Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 339 страниц)

– Я, вообще-то, думала, ты фотографии заранее заберёшь.

– Забрал бы, коли хоть один денёчек свободный выдался бы.

– Неужто вас так сильно гоняют на этом вашем ипподроме?

– Хлеще коней, – усмехнулся я. – Вчера вот еле ноги с занятий приволок. Только не в этом дело. Я ж почти всю неделю отсутствовал.

– Да-а? И где ж ты был?

– По дороге в Омск, немножко там – и назад.

Истории про то, как мы с батей да с Афоней за аппаратами гоняли, хватило почти до самого зоопарка.

– Так у тебя теперь свой собственный дирижабль есть⁈ – восхитилась Серафима.

– Самый настоящий.

– А что за завод? «Небесные странники» или «Шубин и сыновья»?

– Чешский концерн «Божек и Рингхоффер».

– Никогда не слышала. Надо будет у папы спросить.

Ага. Значит, Александр Иванович скоро в курсе будет, что некий вахмистр Коршунов дирижабль приобрёл. Что же, моей репутации только в плюс. Интересно, с точки зрения судебного стряпчего, это меня поднимает в линейке потенциальных женихов или нет?

– Ты что, обиделся, Илюш? – забеспокоилась Серафима.

– Не-ет, что ты! Задумался немного.

– Ой, а фотографа нет!

– Не может быть. Спросим в кассе, если что.

Но спрашивать не пришлось. Через головы небольшой очереди у киоска с лимонадами, я увидел дамочку с обезьянкой:

– О! Вон они, чуть подальше сегодня встали.

Мы обошли толпу и остановились неподалёку от фотографа, ожидая, пока он отснимет очередных гуляющих. Тот сразу приметил нас и любезно заулыбался навстречу:

– Добрый день, добрый день! Когда снимочек делали?

– В прошлое воскресенье, – ответили мы хором.

– Да-да-да, секундочку… он принял со своего рабочего столика один из альбомов и принялся переворачивать плотные страницы, между которыми оказались вложены фотографии. Сима каждый раз слегка вытягивала шейку, заглядывая, но всё было не то.

– Ой, вот мы! – пискнула она радостно и схватила фотокарточки, рассматривая их блестящими глазами. – А хорошо вышло, да?

– Преотлично! – уверил её фотограф, принимая у меня недостающую оплату. – Благодарю, господин казак!

Отошли мы в сторонку, карточки рассматриваем, и тут слышу я голоса как будто знакомые…

– Поленька, ну почему вдруг возникла такая срочная необходимость? Почему мы не вышли прогуляться вчера вечером, по прохладе? Ты ведь знаешь, что мне сейчас лучше не выходить на солнце!

– Ничего, дорогой, один раз ради меня вполне можно потерпеть.

– Но я договорился с друзьями, меня будут ждать в бильярдной…

– Знаю я ваши бильярдные!

– Ну, хочешь, поедем вместе? Я научу тебя в американку… Право слово, мне дурно…

Я обернулся на голоса. Поразительно, какое дивное совпадение! Лучшая подруга моей сестрицы Катеньки, Полина, тащит своего недавно вернувшегося муженька – как бишь его? Евгений, что ли? – который буквально позавчера жаловался, как плохо он стал переносить жару после долговременной командировки на арктическую станцию…

12. БУРЯ МГЛОЮ…

ЗООПАРК. НЕТ, ЦИРК!

Полина пёрла впереди своего арктического супруга как ледокол, раздвигая толпу решительным: «Позвольте!» Увидела меня – сразу обороты сбросила:

– Ой, Илья, какая встреча! Вы тоже вышли прогуляться в этот приятный денёк? Совсем не ожидала вас увидеть!

– Я себя-то не ожидал сегодня здесь увидеть, – пробурчал Евгений, протягивая мне руку. – Здоров! Как сам?

– Пока всё было хорошо.

Евгений скосил глаза на свою жёнушку, усмехнулся, приподнял шляпу:

– Барышня, не имел чести быть представленным, Евгений, моя супруга Полина…

– Серафима, – представил я. Моя спутница изобразила еле заметный книксен и передала мне фотографии. – Прощенья просим, – я поместил карточки в планшетку и приложил руку к козырьку, – но нам нужно идти.

– Конечно-конечно, – сладко расплылась Полина, – доброго денёчка!

