Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 12. Четыре беглеца

3 декабря 1939 года. Воскресенье

27 июня 1936 года. Суббота

Москва

1

Николай Скрябин с детства привык считать третье декабря своим первым днём рождения. В его метрике так и было записано – что родился он 3 декабря 1916 года, в городе Петрограде. Однако после перехода на григорианский календарь дата его рождения сместилась на 13 дней. И в паспорте Скрябина она значилась уже как 16 декабря. Но вышло так, что Колина бабушка Вероника Александровна взяла за правило поздравлять внука с днём рождения дважды: первый раз – третьего числа, второй раз – шестнадцатого.

И вот теперь, сидя ранним воскресным утром на своей кухне, в Доме Жолтовского на Моховой, 13, Николай без всякой радости сказал самому себе вслух:

– Ну, вот, поздравляю: тебе, считай, уже двадцать три года!

За ночь он поспал не более четырех часов и проснулся с тяжёлой головой и с темно-серыми тенями под глазами. Он вызвал бы сразу же служебную машину и поехал на Лубянку – Наркомат внутренних дел работал без выходных. Однако он условился с Ларой, что заедет за ней без четверти девять утра, и они вместе отправятся на площадь Дзержинского, где их будут ждать Михаил Кедров и Самсон Давыденко. А проснулся Николай, когда ещё не было шести. Так что ему предстояло как-то скоротать время до нужного часа. И он, сварив себе крепчайший кофе и сделав несколько бутербродов с сыром и копченой колбасой, уселся за кухонный стол. Под потолком ярким жёлтым светом сияла люстра, а за окном царила непроглядная зимняя тьма.

Следом за Николаем на кухню вышел, потягиваясь со сна, его кот Вальмон: роскошный белый перс. На морде котофея явственно читался вопрос: «А ты, хозяин, часом, не ополоумел? С какой это радости тебе вздумалось подниматься в такую несусветную рань?»

Впрочем, к ноге своего человека он всё-таки подошёл, требовательно об неё потерся. Скрябин вздохнул и полез в холодильник за ливерной колбасой: красавец котяра уж точно не собирался оставаться без угощения.

И, пока перс, склонившись над своей миской, уминал порезанный кружочками ливер, Николай тоже приступил к раннему завтраку. Он прихлебывал кофе и отщипывал небольшие кусочки от бутербродов, отправляя их в рот, а сам припоминал всё то, что он узнал накануне. Думал о потенциальных реципиентах – тех, кто мог стать сосудом для вернувшегося душегуба. Старшему лейтенанту госбезопасности даже не требовалось сверяться с личными делами бывших сотрудников «Ярополка» – он и так помнил все детали почти наизусть.

Вчера Скрябин и его спутники заехали ненадолго в НКВД, воротясь из Бутова. И к тому моменту уже пришли известия относительно Митрофана Еремеева, которого Николай условно считал своим первым подозреваемым. Наряд нарковнудельцев, отправленный к нему в подмосковную деревню, вернулся ни с чем. Не только его самого не удалось найти по указанному в личном деле адресу – вместе с Митрофаном Прокофьевичем пропал и его брат, Тимофей Прокофьевич, колхозный автомеханик. Председатель колхоза уже два дня не мог его доискаться и в затейливых выражениях высказал сотрудникам НКВД всё, что он о Тимофее Еремееве думал.

Братья жили бобылями, оба – никогда не были женаты. С соседями почти что не общались. И никто не мог ничего сказать о времени их исчезновения, а тем паче – о нынешнем местонахождении. Скрябин сразу же отдал распоряжение разослать ориентировку на братьев Еремеевых по всем отделениям милиции Москвы и Московской области. Но теперь шептал едва слышно, замерев над тарелкой с бутербродами:

– Зря только время потратим... Если Еремеевых найдут, можно будет гарантированно утверждать: Митрофан Прокофьевич – не тот, кто нам нужен. А если он и был тем шустриком, никакая милиция не отыщет ни его самого, ни его брата.

И всё же Николай хотел отправить сегодня в дом Еремеевых не только психометрика Андрея Назарьева, но и ещё одного своего коллегу: Святослава Данилова. Даром, что ли, тот числился первейшим знатоком алхимии в проекте «Ярополк» (а, стало быть, и во всём СССР). Николай отлично помнил, что Митрофана Еремеева комиссовали из ГУГБ из-за частичной потери зрения после неудачного алхимического опыта. И, если уж кто-то и сумел бы добыть алкахест для изображения пятиконечного креста, так это он. Данилов же смог бы сказать наверняка: имеются ли в подмосковном деревенском доме признаки того, что там пытались воссоздать открытие великого Парацельса?

