Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Никуда не исчезла и Моховая улица – всё так же пролегала параллельно кремлевской стене. Которая, правда, приобрела теперь странную размытость – как если бы Лара смотрела на неё сквозь туман или сквозь дымовую завесу. А когда девушка взглянула на свой дом, по её рукам тут же потекло вдвое больше эктоплазмы; хотя, возможно, у неё просто вспотели ладони.

Дом №10 по Моховой улице раздвоился. Одна его половина – та, где находилась Ларина комната в коммуналке, – выглядела так же, как и раньше. Не изменился вид и противоположной части здания. Зато в промежутке между ними – где прежде располагалась центральная часть дома, – зиял огромный провал. И по нему – по руинам из порушенных кирпичей, раскуроченных оконных рам и разбитого шифера с кровли – бродили теперь какие-то смутные тени.

– Сюда как будто упала бомба… – потрясенно прошептала Лара и перевела взгляд на Дом Пашкова – опасаясь, что и с ним произошли перемены.

Но нет: это здание (по мнению Лары – самое красивое в Москве) стояло гордо и непоколебимо. А белизна его стен словно бы стала еще более яркой, почти ослепительной.

И тут Дик внезапно сорвался с места, перебежал на другую сторону Моховой и понесся вперед. Опять – к улице Коминтерна, как в прошлый раз, когда он украл у Ганны её злополучный мячик.

– Дик, погоди! – окликнула его Лара, и её поразило, как приглушенно её зов прозвучал.

Однако пес всё-таки остановился – поглядел на хозяйку через плечо. И весь его вид словно бы говорил: надо идти! Так что девушка, пожав плечами, стала переходить дорогу, мощеную здесь крупным булыжником. И отметила про себя, что на противоположной стороне Моховой улицы качельный звон стал заметно тише.

6

Скрябин старался сдержать беспокойство – напоминал себе, что Лара и раньше отправлялась совершать различные изыскания, никого не поставив в известность. Однако эта мысль успокоения ему не приносила. Совсем наоборот. Он тотчас припомнил историю с расконсервированным свистком, которая едва не закончилась Лариной гибелью. И неизвестно еще было, до чего именно додумалась теперь взбалмошная сотрудница Ленинской библиотеки Лариса Рязанцева.

С такими мыслями Скрябин и выскочил из своей квартиры – побежал по лестнице вниз, рассчитывая, что уже через пять минут он будет на Моховой, 10. Но у самого выхода, на площадке первого этажа, он почти машинально поглядел на свой почтовый ящик.

Газет Николай не выписывал никаких, точно зная, что читать их ему будет некогда. А в том учреждении, где он состоял на службе, сотрудники узнавали все новости куда раньше, чем они попадали в газеты. Однако теперь в его ящике что-то белело сквозь прорези. И эта белизна, украшенная с одного боку каким-то многоцветным пятнышком, наверняка являла собой почтовый конверт.

Первой мыслью Николая было: Лара заходила к нему, не застала дома и бросила в ящик записку. Но тут же он сам себя одернул: неужто его девушка – а он уже привык думать о Ларе как о своей девушке – стала бы таскать с собой конверты? А затем Скрябина посетила другая мысль: «В списке Давыденко были конверты!»

Николай вмиг отпер почтовый ящик, выхватил из него конверт и вскрыл его. Внутри лежал исписанный лист бумаги, сложенный вчетверо. Скрябин это письмо сперва пробежал глазами, потом – перечел вторично, уже медленнее. И тихо произнес – совершенно отстраненно, просто констатировал факт:

– Я его убью.

И он рванул по лестнице вверх – обратно в свою квартиру. Даже не стал вызывать лифт.

Записка, написанная женским почерком, но от лица хорошо знакомого Скрябину мужчины, гласила:

Глубокоуважаемый товарищ Скрябин!

Вынужден сообщить Вам неприятную новость относительно Вашей близкой подруги, Ларисы Рязанцевой. Самостоятельно отыскать её Вы не сумеете, поскольку она находится там, куда должна была бы отправиться, но не отправилась нематериальная сущность Ганны Василевской. И только мне под силу вернуть Вашу подругу обратно.