– И вам того же, – мы разошлись, как корабли бортами.

– Может, теперь мы поедем в бильярд? – с тоской спросил Евгений за нашими спинами.

Полина шикнула, но тут же смилостивилась:

– Ладно уж. Но научишь играть меня в эту англичанку.

– Американку!

– А какая разница?

Серафима тихонько хихикнула.

– Это кто такие?

– Катеньки-сестрицы подруженция с муженьком.

– М-м. А пойдём ещё раз бегемота посмотрим?

Обеспечивать безопасность барышни в глазеющей толпе было приятно.

– А пойдём!

В этот раз мы столь же удачно повторили наш манёвр по проникновению на любимое Серафимино место. Также со звяканьем колокольчика вышел служитель и начал забрасывать зверюге в пасть сенно-овощные вкусности. Вот как раз морковка пошла.

Над шумом толпы прозвенел детский возглас:

– Маколька! Маколька![52]52
  Это просто «морковка» в ясельном исполнении.


[Закрыть]

Я невольно отвлёкся на этот звук. И… Нет, ты глянь! Прямо напротив нас, по ту сторону бассейна, стояла ещё одна моя знакомица. На сей раз Лизаветина подружка, Ирина, со всем своим выводком ребятишек – мал мала меньше. Мелкого не вижу, должно, с нянькой в колясочке оставили, а старшие четверо – все тут, бегемота разглядывают. А Ира вот разглядывала нас с Серафимой и не успела отвести глаза, заулыбалась мне радушно, закивала даже.

Я в ответ руку к козырьку приложил, конечно, тоже кивнул слегка – знакомая, всё-таки. А сам чувствую – закипать потихоньку начал. Так-так, значит. Не вняли, выходит, матушка да сестрицы? Сговорились, голубушки? Соглядатаев отправили. Ну я вам…

Как кормёжка закончилась, я поскорее свою барышню под ручку – да на улицу. Точно, вон и нянька с колясочкой похаживает!

– Пойдём-ка, Серафима, мороженое съедим?

– Пойдём! – весело согласилась она. – А там у бассейна ты с кем здоровался?

– Старшей сестры подружка с детьми пришла.

– А-а. Это у которой маленький пищал на морковку?

– Ага.

Глянь-ка, всё приметила!

У павильона с мороженым меня догнал её один довольный возглас:

– О-о-о-ой, Илья Алексеевич! – я скрипнул зубами и медленно развернулся в сторону говорившей. Двух! Этих двух подружек явно Наташка прислала. Обе они были одного с ней класса, на три года меня старше, тоже давно замужние и даже, кажется, с детьми – и казались мне взрослыми тётками.

– Какими судьбами? Право, не ожидала вас тут увидеть! – живо защебетала вторая. Обе дружно закивали головками, как китайские болванчики, в два голоса представляясь Серафиме. – А вы тоже за мороженым зашли? Может быть, посидим вместе, поболтаем?

– Спасибо за предложение, барышни, – ответил я, чувствуя, что начинаю звереть, – но у нас были другие планы.

– Ой, скажешь тоже – барышни! – захихикали подружки в два голоса, но от нас отстали.

– М-м, в вафельных кулёчках возьмём? – нашла повод лишний раз порадоваться Серафима.

– Тебе в вафельке больше нравится? – я аж огорчился. – А в прошлый раз чего не сказала?

– В прошлый раз мы посидеть хотели, и из креманочек тоже вкусно. А сегодня я шоколадного хочу. С орешками.

Мы взяли по порции мороженого, поскорее ушли из этого павильона – пока Наташкины подруженции-сороки за нами не увязались – и свернули на одну из боковых тропинок. За оградой тянулся большой загон, сделанный под вид куска леса – для благородных оленей, которых специально для этого с Алтая привезли. В просветах деревьев виднелись рыжеватые бока небольшого стада.

– Знаешь, Илья, – умненько предположила Серафима, – ты семье, наверное, рассказывал, как в зоопарк ходил – вот, они, должно быть, с друзьями поделились, и те захотели тоже?

М-хм. В том-то и дело, что не рассказывал…

Но вслух я ответил:

– Должно быть. Да и бегемот – зверюга интересная, взрослым – и то в диковинку, а уж малы́м-то!

– Вот! Поэтому сегодня и знакомых столько.

– М-гм. Аж кишат.