Однако существовала и ещё одна деталь, которую Николай не имел права сбрасывать со счетов.

Кто-то обработал Антона Топинского так, что тот не оказал сопротивления своему убийце. И этот же «кто-то» сумел заставить несчастного Никиту Озерова спокойно стоять на краю оврага в ожидании пули. А Веревкин Федор Степанович, подозреваемый номер два, обладал ярко выраженным, хотя и не уникальным даром: воздействовать на психику людей, прикасаясь к ним. Да, ещё за средневековыми ведьмами признавали способность осуществлять внушение при телесном контакте. А полтораста лет назад Франц Месмер дал подобному дару научное объяснение, разработав теорию животного магнетизма. Однако сие отнюдь не означало, что каждый встречный и поперечный способен такое воздействие оказывать.

– А главное, – произнес Николай довольно громко и поднялся из-за стола, чтобы налить из кофейника вторую чашку кофе, – нет никаких достоверных свидетельств, что вы, уважаемый Федор Степанович, и вправду утонули в Москве-реке три года назад.

Николай подумал даже: если бы ему самому потребовалось инсценировать собственную смерть, он бы поступил так же – изобразил утопление подо льдом, заранее спрятав в нужном месте акваланг. Дешево и сердито. Конечно, был подозреваемый, которого Веревкин преследовал, когда якобы утонул. Но – что стоило человеку, обладавшему даром внушения, убедить подозреваемого пуститься в бегство по нужному маршруту? Скрябин ещё накануне запросил данные о том задержании, и сегодня рассчитывал их получить.

Однако оставался ещё и третий субъект: золотарь-Золотарев, Василий Петрович, которому позволили уйти из «Ярополка» по собственному желанию, поскольку он будто бы утратил имевшуюся у него способность к ясновидению. Скрябин точно знал: существуют тесты, позволяющие удостовериться в наличии у кого-либо подобных способностей. Но ни один тест не смог бы подтвердить или опровергнуть факт их утраты. Если человек захочет подобную утрату симулировать, сделать это будет куда проще, чем нырять с аквалангом в ледяную воду.

– А тем более – нырять в иную субстанцию!.. – Николай скривил в усмешке губы.

Вспомнив о том, в чём будто бы утонул сотрудник Мосводоканала Золотарёв, Скрябин отодвинул тарелку с бутербродами: у него разом пропал аппетит. И ведь предстояло ещё разыскивать бывших сослуживцев Василия Петровича и расспрашивать их о деталях того происшествия, случившегося два с половиной года назад!

И тут Николая словно подбросило, так что он чуть было не пролил себе на брюки остатки кофе из чашки. Как же он не подумал об этом с самого начала! Мало того что все три его подозреваемых являлись беглецами – по тем или иным причинам покинули «Ярополк». Так ведь был ещё и четвертый беглец – Антон Петрович Топинский, мнимый Фурфур и обладатель не указанного в личном деле дара. Или, скорее – обладатель дара, сведения о котором из его дела изъяли. Кто, спрашивается, мог такое устроить? Даже у Бокия подобных полномочий не имелось. Да и потом, Топинский совершил свой побег уже в ноябре 1937 года: в тот самый день, когда Глеба Ивановича Бокия расстреляли.

– Ну, – прошептал Николай, – если личное дело Топинского решил прошерстить Ежов, он об этом уже ничего не расскажет... Как бы узнать, что этих четверых связывало?

И он, покачав головой, одним глотком допил остывший кофе, поморщился и с громким стуком поставил чашку на блюдце. Вальмон, умывавшийся после непривычно ранней трапезы, даже подскочил от неожиданности при этом звуке. А потом, коротко и возмущенно мяукнув, потрусил из кухни прочь. На своего человека даже не оглянулся. Наверняка направился в спальню – досматривать сны на опустевшей хозяйской кровати. И Николай, даже не устыдившись этого, позавидовал собственному коту. Уж он-то наверняка не терзался сейчас всякими заковыристыми вопросами!

А между тем кое-кто с легкостью ответил бы на последний вопрос Николая Скрябина, если бы только пожелал. Объяснил бы, что связывало четверых неразъясненных беглецов. Причём сделать это мог бы ещё три с половиной года назад.