Вы, конечно, догадались, кто именно Вам пишет. И, вероятно, уже строите планы, как Вам покарать меня. Но сначала Вам нужно будет меня найти. А за то время, что вы потратите на поиски, много чего может случиться. Так что мы подходим к самому главному. Чтобы Вам вернуть Ларису Владимировну Рязанцеву раньше, чем с ней произойдет что-нибудь трагическое, Вам нужно будет оформить документы на выезд за границу – для меня и для молодой особы, которая станет меня сопровождать. А также передать мне научные приборы определенного рода, которые, увы, я не сумел заполучить. Когда я пришел за ними в приемную товарища Резонова, кто-то уже успел их подменить. И Вам предстоит выяснить, кто это был.

А чтобы у Вас не возникло сомнений в правдивости моих слов, проверьте прямо сейчас дом №8 на Моховой улице. Там, возле левого крыла флигеля, Вы – при Ваших-то способностях – без труда отыщете то место, где, так сказать, «перешла» Ваша подруга, увлекаемая особенной собакой, которую она в последнее время столь опрометчиво взялась опекать.

Когда вы удостоверитесь в правдивости моих слов, поместите в свой почтовый ящик любую открытку с ярким рисунком, которую будет хорошо видно сквозь прорези. Как только Вы это сделаете, я опущу в Ваш ящик вторую часть моих инструкций, а также фотографические карточки для оформления документов.

И, я полагаю, Вас не нужно предупреждать о том, что содержание этого письма Вы не должны передавать никому. Выпустить за границу персону вроде меня, да еще и с тем оборудованием, которое я рассчитываю от Вас получить, никто Вам не позволит. А это будет означать, что свою подругу Вы более уже не увидите. По крайней мере, в этой жизни.

Подпись в конце письма отсутствовала, зато имелся издевательский рисунок: ухмыляющийся великан давит своей несоразмерно огромной ножищей зазевавшегося Гулливера.

7

Лара стояла на углу Моховой и улицы Коминтерна. И не могла отвести взгляд от представшего ей зрелища. Пес, который здесь уже не был призраком, весь извелся, крутясь в нетерпении возле её ног. Но стронуться с места девушка просто не могла: глядела во все глаза на диковинный монумент, воздвигнутый возле главного здания Ленинки. Он не перенесся сюда с Новой Божедомки – от здания Мариинской больницы, где в 1821 году Мария Федоровна Достоевская произвела на свет будущего великого писателя. Там Достоевский стоял – хоть и сильно ссутулившись, а здесь…

– Да кто же это изваял его таким? – произнесла девушка потрясенно.

Бронзовый писатель угнездился на своем сиденье в такой позе, в какой, вероятно, Митя Карамазов должен был сидеть на скамье подсудимых в заштатном городке Скотопригоньевске.

Лара обошла постамент, поглядела на барельеф петербургской набережной на тыльной его части, потом вернулась к исходной точке обзора. И теперь вид памятника почти что заворожил её. Ей показалось, Федор Михайлович сидит именно в такой позе, положив правую руку на колено, поскольку собирается подняться на ноги. И что-то сказать – обращаясь именно к ней, Ларисе Рязанцевой.

Но монумент всё-таки не был статуей Командора. Он не пошевелился и не заговорил. Зато Дик, явно истощивший всё свое терпение, зашелся громким, почти оглушительный лаем. И Лара невольно вздрогнула: в настоящей Москве призрачный пес вообще ни разу не подавал голос, а тут его лай разнесся среди домов раскатисто, как в горном ущелье.

– Ладно, ладно, идем, – проговорила Лара и своей не вполне материальной ладонью провела по бархатистой, совершенно осязаемой морде пса.

И Дик, довольный, снова понесся вперед. А девушка пошла за ним – еще пару раз оглянувшись на неловко откинутую спину бронзового Достоевского.