Сима хихикнула.

– А дирижабль у тебя большой, Илюш?

И тут я подумал – чего я стесняюсь-то? И начал бессовестно, пользуясь опытом Афони, расхваливать Серафиме свой новый аппарат, обещая, как только его обкатают и благоустроят, выделить денёк и пригласить её на воздушную прогулку над городом. Вроде, успокоился даже, отвлёкся от мыслей о шпионках. По дороге попался небольшой фонтанчик, в котором мы ополоснули липкие от мороженого пальцы. А жизнь-то налаживается!

Тропинка вывернула на круглую площадку, на которой бурлила толпа. Завлекалы, ряженые под цыган, пели и на гитарах да скрипках наяривали, а тётка с бубном плясала на пару с медведём в жилетке. Миша изрядно притопывал и кланялся, снимая картуз. Серафима привстала на цыпочки. Маленькая она, из-за спин ей ничего не видать. А толпа здесь была гораздо более плотная и взбудораженная, чем вокруг бегемота. Эх-х, я б её и на плечо посадил, скажут ведь: неприлично… О! Взгляд мой упал на невысокую ограду этой площадки, собранную, как сейчас любили говорить, «в деревенском стиле». Не знаю уж, в какой деревне они видали этакие криво-ко́сые заборы из палок и коряг, но в некоторых местах меж тонкими коряжинами попадались самые настоящие пни, весьма массивные. Правда, по пояс мне.

– Серафима, а давай на столбик подсажу тебя?

Она немножко опешила от такого предложения и посмотрела на меня круглыми глазами:

– А заругают?

– Ну, мальчишек же не ругают, – ткнул я на противоположную сторону площадки. – Вон папаши и девочек ставят. Давай, пока тут не позаняли!

Пеньков-то было не так много, едва с десяток. А желающих на них забраться – куда больше.

– Только ты не отходи, а то как я слезу?

– Конечно!

Я подхватил её за талию – Сима тихонько ойкнула – и поставил на ближний пенёк. Пушинка же!

– Ой, мишка, мишка-то в жилете! – засмеялась она и захлопала в ладоши, тут же забыв про свои страхи.

Медведь сплясал ещё несколько танцев, стянул с головы картуз и пошёл по кругу, собирая монетки и кланяясь. Представление мне понравилось, так что я тоже кинул от души пятиалтынный.

– Ну, давай, сниму тебя.

– Ой, может, я сама? – застеснялась вдруг Серафима.

Теперь на медведя смотрели не все, некоторые кидали на неё заинтересованные взгляды. Потоптавшись и примерившись, она совсем смутилась и призналась:

– Ой, нет, боюсь.

– Ну, давай, не бойся, я помогу. Присядь чуть-чуть…

Я аккуратно подхватил свою зарумянившуюся зазнобу за талию и поставил на землю, чтобы в следующую секунду услышать:

– Надо ж было из себя недотрогу-то корчить! То всё нос воротила, а то – смотри-ка, сама на кобеля скачет…

Серафима вспыхнула, а я резко развернулся, чтобы увидеть двоих… как бы сказать… да двоих хлыщей! Вот они, видать, те самые, которые с масляными глазами и скользкими предложениями.

СПУСКУ ДАВАТЬ НЕ ОБУЧЕН

– А ну извинились перед дамой. Оба! – я аж голос свой не узнал – низкий угрожающий.

Хлыщ побелобрысее фыркнул:

– Велика честь!

– В таком случае извольте принять вызов на дуэль, сударь. И вы тоже, – кивнул я второму, лупоглазому.

– Уж не прямо ли здесь ты собрался драться? – лупоглазый брезгливо вздёрнул верхнюю губу. – Даже такой мужлан как ты должен бы знать, что использование оружия, как обычного, так и боевого, в общественных местах преследуется законом. Думаешь, медальки нацепил – герой? Собакам на выставках тоже медальки дают! – он явно любовался собой.

Я затылком чувствовал, что сзади уже собралась падкая на зрелища толпа.

– Ошибся я, ребятушки, вызывая вас на дуэль, – оба наглеца высокомерно приосанились, а зря. – На дуэль равных вызывают. А вас чтоб хорошим манерам научить, мне и оружия не надобно.