2

Субботний день 27 июня 1936 года выдался жарким, и воздух в кремлевском кабинете товарища Сталина к трем часам пополудни стал похож на горячий овсяный кисель. Так что при появлении посетителя Хозяин не стал усаживаться за стол: остался стоять возле окна, откуда – из распахнутой форточки – приятно тянуло легким ветерком. А вошедшему махнул рукой, в которой была зажата трубка – указал на длинный ряд стульев, стоявших возле стола для заседаний:

– Присядь!

Невысокий человек, надевший, несмотря на летнюю жару, костюм и галстук, уселся. Но не пытался сам начать разговор. За время многолетнего знакомства с Хозяином он прекрасно усвоил, что тот предпочитает задавать вопросы и получать ответы, а не слушать чужие умствования. Этим давним знакомцем товарища Сталина был отец новоиспеченного младшего лейтенанта госбезопасности Скрябина. Но, конечно, всему советскому народу он был известен под другой фамилией: партийным псевдонимом, которым он пользовался с 1919 года.

– И как там наши товарищи? – осведомился Иосиф Виссарионович – всё так же стоя к посетителю спиной.

Впрочем, тот – даже не видя лица Хозяина, по одному наклону его корпуса и положению рук – мгновенно понял, насколько волнует товарища Сталина ответ на этот вопрос, заданный вроде бы с иронической интонацией.

– Как вы и рекомендовали, товарищ Сталин, я общался главным образом с Зиновьевым, – заговорил Колин отец, раскрывший для чего-то свою записную книжку и сверявшийся с записями в ней – как будто он и так не знал назубок всё то, что намеревался сообщить. – Вы были правы: Каменев лишен самостоятельности и во всем Зиновьева слушает. Так вот, я объяснил Зиновьеву, что он обязан компенсировать тот урон, который нанес партии, когда вздумал организовать оппозицию. Что партия готова простить его, но взамен он обязан оказать партии полное и безоговорочное содействие.

– И что он ответил на это?

– Долго ныл, – сталинский сановник усмехнулся. – Говорил, что с 1903 года знал Ленина, что был большевиком, когда я еще за партой сидел. Но, главное, просил не заставлять его оговаривать себя.

– Оговаривать? – переспросил Хозяин вроде как в удивлении, и даже брови поднял.

– Он так сказал. – Его собеседник еще раз сверился с записями в своей книжке, подтвердил: – Да, Зиновьев употребил именно это слово. А я, разумеется, ответил ему, что никаким оговором тут и не пахнет. Пусть даже он и не входил в прямой сговор с Троцким – всё равно их с Каменевым деятельность была объективно на руку и Троцкому, и другим нашим злейшим врагам. И теперь у этих двоих горе-оппозиционеров есть только один способ спасти свои жизни: сделать то, что нужно партии. То есть, помочь нам организовать открытый процесс, на котором полностью и абсолютно будет разоблачен звериный лик наших врагов.

– Всё верно, молодец. – Хозяин удовлетворенно кивнул, по-прежнему глядя в окно. – Он побеседовал с Каменевым?

– Да, Зиновьев имел с Каменевым серьезный и долгий разговор. И в итоге… – Колин отец впервые за время этой беседы замялся: ему явно не очень хотелось говорить, что именно решили в итоге двое старых большевиков.

– И что в итоге? – поторопил Хозяин; он наконец-то отвернулся от окна и теперь смотрел, не мигая, своими темно-янтарными глазами на мужчину за столом.

– Зиновьев и Каменев объявили, – нехотя произнес отец Николая Скрябина, – что они согласны дать на суде показания. Но сказали, что сначала вы, товарищ Сталин, должны подтвердить им свои обещания в присутствии Политбюро в полном составе.

– Я им должен?! – Казалось, Хозяин развеселился настолько, что прямо сейчас примется хохотать, да так, что будет хлопать себя ладонями по ляжкам и даже утирать слезы.

Его собеседник весь подобрался, чувствуя, что его спина под пиджаком начинает покрываться липким потом, но не решался произнести ни слова, пока Сталин впрямую не потребует от него этого.

Однако тот никаких более слов не потребовал.

– Впрочем, – проговорил он, разом становясь серьезным, – долг платежом красен. – Хозяин знал немало русских пословиц и гордился этим. – И если я что-то должен, то заплачу сполна.