Они миновали здание Ленинки и подошли к углу дома №5 по Коминтерна: длинному трехэтажному зданию с фронтоном над центральной частью. В конце восемнадцатого века его выстроил для себя Александр Федорович Талызин – знаменитый екатерининский вельможа. Однако его наследники фамильную собственность за собой не сохранили: за время, прошедшее до 1917 года, здание меняло владельцев не один раз. А когда в 1918 году правительство большевиков переехало из Петрограда в Москву, здесь одно время находился даже кабинет самого товарища Сталина. Ну, а сейчас шедевр классицизма отдали в полное ведение трудящихся: в одной его части располагалось общежитие, в другой – коммунальные квартиры.

Но в этой Москве окна здания – все, какие Лара могла видеть, – были задернуты изнутри зелеными бархатными шторами. Так что возникала абсолютная иллюзия, что Дом Талызина дремлет, плотно смежив веки. И Лара только успела подумать об этом, как Дик словно бы задался целью этот сон нарушить: опять оглушительно залаял. Однако теперь уже никуда не побежал: встал подле хозяйки, прикрывая её корпусом.

– Что, мальчик? – Лара потрепала его по холке и проследила направление его взгляда.

Вдоль дома к ним шел человек: мужчина лет пятидесяти на вид, рослый, дородный, облаченный в двубортный сюртук, какие носили, вероятно, в начале девятнадцатого века. Свою шляпу он с головы снял и нес в левой руке. А на лице мужчины, покрытом сизоватыми апоплексическими прожилками, блуждала какая-то опасливая и неширокая – прямо как улица Коминтерна – улыбка.

8

Скрябин выбежал из своей квартиры, и пяти минут внутри не пробыв. Вальмон проводил его обиженным мявом: Николай кинул ему в миску целый круг ливерной колбасы, даже не потрудившись её нарезать. Кот как будто выговаривал какие-то определенные слова на своем языке, пока его хозяин отпирал шкафчик с секретным замком и доставал оттуда тот самый свисток, который выпал из головы инфернального существа в метро.

Николай положил на место свистка конверт с гнусной запиской и подавил желание связаться по телефону со Смышляевым – который наверняка еще не ушел домой. Но звонить ему сейчас означало бы – терять драгоценное время. И, к тому же, решение, как действовать дальше, должно было целиком лежать на его, Николая Скрябина, совести. Другие люди не должны были за последствия этого решения отвечать.

Он сунул свисток в брючный карман, а потом быстро проверил пистолет, весь день пробывший с ним в наплечной кобуре, под летним пиджаком. И снова выскочил на лестничную площадку.

9

Лара только теперь осознала: в этом мире, куда она переместилась вечером, ночь так и не наступила. Солнце здесь не светило, но и темно не было. Казалось, Лара просто попала в какой-то пасмурный, но не дождливый день, из числа тех, что чаще выдаются в конце осени, а не в середине лета. И благодаря серому прозрачному свету, насквозь пронизывавшему улицу, девушка могла с полной ясностью видеть черты добродушного округлого лица человека в сюртуке, шагавшего к ней.

Не дойдя до Лары примерно трех шагов, он остановился и отдал церемонный поклон.

– Разрешите отрекомендоваться, – произнес он, слегка грассируя – на французский манер. – Талызин Степан Александрович, ныне – единственный обитатель этого прекрасного дома. – И он повел рукой, указывая на длинную стену фасада цвета кофе, слегка разбавленного молоком.

На Лариного пса, застывшего в напряженной позе, господин Талызин поглядел с изумленной опаской.

– Рязанцева Лариса Владимировна, – представилась девушка и тут же, не выдержав, задала вопрос: – Скажите, то, что я здесь и разговариваю с вами – это значит: я умерла?

– А вы знаете, кто я? – вопросом на вопрос ответил её собеседник.

– Конечно, знаю. – Лара – выпускница Историко-архивного института – даже слегка обиделась. – Вы – генерал-майор, воевали под командованием Суворова, были героем Отечественной войны 1812 года.