Эх, не прошла даром Харитоновская школа! Оба хлыща когда сообразили, что я вовсе не юлить перед ними начал, всего-то и успели, что дёрнуться. Одному в рыло – н-на! – только штиблеты над заборчиком мелькнули. Второму – под дых, за шкиряк – да туда же его!

Сам перескочил – и давай их в прошлогодней прелой листве волтузить.

Публика орёт, визг, писк! А вот и свистки!!! Я схватил за шкирки обоих, от души в последний раз впечатав мордами в грязь, приподнял – успеть надо сказать, пока городовые не отняли – встряхнул от души, так что зубы у обоих клацнули:

– Чтоб нынче же вечером принесли барышне свои глубочайшие извинения – в присутствии родителя её! Иначе найду вас, шакалы паршивые, и каждый день бить буду, как по расписанию! Ясно⁈

– Стоять! – свисток раздался совсем рядом. Я бросил обоих хлыщей, обернулся на свист и встал по стойке смирно.

Перескочивший через ограждение городовой при виде меня затормозил, словно в стену въехал. Да и я чутка расслабился. Хотя бы сразу бить не будут. Знакомец из банка!

Но следом лез околоточный надзиратель, настроенный куда более решительно:

– Чего встал, Потянин? Крути дебошира!!!

– Да погоди, Василь Романыч, – Потянин придержал своего начальника и громким шёпотом доложился: – Это ж герой!

– Какой герой, чё ты лепишь мне⁈ – околоточный ещё кипел, но хватать меня тоже не торопился, пригвождая, однако, к месту свирепым взглядом. Внизу, в изрядно взрытых газонах, возились и стонали, привлекая к себе внимание, «потерпевшие».

– Да тот, – заторопился Потянин, – который о прошлой субботе «Государственный банк» спас! Господин участковый пристав представление-то подавали о награждении господину полицмейстеру, помните? – начальство внимало информации, всё более успокаиваясь, и Потянин даже опустил сдерживающую руку, прибавив многозначительно: – Говорят, сам губернатор подписал.

Стоны из-под ног враз стали тише, да и ползанье, вроде, прекратилось. Посмотреть я не мог – героически таращился на околоточного, вытягиваясь во фрунт.

– Та-а-а-ак! – с выражением «да пашись оно конём!» протянул околоточный и повернулся к толпе.

Теперь и я мог бросить взгляд: Серафима была здесь же, ревела в три ручья. Подозреваю, что она и убежала бы, да толпа вокруг стеснилась так, что не протолкнуться. И вот теперь она рыдала, а вокруг – мать честная – наши шпионки! Две сороки и даже Ирина со всеми ребятишками, все успокаивают, веерами обмахивают да успевают платочки подавать. Вокруг них мгновенно сбилось сочувствующее женское общество едва ли не из двух десятков лиц.

– Кто может пояснить по случаю этого безобразного происшествия⁈ – грозно спросил околоточный.

Ответным воплем его чуть не унесло! Дамочки заголосили все разом, да каждая своё! Объединяло их то, что все гневно потрясали веерами, сумочками и зонтиками в сторону валяющихся хлыщей.

– Позвольте, дамы! – привычный к командам голос одним махом перекрыл весь этот курятник. Из-за спин возмущённого женского собрания выдвинулся незнакомый мне военный в форме лётной службы. И с полковничьими погонами!

Полицейские разом вытянулись. Я тоже. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

– Полковник Сафонов. Имел неудовольствие наблюдать сцену с самого начала. Оба этих господина, – он ткнул перчаткой в лежащих, – оскорбили спутницу этого молодого человека. При этом извиняться они отказались, и сделанный по чести вызов на дуэль также не приняли. Но продолжили оскорблять уже казака, обозвав его мужиком и быдлом, и далее понося воинский мундир и сравнивая боевые награды с собачьими значками. У господина казака не оставалось иного выхода, как вступиться за честь дамы, свою, а также всего воинского сословия, – тут он обернулся к притихшим женщинам и по-командирски спросил: – Верно дамы⁈

Такого дружного и мощного «да!» я не слыхал от женского собрания ни до этого, ни когда-либо после.

Городовой и околоточный переглянулись:

– Значит, что? – околоточный начал загибать пальцы: – Публичные оскорбления лиц дворянского сословия – раз! Оскорбление армии – два! Демонстрация пренебрежения к наградам, жалованным самим Государем Императором – три!

– И подстрекательство на драку в общественном месте, – подсказал городовой.