Отец Николая Скрябина при этих словах непроизвольно оглянулся на двери сталинского кабинета, как если бы намеревался вскочить со стула и устремиться отсюда прочь. И отчётливо расслышал шелест шелковых штор на окне, развеваемых лёгким сквозняком.

– А теперь – о другом деле, – совершенно иным тоном – легким и деловитым – проговорил Сталин.

Колин отец перевел дух, боясь поверить, что гроза миновала. И чуть ослабил бдительность – из-за чего несколькими минутами позже ему предстояло совершить самую серьезную в жизни ошибку.

– Слушаю вас, товарищ Сталин, – сказал он, готовясь писать в своей книжке.

Однако Хозяин жестом показал ему, что никаких записей делать не нужно, и уселся за столом напротив него – в позе расслабленной, почти вальяжной.

– Ты ведь знаешь, кто такой Глеб Бокий? – задал Хозяин непонятный вопрос: кто же не знал этого человека – начальника спецотдела НКВД, и, главное, нового руководителя проекта «Ярополк»?

Колин отец только склонил утвердительно голову, не сводя глаз с Хозяина – явно ожидая, что тот скажет дальше.

– И ты знаешь о его дачной коммуне? – задал еще один вопрос Иосиф Виссарионович.

Вот тут с ответом было не всё просто. Знать-то высокопоставленный сановник о ней, конечно, знал. Но вот до какой степени следовало демонстрировать это свое знание Хозяину?

– Кое-что мне о ней известно, – проговорил Колин отец, и товарищ Сталин таким ответом вполне довольствовался.

– Ну, так вот, – сказал он. – Хочу тебя предупредить. Я знаю, что твой сын Николай скоро отправится на летнюю практику в НКВД, и будет там служить под началом Бокия. Так ты обязательно скажи Николаю, чтобы он ни под каким видом не ездил на дачу Бокия в Кучино! Как бы тот его ни зазывал.

– Хорошо, непременно передам ему это.

Колин отец был удивлен, почти обескуражен подобной заботой, но, конечно, ничем этого не выдал. Он собирался задать свой вопрос. И, увы, не догадывался, что из-за вопроса этого и карьера его, и сама жизнь повиснут на волоске.

– Ну, вот и договорились, – весело произнес Иосиф Виссарионович и слегка прихлопнул ладонью по столу – явственно давая понять, что беседа окончена.

Но, похоже, сам дьявол затуманил рассудок его собеседнику: тот ухитрился не понять, что ему пора уходить, и продолжал сидеть за столом.

– Какие-то еще неясности? – поинтересовался Хозяин, видя, что его сановник мешкает.

– Да, товарищ Сталин. Хотелось бы получить распоряжения относительно дальнейших действий с Зиновьевым и Каменевым. После окончания процесса они явно не смогут оставаться во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, но и отправлять их в лагерь, как простых заключенных, было бы, вероятно, не совсем правильно. И тот, и другой – страшные болтуны. Мало ли чего они наговорят другим заключенным и кого ещё своей болтовней испортят? Так что, вероятно, уже сейчас нужно решить, что мы с ними будем делать.

Хозяин резко откинул голову, а пальцы его левой руки, в которой была трубка, внезапно разжались, отчего курительный аксессуар со стуком упал на стол.

– Что будем делать? – переспросил он; и ровно на один миг глянул на сановника своим истинным – тигриным – взглядом.

Его собеседник тотчас понял всё. И готов был откусить себе язык за свою глупую тираду, но это уже не спасло бы дела. Хозяин же тотчас отвел глаза, поглядел на свою трубку и выговорил медленно:

– Я думаю, найдутся люди, которые этот вопрос решат. Тебе не нужно о том беспокоиться. Ты проделал большую и сложную работу, устал, и тебе стоит съездить в санаторий – как следует отдохнуть. Так что оставь все дела на своих заместителей, а сам с первого числа и поезжай. Вернешься как раз к началу процесса.

3

После ухода посетителя и пяти минут не пришло, как в кабинете заверещал зуммер внутреннего телефона. Товарищ Сталин встал из-за посетительского стола, подошёл к аппарату, снял трубку.

– Они здесь, – донесся до него сухой, бесстрастный по-секретарски, голос Поскрёбышева.

И Сталин, хоть сам этих четверых и вызвал, в раздражении постучал трубкой о стол. А потом ещё помолчал секунд пять, прежде чем выговорил:

– Пусть заходят!

И тотчас уселся за свой стол – знал, что почти все посетители будут высокорослые; незачем ему было вставать с ними рядом даже ненадолго.