Она хотела прибавить: «И промотали огромное состояние, доставшееся вам от отца». Но потом решила, что уместнее будет промолчать.

Однако господин Талызин сам сказал – будто прочел её мысли:

– А в дополнение к тому я был мотом и неумелым хозяином. Так что еще в 1805 году я продал этот дом откупщику-миллионщику Устинову. И теперь в наказание тут застрял. Навсегда, по-видимому. А что касается вопроса о вашей смерти – нет, я не думаю, что вы умерли. Вы отличаетесь ото всех, кого я здесь прежде видел. Даже от вашей собаки – отличаетесь. Вы и сами это заметили, я думаю.

– Да что же это за место такое?! Это прошлое? Или… – Лара припомнила вид своего дома, в котором центральная часть оказалась уничтожена бомбой. – Может быть, это будущее?

– Полагаю, это и прошлое, и будущее одновременно. А для вас – еще и настоящее. Всё вместе. И для тех, кто сюда попадает, оно может выглядеть по-разному. Я общался с другими жителями… Ну, не жителями – с теми, кто эту Москву населяет, – и они рассказывали об одних тех же местах совсем разные вещи. Мой младший брат, Петр Талызин, интересовался мистицизмом. Он – при моей жизни – говорил мне о том, что среди слоев реальности существует так называемое сведенборгийское пространство. Его назвали по имени шведского теософа Эммануила Сведенборга. Увы, я мало что понял тогда из Петиных объяснений. Однако полагаю: всё это, – он огляделся вокруг, – то самое пространство и есть.

– Мне известно, что такое сведенборгийское пространство, – заверила его Лара. – Это – промежуточный мир духов, населенный теми, кто не попал ни в рай, ни в ад, а застрял посередине, как вы. И о вашем брате я кое-что знаю. Он ведь был – генерал-лейтенант, командир Преображенского полка, один из тех, кто составил заговор против императора Павла Первого?

– Здесь никто не был, – строго поправил её Степан Талызин. – Здесь все – есть. А уж мой брат – тем более.

Лара спорить с ним не собиралась. Её совсем другое волновало.

– И как же мне отсюда выбраться? В смысле, вернуться в обычную Москву – не сведенборгийскую?

Господин Талызин коротко и печально рассмеялся.

– Да если бы я это знал – разве я не попробовал бы вернуться туда сам? Хотя бы на один день? Да что там – хотя бы на час! Чтобы узнать, как сложилась судьба моих детей. Или – выяснить, кто сейчас владеет усадьбой Денежниково, которую построила моя мать. Да и сохранилась ли эта усадьбы вообще?

– Ну, – сказала Лара, – относительно вашего старшего сына Александра я могу сообщить вам сведения совершенно достоверные. Он женился на Ольге Николаевне Зубовой, внучке Александра Васильевича Суворова и племяннице Платона Зубова, последнего фаворита императрицы Екатерины Второй. У них было девять или десять детей. А дочь вашей внучки Марии, Ольга Нейдгардт, вышла замуж за Петра Аркадьевича Столыпина – премьер-министра Российской империи. Насколько я знаю, она жива до сих пор.

Лара боялась, что её собеседник станет выспрашивать подробности. И ей придется рассказать, что Ольге Борисовне Столыпиной пришлось эмигрировать во Францию – после того, как её муж был убит, и был убит последний русский император, и вся Российская империя рухнула в тартарары.

Но Степан Александрович только улыбнулся её словам – и теперь его улыбка сделалась счастливой и широкой.

– Слава Господу Богу! – он перекрестился. – Даже сюда порой доходят отрадные вести.

И Лара порадовалась, что он позабыл свой вопрос об усадьбе Денежниково – где разместили теперь пионерский лагерь.

– Но разве, – спросила она, – вы не встречали здесь раньше моих современников?

По её мнению, господина Талызина совершенно не удивил её наряд: габардиновый жакет поверх летнего платья, теннисные туфли.