– Правильно! Это четвёртое. Доставай бумагу! Протокол напишем, чтоб господина полковника не задерживать. Ещё бы одного свидетеля нам…

– Меня пишите! – вперёд выдвинулась дама обширных достоинств в несколько старомодной шляпке с траурной каймой. – Купеческого сословия вдова Селивёрстова. Я за этими безобразниками с час наблюдаю. Сколько девиц мимо прошло – для каждой дурное слово нашлось. Только за тех барышень вступиться было некому – аль кавалеры у них потрусливее оказались. А этот – молодец! Так их! Злословья спускать не след.

Околоточный, казалось, был не очень рад.

– Вы, сударыня, что же – случить разбирательство, в участок прийти сможете?

– А чего? Сюда ж я пришла. Надо будет – и в участок, и в суд приду, будьте покойны.

Полицейские переглянулись между собой. Околоточный кивнул:

– Пиши её, Потянин.

Еле как через полчаса нас отпустили. Серафима, вроде, успокоилась, но хлопочущие вокруг неё бабы – нет. Хором убедили её, что после такого, конечно же, надо прилечь и успокоительных капель принять – или успокоительных солей понюхать – или, хрен их разберёт, какой-то дрянью виски смазать… В общем, что надо домой, лежать и помирать. И эдак ловко усадили в экипаж той самой купчихи и под контролем подруженций-соро́к умчали! Я только вслед помахать и успел.

Ну, сходил на свидание, пень горелый! И такая меня злость взяла.

Поймал пролётку, адрес сказал:

– Пулей гони! Рубль получишь! – полетели со свистом!

Домчался я домой, только и хватило выдержки, что парадку на комбез переодел. Марта глазёнки выпучила:

– Что такое? Куда?

Такой злой был, еле зубы разжал:

– Надо! К вечеру буду!

Запрыгнул в «Саранчу» – и рысью в Карлук!

Думаете, пока гнал – успокоился? Хрена с маслом! Заскочил во двор – только что дым у меня из ушей не валил. Из шагохода выметнулся – а родственнички мои сидят, красавцы, на улице – тёплыми погодами наслаждаются, чаи гоняют.

Мать увидела меня, вскочила, аж с лица исказилась:

– Ильюшенька! Что случилось⁈ У тебя глаза-то – глянь! Красные аж!

Я подошёл и встал рядом с ней, из последних сил сдерживаясь:

– Глаза, говорите, красные⁈ И не стыдно вам, маман⁈

Матушка совершенно искренне всплеснула руками и схватилась за сердце:

– Да что творится-то, Господи! Чисто минотавр! Илья! Говори толком!!!

Этот вопль немного сбил меня с настроя, и я выдавил чуть спокойнее:

– Кто придумал соглядатаев послать? Подружек сестриных, а?

– Как?.. – растерянно переспросила маман и тут, в три секунды, в ней произошла разительная перемена. Я прям понял, как я примерно выглядел только что.

Евдокия Максимовна упёрла руки в бока и сделалась похожа на бомбу перед взрывом:

– Кто посме-е-ел⁈

Сёстры молча выпучили глаза.

Мать схватила половник, которым только что разливала компот и треснула по столу, так что все подпрыгнули:

– Кому сказала⁈ Отвечать, живо!

– Да чё такого-то… – суетливо забормотала Наташка. – Ну попросила девчонок глянуть аккуратненько…

Мать не успела набрать в грудь воздуха для вопля, как Катерина, кося на Наталью, пробормотала:

– Не могла меня сперва спросить? Я тоже Полину попросила, одна-то не так заметно…

– Та-а-ак, – голос мамани прозвучал раскатами приближающегося грома. – Лизонька, скажи-ка нам, дорогая – ты тоже кого-то попросила?

Лиза смущённо покосилась на меня.

– Да я, в общем-то… не хотела. А тут Иринка говорит: поведу своих короедов бегемота смотреть. А я и говорю… там Илюшка… со своей… – голос Лизы становился тише и тише, пока не угас совсем.

13. МАМАН ДЕЙСТВУЕТ

ВНУШЕНИЕ

Маман в сердцах бросила на стол поварёшку, забрякавшую по тарелкам, и очень тихо велела:

– А ну, встали все трое и пошли за мной!

Молчаливая вереница скрылась в доме. И дверь за собой заперли!