Они вошли гуськом, почти что глядя в затылок друг дружке. И первые трое – те, что обладали молодецкой статью, – выступали, чуть ли не печатая шаг. На них не было наркомвнудельской формы, однако товарищ Сталин точно знал: эти три богатыря имели специальные звания по линии ГУГБ. Но сотрудники проекта «Ярополк» не имели права носить форму за пределами Наркомата.

А вот четвёртый посетитель, вошедший последним, хоть и тоже состоял в «Ярополке», являлся человеком сугубо штатским. Что по нему и видно было. Ростом и осанкой этот четвёртый похвастаться не мог; пиджак неловко топорщился на его немаленьком животике; и, в довершение всего, на носу у него красовались очки с толстенными линзами.

– Присаживайтесь, товарищи! – Сталин милостиво повёл рукой, указывая вошедшим на длинный стол с рядом стульев – за которым недавно сидел отец Николая Скрябина.

Первые трое уселись быстро и почти бесшумно. А вот полноватый очкарик ещё с полминуты суетился и ерзал на стуле, прежде чем кое-как угнездился на нём. Но, наконец, все четверо устроились рядышком друг с другом. И вперили в Хозяина одинаково выжидательные взоры.

Первыми тремя были те, кого Николай Скрябин в декабре 1939 года определил как главных подозреваемых по делу креста и ключа: Митрофан Прокофьевич Еремеев, простонародное происхождение которого не помешало ему стать выдающимся специалистом по части алхимии; гипнотизёр-месмерист Веревкин Федор Степанович; ясновидец Золотарев Василий Петрович.

Четвёртый же – очкарик без специального звания – был не кто иной, как Антон Топинский. И, пожалуй, именно его особые дарования представляли нынче для Хозяина наибольший интерес.

Товарищ Сталин помнил, как прошлым летом одаренный юноша Николай Скрябин рассказывал ему о двоедушниках. О людях, в теле которых, наряду с человеческой, жила вторая душа: демонская. И на этого одаренного юношу у Сталина имелись теперь большие планы. Однако кое-чего юный своевольник всё же не знал: существуют и другие люди – которые способны на недолгое время такие демонские души в себя принимать, как бы их вытягивая из прежних носителей.

И теперь Сталин перво-наперво обратился именно к нему – тому, кого он сам для себя окрестил «ловцом душ»: к Антону Топинскому, потомку польских шляхтичей, никогда не бывавшему в Польше и всю жизнь прожившему в Москве.

– Так что же, Антон Петрович, – вопросил Хозяин, – удалось вам найти подтверждение тому, о чем мы с вами в прошлый раз говорили здесь?

От Сталина не укрылось, что Топинский чуть помялся, прежде чем ответил:

– Так точно, товарищ Сталин, удалось!

И это «так точно» прозвучало столь неуместно в устах толстощекого очкарика, что Сталин едва не расхохотался. Впрочем, он смеялся лишь тогда, когда сам считал нужным. А потому теперь проговорил, лишь слегка изогнув одну бровь – выказывая лёгкую иронию:

– Но что-то вас, товарищ Топинский, смущает?

– Видите ли, – очкарик снова заерзал на стуле, и видно было, что ему хочется вытереть пот, который блестящими капельками выступил у него на лбу, – Глеб Иванович Бокий осуществляет в своей коммуне такие мероприятия, которым я не в состоянии дать однозначную оценку. Если он там проводит натуральные шабаши – это одно. А если это просто инсценировки...

Он запнулся на полуслове. Явно не решался озвучить предположение, что его непосредственный начальник, руководитель проекта «Ярополк», занимается самым обыкновенным шарлатанством.

– На этот счёт не волнуйтесь! – Сталин в успокаивающем, почти ласковом жесте поднял правую ладонь. – Есть человек, который в подобных вещах разбирается. И он совсем скоро составит своё мнение: является или не является ведьмовским шабашем всё то, что происходит на даче комиссара госбезопасности третьего ранга Бокия.

И тут вдруг заговорил человек, сидевший к Хозяину ближе остальных – даже и не подумал дождаться, когда его спросят:

– Моё мнение, товарищ Сталин: после того воздействия, которое я оказал по вашему поручению на Глеба Бокия, он должен был приложить все усилия, чтобы правильно исполнить все необходимые ритуалы. Так что, если у него ничего не вышло, он может об этом и не догадываться. Я хочу сказать: он может добросовестно заблуждаться относительно собственных действий.