– Встречал. – Степан Александрович хмыкнул. – Однако все они выказывали… как бы это сказать поделикатнее… очень мало познаний о тех событиях, которые меня интересовали. В отличие, сударыня, от вас. Так что я покорно прошу вас принять от меня кое-что – в знак моей искренней вам благодарности.

Он вытащил что-то из кармана и сделал шаг вперед (Дик напружинил мышцы, но не зарычал). И девушка увидела, что бывший генерал-майор протягивает ей небольшой свиток: свернутый в трубку лист пожелтевшей плотной бумаги.

– Вот, – сказал господин Талызин, – эту вещь я отыскал в доме – в тайнике, который оборудовал когда-то мой младший брат. Я не знал, какое применение этой вещи найти. Но, быть может, вам она принесет пользу.

22 июля 1939 года. Другая суббота

1

Скрябин отыскал следы – остаточные, едва светившиеся мельчайшими каплями эктоплазмы, – в том самом месте, о котором говорилось в записке Великанова. Но, прежде чем действовать дальше, Николай побежал в свою прежнюю квартиру на Моховой, 10. Ему нужно было сделать один телефонный звонок: в Театр Вахтангова.

После первого же гудка трубку снял Самсон. И сообщил Николаю такие известия, что тот изумленно переспросил – решив, что неправильно коллегу понял:

– Абашидзе? Так это он всё забрал?

Впрочем, ему тут же пришло в голову: а кто ещё смог бы провернуть такое, если не человек, способный выветриваться у других из памяти?

– Так точно, он, – сказал Давыденко. – И теперь он хочет обменять эти инструменты на ваше содействие в освобождении его жены Веры. А также он готов дать показания: о том, что он видел, как Великанов подбросил мне тот список.

– Ладно, – быстро сказал Николай, – пока ничего не предпринимай – жди меня.

И после этого Скрябин снова выскочил на Моховую. Он так ничего и не объяснил встревоженной Елизавете Павловне, которая всё допытывалась, куда же это подевалась её соседка по квартире – Лара Рязанцева?

Время приближалось к полуночи, и улица, по которой Николай припустил бегом, выглядела пустынной – что было ему на руку. Он еще на бегу выхватил из кармана медный свисток и одной рукой поднес его к губам. А когда притормозил возле арки дома №8, крепко прижал другую руку к красным кирпичам, которыми она была заложена.

Лара рассказала ему, как она использовала медный инструмент. Так что Николай дунул в него, не ожидая услышать хоть какой-то звук. И даже покачнулся, когда на него вдруг обрушился оглушающий, сбивающий с ног звон колоколов.

Это были отнюдь не церковные колокола. Они гудели, выли, подвизгивали, скрежетали, а временами издавали нечто вроде кошачьего мяуканья. А потом эта какофония подхватила Николая Скрябина и понесла. Стала перемещать его вперед – в ту сторону, куда он был обращен лицом. То есть – внутрь краснокирпичной кладки в заложенной арке бывшей купеческой усадьбы.

2

Улица Коминтерна, по которой Лара шла в направлении Бульварного кольца, была в этой версии реальности не Коминтерна и даже не Воздвиженка. Этой улице подошло бы, пожалуй, архаичное наименование Вздвиженка, которое девушка встречала в «Войне и мире». В атмосфере этой улицы присутствовало нечто, будоражащее нервы – как в залихватском посвисте извозчика-лихача.

Дик, всё больше и больше походивший на живую немецкую овчарку, неспешной рысцой бежал рядом со своей новой хозяйкой. Но та даже и не глядела на него. Равно как ни разу не обернулась – не посмотрела назад, на Степана Александровича Талызина, который наверняка смотрел ей вслед, стоя возле своего огромного дремлющего дома. Однако Лара была целиком поглощена изучением его подарка, который теперь прямо на ходу разглядывала. Благо, в сведенборгийской Москве ночь так и не наступила. И это не походило на белые ночи в Ленинграде. Там в начале лета на город всё-таки опускалось подобие сумерек. Здесь же пасмурная серость псевдо-осеннего дня не прояснялась и не тускнела. Была – как закопченная слюда в оконце какой-нибудь древней избушки.