– Она их не прибьёт? – опасливо поёжился Афоня.

– Не должна, – возразил Олег, – всё-таки дочери… – тревожного взгляда с дверей, однако же, не спускал.

– Да перестаньте вы! – охолонил нас батя. – Совсем-то из матери монстру не лепите! И ты, Илюха, колом не стой. Витя, налей ему стопку, лица нет.

– Не буду, – мотнул головой я, – мне ещё домой бежать, придавлю кого с пьяных глаз.

– Тогда чаю вон. Мать как раз с мятой заварила, успокаивает. Или компоту. Чё хоть вышло-то, нам расскажи, пока баб нет.

Я успел рассказать, а батя с зятевьями – бурно одобрить мои решительные действия по пресечению неуважения к барышням, и только тогда из дома появились сеструхи и маман – причём, все с красными глазами и припухшими носами.

– Илюш, ты не сердись на нас, – проникновенно начала Лиза. – Мы больше не будем.

Вот простота хуже воровства, а…

– Фотки-то покажь, – дипломатически перевёл тему батя. – Или дома остались?

Я почесал в затылке. Такой злой был – куда планшетку-то бросил?

– Кажись, в шагоходе. Щас посмотрю.

Планшетка валялась за креслом стрелка. Хорошо, жёсткая, не помялись фотки.

Принёс:

– Пальцами жирными не хватать!

– Да ладно-ладно! – матушка поспешно спрятала руки под фартук. – Мы из твоих рук посмотрим!

Начал с них с батей, так торжественно и пошёл вокруг стола.

– Покажь-ка ещё раз! – попросила матушка и склонилась поближе, благостно улыбаясь: – Ц! Краси-ивая! – и тут же сердито насупилась: – А те-то, ироды! Такую девочку обидели! Матушка-то, говоришь, померла у неё?

Не припомню, честно говоря, чтоб я такое говорил… Ох, маманя! Навела ведь уже справки, как бы не быстрее судебного стряпчего!

– Отец её один воспитывает. Там ещё тётка рядом живёт, отцова сестра, вдова.

– А! – отмахнулась маман. – Тётка – всё не то! Мать и пожалеет, и поругает, как надо. Тётку такую поди-ка поищи, чтоб сердцем дитё чувствовала… Так! – она вдруг резко встала. Ну-ка, дед, пошли!

НЕСЁМСЯ

– Куда? – не понял батя.

– На кудыкину гору! Парадный мундир иди надевай.

– Это зачем ещё?

– С Шальновыми разговаривать поедем.

Маман стрельнула на меня глазом и подмигнула.

Чёт мне тревожно. И, кстати, фамилию девушки я ей точно не говорил. Маман не свататься, надеюсь, собралась? Жест, как на мой взгляд, несколько… преждевременный. Но встать поперёк матушки, когда она впала в этакое боевое состояние – затея неосуществимая…

– Афоня, Витя! – матушка поразительно быстро появилась на крыльце принаряженная и деловито скомандовала, подтверждая мои худшие опасения: – Лестницу тащите-ка!

– Зачем тебе лестница-то понадобилась? – из-за её плеча недоумённо спросил батя.

– Как – «зачем»? Ты что, дед! Мы когда дотащимся в бричке-то? На шагоходе помчим! А я вам не молодуха, по железякам скакать. По лесенке ещё заберусь, куда ни шло…

Ошарашив этим заявлением всех присутствующих, маман стремительно прошуршала в свою «травную» – отдельный и, скажу, немаленький дом, в котором в особенном порядке раскладывались, вялились, сушились, перетирались и превращались в готовые снадобья всяческие травки, полки были заставлены склянками, мензурками, банками и коробочками, а в дальней комнате возвышались бочки с брагой, перегонные кубы, приспособы для очистки и ещё какие-то баки, бутыли, фигурные ёмкости с кранами и иные малопонятные приспособления. Матушка появилась оттуда с небольшим кожаным саквояжиком как раз когда зятевья с батей закончили лестницу рядом с дверцей шагохода прилаживать.

– Витюша, мы ночевать-то, поди, к вам придём, у Ильюшки-то тесно. К десяти хоть дома будьте.

– Всенепременно, Евдокия Максимовна!