Это произнес сотрудник «Ярополка», которого Сталин именовал про себя гипнотизером: Веревкин Федор Степанович, выпускник классической гимназии. Из этих четверых только он один способен был выражаться столь витиевато и заумно. Сталин подумал: придёт время – и этому наглецу разъяснят, как должны вести себя посетители на приёме у Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Но время это ещё не настало. И Хозяин изобразил, что не заметил эскапады Федора Веревкина.

– Нам неважно, что думает сам Бокий о результатах собственных действий. Нам, как большевикам-материалистам, требуется знать, какова объективная картина. – Говоря о них всех, как о материалистах, Сталин, конечно же, иронизировал; однако ни один из его посетителей даже лёгкого намека на улыбку себе не позволил, и это мимолетно порадовало Хозяина.

Он поднялся из-за своего стола и, сделав собеседникам знак, чтобы они продолжали сидеть, стал прохаживаться по кабинету. Горские сапоги из мягчайшей кожи делали походку Сталина совершенно бесшумной. Пройдя так перед посетителями раз пять или шесть, он повернулся к самому хмурому и озабоченному из них: Василию Золотареву. Хмуриться у того, пожалуй что, имелись основания. Ведь был он не из числа тех ясновидящих, которые промышляют предсказаниями будущего. Дар его имел другую природу. Он мог ясно видеть, кто именно из людей, попавших в поле его зрения, перешёл в ипостась двоедушника. И это ясное видение вряд ли доставляло ему удовольствие.

– А вы что скажете, товарищ Золотарев? – обратился к нему Хозяин. – Знаю, что вы наблюдали изменения в тех, кто бывал на даче комиссара госбезопасности Бокия. Но существует ли возможность их исцелить?

Василий Золотарев поглядел на генсека ВКП(б) вроде как с укором.

– На сей счет, товарищ Сталин, наверняка есть мнение у товарища Еремеева, – сказал он.

И снова Хозяин проигнорировал дерзость – перевёл взгляд на алхимика «Ярополка». А тот, казалось, только и ждал, когда к нему обратятся. Даже губы его растянулись в улыбке, когда он проговорил:

– Есть, есть чем похвастаться, товарищ Сталин! Та чаша, которую передал нам Никита Озеров, очень пригодилась: символ на ней не подвёл. Прав был Антон Петрович! – Он отвесил короткий поклон в сторону Топинского. – Такое зеркальное сходство с его собственным фамильным гербом оказалось именно тем, что нам требовалось. Емкость уже полна, и нам остаётся лишь дождаться подходящего момента, чтобы испытать в действии её содержимое.

Сталин одарил Топинского кивком, вернулся за свой стол и неспешно раскурил трубку. Он был доволен: эти четверо оказались правильным выбором для задуманного дела. Если его план получится реализовать... Если отыщется надёжный способ выявлять двоедушников... Если Топинскому удастся на время извлекать из них демонскую душу, а потом уничтожать её в себе при помощи эликсира, изобретённого Парацельсом и воссозданным теперь по его, Сталина, приказанию...

Впрочем, размышлять обо всём этом пока было рано. И он, обведя взглядом своих посетителей, произнес:

– Ну, что же, товарищи, не стану вас больше задерживать! Ведь нынче – суббота. И, стало быть, вскоре всем вам нужно будет отправляться в гости.

При последних словах он позволил себе улыбнуться в усы. И отпущенные визитеры, воодушевлённые хорошим настроением Хозяина, бодро повставали со своих мест и направились к выходу. Знали, сколь ответственное и небывалое поручение возложил на них Вождь.

А, между тем, комбинация с «коммуной» Бокия была для бывшего семинариста Иосифа Джугашвили всего лишь планом «а». У него, разумеется, имелся и план «б». Неспроста он вызывал сегодня для доклада отца Николая Скрябина. И не решил пока что, как он теперь поступит со своим порученцем – который выказал столь непозволительную косность ума.

Однако с этим решением никакой спешки не было. Сперва следовало узнать, что сумеет выяснить его сын в пресловутой дачной коммуне. А в том, что Николай Скрябин туда отправится, товарищ Сталин не сомневался. Да и кое в чем ещё у него не возникало сомнений: юному своевольнику Скрябину требовался надёжный куратор в «Ярополке».

Хозяин снял трубку внутреннего телефона и коротко бросил Поскрёбышеву:

– Капитана госбезопасности Родионова ко мне!