Развернув свиток, переданный ей Степаном Талызиным, Лара держала его обеими руками – иначе он снова скатался бы в рулон. Слишком уж плотной была его бумага – и слишком долго она сохраняла приданную ей форму. А на бумаге этой яркими, совсем не выцветшими красками пестрело картографическое изображение.

Это была выполненная от руки старинная карта Москвы. И границы города располагались на ней там, где сейчас только-только начинались московские окраины. На севере карта заканчивалась примерно той территорией, на которой потом разбили Ботанический сад. На юге – не заходила дальше Канатчикова. На западе – слегка нахлестывала на бывшее Ходынское поле, а ныне – Центральный аэродром имени Фрунзе. На востоке – даже не захватывала Измайловский лесопарк. Лара повидала в отделе редких рукописей Ленинки немало старинных карт, и почти сразу произвела временную атрибуцию этого документа: неведомый картограф наверняка создал его в последнем десятилетии восемнадцатого века.

Там и сям на карте были обведены яркими кружками разных цветов дома и целые участки улиц. К примеру, дом Талызина на (Вздвиженке) улице Коминтерна, мимо которого прошла Лара, обвели зеленым. А Дом Пашкова и довольно обширную территорию вокруг него выделял ярко-красный кружок. И Лара подумала: его линия захватила бы и флигель купцов Ухановых, выстроенный уже после того, как эту карту нарисовали.

– Красный – значит: не ходи туда, – прошептала девушка, не сбавляя хода. – Пречистенка – сплошной красный цвет. Что и неудивительно: это бывшее Чертолье. Тверская улица – вообще ни одного кружка. Арбат – и то, и другое, не поймешь, чего больше. А вот это интересно!

Лара замерла на месте и стала всматриваться в изломанные очертания улиц на карте. Об одной из них она вспоминала всего час назад – когда думала о другом, обычном памятнике Достоевскому: Божедомка. Район этой улицы был целиком закрашен зеленым цветом, и это казалось почти невероятным. Лара знала, что именно туда, на Божедомку, в конце восемнадцатого века свозили заложных покойников: утопленников – случайных или наложивших на себя руки, – удавленников, людей, замерзших зимой в подворотнях, и прочих несчастных, покинувших этот мир без церковного покаяния. Не случайно там впоследствии возвели Мариинскую больницу для неимущих – чтобы спасти хотя бы тех, кто сам хотел спасения. Однако больницу построили в начале девятнадцатого века. И картограф, почти наверняка – сам Петр Александрович Талызин, младший брат нового Лариного знакомца, – отобразить её на своем рисунке не мог.

Лара подумала, поколебалась, но любопытство взяло верх: она свернула с Воздвиженки на Никитский бульвар и пошла по нему к улице Герцена, на её карте – Большой Никитской. Ей предстоял не короткий путь, но усталости она не чувствовала. Девушке казалось: её несет на себе если не ковер-самолет, то некое подобие самодвижущегося придверного коврика. Он был и не мягким, и не твердым – приятно упругим. И от него разливался поток слегка обвевавшего Лару воздуха – и не холодного, и не горячего, а именно той температуры, какую она больше всего любила: примерно в двадцать пять градусов по Цельсию. Это было приятное ощущение, что уж там говорить. Да и вообще – эта Москва, древний город потусторонних сущностей, больше не пугала её. Она начинала нравиться Ларисе Рязанцевой – она уже сильно ей нравилась.

3

У Скрябина не возникло впечатления, что он прошел сквозь преграду, которая обладала хоть какой-то плотностью. Воздух вокруг него на несколько мгновений сгустился, но густота эта не казалась аномальной. Так в жаркий безветренный день он ощутил бы себя в глухом лесу, на узкой тропе под кронами деревьев. А потом чувство духоты и вовсе прошло – его сменил мимолетный ветерок несолнечного осеннего дня. Именно – дня, не ночи. На это Николай первым долгом обратил внимание.

