчиной лет тридцати пяти, не более. Никаких тёмных очков не носил. И к Николаю Скрябину он подошёл лёгкой, пружинистой походкой.

– Да и вы решили попасть обратно, – сказал он. – А ведь ожоги, которые вы получили, зажили только здесь. Как только вы перейдёте, они опять возникнут и на лице у вас, и на руках. Я же помню, каким вы тогда ввалились в броневик – когда я привёл его к вратам, которые открыла Лариса Владимировна.

– Ну, я всё-таки выждал немного. – Скрябин коротко вздохнул. – Собрался перейти только сегодня, в свой день рождения. Надеюсь, за это время и ожоги мои успели слегка зажить – как если бы я находился в настоящей Москве. А нет – так не страшно. Возможно, они мне даже помогут. Надеюсь, я уже не в розыске, но, если что, меня с такими ожогами никто в жизни не опознает.

И Смышляев понял удивительную вещь: то, что он видит сейчас – это не предощущение будущего. Ему открываются картины того, что уже случилось. Он ведь хорошо помнил: день рождения Николая Скрябина приходился на шестнадцатое декабря. То есть, был шесть дней тому назад.

А недавний именинник тем временем говорил:

– Но к прежней жизни для меня возврата уже не будет. Потому я и оставляю Вальмона Степану Александровичу. Тут моему котофею будет безопаснее, раз уж я сам буду находиться на нелегальном положении. Я только рассчитываю, что остальным не придётся...

Он не договорил: в кадре возникли ещё четыре человека. И одновременно переменилось то, как Валентин Сергеевич наблюдал происходящее. Да, теперь он видел всё своими собственными глазами, как и раньше. Но одновременно – и глазами Николая Скрябина, как если бы их взгляды пересекались крест-накрест. При этом он ощущал и знал то же самое, что и старший лейтенант госбезопасности, якобы погибший при исполнении служебных обязанностей. И понимал, где тот сейчас находится: в пресловутом сведенборгийском пространстве – в другой Москве.

3

Николай Скрябин кивнул по очереди всем, кто вошёл в библиотеку талызинского дома: Ларе, Мише, Самсону, Петру Александровичу – который собирался только проводить их до ворот, не переходить с ними вместе. Михаил Афанасьевич сразу предупредил Петра Талызина: с таким ранением, какое он получил, его, скорее всего, не спасут и в самой лучшей больнице. Да и вряд ли он успеет до неё добраться, если перейдёт. Но Талызин сказал, что портал для них он всё-таки откроет. Возможно, он не вполне доверял дарованию Лары, которое внезапно у неё обнаружилось: открывать двери отсюда в настоящую Москву. Хотя именно она тогда отправилась за Николаем на бывшую бокиевскую дачу – когда сам Петр Александрович из-за потери крови ослабел так, что не смог забраться обратно в броневик. Или, может быть, Талызин хотел как-то компенсировать своё вынужденное отсутствие при схватке с Верёвкиным и Золотарёвым.

Лара подошла к Николаю, и он взял её за руку. Если бы он мог рассчитывать, что и она окажется в безопасности здесь, как и Вальмон – измененный когда-то колдовством Вероники Александровны, бабушки Николая! Ни за что не потащил бы он её тогда с собой. Однако выбора не оставалось: это место для живых не подходило.

– Все готовы? – спросил Петр Талызин, а потом повернулся к своему брату: – Тебе, Степан, лучше выйти. А то и тебя, чего доброго, затянет.

– Я буду ждать твоего возвращения, Петя! И счастливого пути вам всем! – Степан Александрович отдал общий поклон, а затем, с Вальмоном на руках, вышел за двери библиотеки.

И Скрябину показалось, что белый кот одарил его напоследок каким-то странным, двусмысленным взглядом. В нём не сквозила обида, как Николай опасался. Казалось, белый перс доволен своим новым домом. Да и у Степана Талызина здесь, в другой Москве, хлопот с Вальмоном не должно было возникнуть. Обжорство кота прошло самой собой: в промежуточном мире духов еда никому не требовалась. Но этот взгляд котофея... Он словно бы говорил: «Ты, дурачок, ещё ничего не понял. Ну, да ничего – скоро поймешь».

Едва только Степан Александрович вышел, его брат быстро подошёл к вольтеровскому креслу, стоявшему в центре библиотеки, и жестом подозвал к себе всех остальных. Николай снова подивился тому, что Петр Талызин пообещал открыть портал прямо отсюда в нужное им место: в квартиру Скрябина на Моховой, 13, где их уж наверняка никто поджидать не будет. Зря, что ли, он, старший лейтенант госбезопасности, старался, инсценируя собственную гибель? И новых жильцов в квартиру не стали бы вселять, учитывая, что здание вот-вот должны были передать американскому посольству.

– Вы уверены, Талызин, что нам не нужно пойти на здешнюю Моховую улицу? – спросил Николай.

Но Петр Александрович уже протягивал обе руки, приглашая Скрябина и Кедрова взяться за них. И они это сделали. С противоположной стороны за руку Николая по-прежнему держалась Лара. Её другую ладонь сжал Михаил Афанасьевич, которого взял за руку Самсон и, замыкая круг, встал рука об руку с Мишей. «Мы собрались вокруг вольтеровского кресла, будто вокруг ёлки!» – мелькнуло у Николая в голове.

И тут в самом деле произошло некое коловращение. Мир вокруг них пошёл круговой волной, словно они очутились в центре тайфуна. Скрябин ощутил внезапный приступ головокружения, перед глазами у него возникла тёмная пелена, и он порадовался, что они держатся за руки. Вот смеху-то было бы, если бы он сейчас упал! Однако голова у него сразу же и перестала кружиться. И перед глазами всё прояснилось: сделалось ярким и отчетливым.

Первой мыслью Николая было: Талызин свои возможности переоценил. Они по-прежнему стояли посреди библиотеки в том доме, который когда-то принадлежал отцу Петра Александровича. Вот только – вольтеровского кресла между ними уже не было. И Скрябин, быстро оглядевшись, обнаружил, что оно лежит в паре метров от них: на боку, с выпотрошенным сиденьем и поломанной спинкой. Да и сама библиотека выглядела так, будто по ней прошёл тот самый тайфун, который Николаю только что померещился. Дверцы со всех книжных шкафов были сорваны, и все полки кто-то опустошил; серебряные канделябры, до этого красовавшиеся на стенах, были выдраны, что называется, с мясом; шторы с окон пропали, и в стёклах зияли огромные пробоины. А весь пол усеян был то ли какими-то прокламациями, то ли маленькими театральными афишами.