Он завертел головой, выхватывая взглядом и фиксируя массу больших и малых признаков, отличавших эту Моховую улицу от той, которую он знал. Все дома остались на прежних своих местах. Однако стояли они теперь словно бы вразнобой – как если бы их понатыкали без всякого плана и единой линии. И выглядели они все мглистыми. Казалось, они не отражают свет, а отталкивают его от себя.

Николай нигде не увидел ни одного человека. Но всё же он испытал ощущение, что кто-то приближается к нему – крутя ручку надоедливой старой шарманки, которая издавала скрипучие, немелодичные звуки. И Скрябин развернулся всем корпусом туда, откуда эти звуки исходили: в сторону площади Боровицких Ворот и улицы Фрунзе, прежде – Знаменки. Однако никакого движения он там не узрел. Да и однообразные звуки начали вдруг сами собой затихать. Это напоминало морскую волну, которая накатила на берег, а потом отхлынула обратно.

Следовало бы поискать источник этих звуков, но Николай понятия не имел, сколько времени имеется у него в распоряжении. А главное – рядом был их дом.

– Она могла пойти домой, – пробормотал Скрябин.

Дом 10 по Моховой улице выглядел здесь иначе – более новым и более старым одновременно. А еще – казался каким-то перекрученным. Поминутно возникало впечатление, что его высокие окна искривляются и ложатся на бок, а вытяжные трубы на двухскатной крыше раздваиваются на концах, подражая зубцам кремлевских стен. Да еще и подергиваются при этом – как змеиные языки.

Но Николай всё равно бегом устремился во двор этого перекрученного дома, влетел в свой крайний подъезд и собрался уже взбежать по лестнице. Да так и застыл на месте. Внутри не обнаружилось ни лестницы, ни даже подъезда как такового. Дверь со двора вела в некое подобие высокой, совершенно полой башни. Ржавые вертикальные балки, напоминавшие старые железнодорожные рельсы, поднимались вверх до самой крыши. И такие же в точности железяки пересекались с ними примерно на уровне межэтажных перекрытий. А лестничные ступени будто вмуровали в стены, создав подобие аккордеонной клавиатуры.

Окна в башне, правда, уцелели. Но они едва пропускали внутрь блеклый серый свет. И Скрябин ругнул себя за то, что не захватил из настоящей Москвы карманный фонарик. Он быстро обшарил стену – в нелепой надежде отыскать электрический выключатель в том месте, где он имелся в его Москве. Но только занозил себе мизинец какой-то щепкой – она вонзилась прямо под ноготь. Николай процедил сквозь зубы новое ругательство и стал занозу вытаскивать. Но сумел сделать это лишь с третьей попытки – ухватившись за самый кончик щепки зубами. И образовавшая крохотная ранка тут же наполнилась не кровью, а чем-то зеленоватым и светящимся. «Это эктоплазма, – понял Скрябин и подавил желание высосать из-под ногтя мнимую кровь. – Я здесь – вроде как привидение. Может, я даже не отбрасываю тени…»

Проверить это при столь тусклом свете он, впрочем, не сумел бы. Да и следовало уходить отсюда: не было никаких признаков, что Лара здесь. Но из-за блеклости освещения Николай дал маху: пропустил момент, когда в подъезде-башне объявилось еще одно существо. Непонятно, откуда возникшее, оно напоминало передвигавшегося на четвереньках обнаженного волосатого мужчину. И он – оно – тут же с быстротой пролившейся ртути потекло к Скрябину.

Николай инстинктивно подался к двери у себя за спиной: не было у него сейчас времени с этой тварью разбираться. Он догадался, кого он видит перед собой – помнил рисунки в трактате по демонологии, которые показывала ему Лара. Однако никакой двери позади себя он не обнаружил. Увидел только серую стену – без малейших зазоров.

А тем временем к ногам Скрябина подкатился и замер на четвереньках один из тех демонов, что охраняют подземные богатства и насылают ночные кошмары. И вблизи он смахивал уже не на человека, пусть и голого, а на обезьяну. Причем обезьяна эта обладала огромной косматой головой и желтыми собачьими зубами. Обезьяноподобноесущество о оскалило их на Николая, запрокинув башку со слипшимися космами, в которых копошились какие-то верткие личинки. И существом этим был не Анаразель – гибрид демонической сущности с женским призраком.

Скрябин даже не удивился, когда следом за обезьяной от сумрачных стен подъезда отделилась еще одна фигура. Её обладатель стоял на двух ногах, со скрещенными на груди руками – и напоминал видом своим малорослого заводского рабочего в мешковатом сером комбинезоне.

– Понимаю! – проговорил Николай громко и поглядел на зубастое существо возле своих ног. – Ты – один из подручных Анаразеля, именем Газиэль. А ты, – он вскинул взгляд на мужчину со скрещенными руками, – Фесор – тоже один из его помощников. Вы оба переносите подземные клады с места на место, чтобы не позволить людям их найти.

При этих его словах существо, отделившееся от стены, перестало наводить морок – показало свое истинное обличье. И никакой на нем оказался не комбинезон, а темно-серая шкура, как бы наброшенная на плечи. Да что там – шкура! У мнимого рабочего мгновенно удлинились и обросли шерстью уши, так что их обладатель стал поразительно похож на громадного серого кролика, стоящего на задних лапах. При иных обстоятельствах Николай расхохотался бы при виде такого преображения. Однако сейчас ему было совсем не до смеха. В (руке) лапе демонического кролика Фесора блеснуло что-то длинное, стальное, напоминавшее финский нож. А второй демон – Газиэль, мнимый самец обезьяны – распрямил спину и встал в полный рост, оказавшийся весьма внушительным.

И в тот же момент Фесор сделал два быстрых шага к Николаю. Шаги эти очень сильно напоминали кроличьи прыжки. А то, что Николай принял за финский нож, на деле оказалось когтем – длинным и почти прямым, как на всамделишной кроличьей лапе. Но пальцы кролика Фесора гнулись, как на человеческих руках. И он направил свой коготь на Николая как подобие короткой пики. Скрябин никогда в жизни не видел ничего подобного. И дальше действовал без всяких мыслей – почти рефлекторно.

Он подался вперед и чуть вбок, одной рукой поймал лапу мнимого кролика, выкрутил её и направил его собственные когти ему же в горло. Тот обиженно взвизгнул, обдав Скрябина мелкими каплями вонючей, как нашатырь, слюны. Но Николай проигнорировал это: свободной рукой ухватил демона за длинные уши и крепко треснул его башкой об один из ржавых рельсов, что поддерживали стены подъезда-башни.

На лбу кроликоподобного существа мгновенно образовалась глубокая продолговатая вмятина. И от неё к голове демона потянулись какие-то тонкие полупрозрачные нити – как если бы Фесор угодил в смолу. Железо явно вызывало сильнейшую идиосинкразию у демонических существ во всех версиях времени и пространства.

Однако смоляные нитки на мгновение отвлекли Николая. И этого вполне хватило косматой обезьяне – Газиэлю. Сокровища-то он со своим напарником перепрятывал под землей. Так что отлично умел создавать в ней дополнительные полости. А сотрудник проекта «Ярополк» только тогда осознал, что проваливается куда-то, когда уши демона-кролика начали выскальзывать у него из руки. Железный рельс продолжал эти уши притягивать, тогда как сам Скрябин резко ухнул вниз.

Однако ушей своего оппонента он все же не выпустил. Напротив, стиснул их так, что они смялись в его кулаке наподобие тонких замшевых перчаток, отчего Фесор завизжал громче прежнего. А в последний миг Николай еще и потянул на себя взглядом тот рельс, к которому приклеилась голова Фесора – хоть и не знал, сработает ли тут его дар. От души потянул, что было сил.