Маман полезла по лестнице, наполовине вспомнила – остановилась, обернулась через плечо, крепко придерживаясь за ступеньки:

– Лиза! Вы уж приберите тут… На ночь на дворе не бросайте!

– Сделаем, мам! Езжайте спокойно! – уверили её сеструхи хором.

Матушка добралась до верхних ступенек и теперь примеривалась, как бы ей перешагнуть внутрь кабины. Отец, прищурясь, наблюдал за её эволюциями:

– Дуся, может, в бричке?

Маман сердито посмотрела на него, переставила одну ногу на порожек входного люка:

– Ых! – вцепилась рукой в окантовку люка.

– Держу, не боись! – подбодрил снизу батя.

– Да кто боится! – пробормотала под нос маман, коротко выдохнула и переместилась внутрь кабины целиком. Что-то глухо бумкнуло. Ёксель-моксель, лишь бы не убилась там.

– Так, я пошёл! – торопливо сказал батя и взлетел по лестнице, забыв про свою больную ногу.

– Ну, и я пошёл тоже, – я попрощался с роднёй и забрался в «Саранчу». По лестнице-то насколь ловчее! – Ну, всё, ребяты, забирайте!

– Как выгружаться-то будете? – тревожно спросил Олежа, до того молча наблюдавший за спектаклем.

– Придумаем что-нибудь! – махнул рукой я и закрыл дверь.

– Ох, и сложная зверюга, Ильюша! – уважительно сказала маман, рассматривая панель управления.

– М-гм. Вы, маман, в левое кресло садитесь. Только ничего не трогайте! Там на подлокотниках кнопочки – не нажимать. Это кресло стрелка, ещё шмальнёте в кого-нибудь.

Там, конечно, предохранители стоят, но в способностях Евдокии Максимовны чего-нибудь из любопытства включить я был более чем уверен.

– Ой! – испугалась она. – Я, можмыть, вот тут, в уголочке?

– А садись, правда, на соломку, – одобрил её выбор батя и поправил старую шинель, которая с осени так и лежала в уголке на мешках (Марте-то мы давно другую одёжку справили). – Устраивайся, можешь даже и прилечь. А я спробую, на стрелковом месте присяду…

– Устроились? – я внимательно посмотрел на родителей. – Держитесь, если с непривычки не по себе будет. Маманя, там рядом с вами ручка в стене есть.

Она зашарила рукой:

– Ага, вижу!

– Ну, понеслись!

Летел я, конечно, не на самой полной скорости, но довольно быстро. Бате понравилось. Матушка поначалу охала, потом успокоилась, начала в колпак кабины поглядывать.

– Беспокоит меня, – осторожно начал я ближе к городу, – как мать спускать-то будем?

– Да-а, слабое место нашего плана, – согласился батя. – Может, бочком к какому-нить высокому крыльцу притрёшься?

– Хм. Это ж надо такое крыльцо, навроде детской горки, чтоб я впритык встать смог. К обычному-то – дом не даст морду просунуть…

– На балкон её, разве что, высадить? – задумчиво зажал бороду в кулак батя. – Или… О! О! – он затыкал вперёд пальцем.

– Чего?

– Вон! Дилижанс видишь? Нагони-ка да тормозни его! На второй этаж сойдём, на нём и до центра доедем. А ты – к себе, зверюгу свою во двор ставь и парадну форму одевай да под подъезд к зазнобе явись и жди. Крикнем тебя.

Неожиданно.

– Подходяще! – одобрила маман, и дискуссии сделались неуместны. К тому же, и дилижанс вон сам останавливается, людей высаживает.

Наша плотная притирка вызвала в рядах пассажиров ажитацию, возница вскочил на козлах и замахал кнутом:

– Куда! Куда! Карету сомнёте!

– А ну, не кудыкай! – строго велела маман, кинула на заднее сиденье второго этажа газетку (где только взяла, в саквояже везла с собой, что ли?) и величественно вышагнула на неё. – Видишь: людям ехать надобно.

На это извозчик не нашёл, что возразить и молча наблюдал за выгрузкой странной пары, спросив только:

– Двое? Более не предвидится?

– Двое, – подтвердил батя, а маман кивнула:

– Продолжайте путь, любезный.

А я помчал к себе на окраину. Через забор привычным манером перескочил, забегаю домой – Марта посреди комнаты с моей парадной формой на плечиках стоит.

– Давай-давай! – выдернул я парадку у ней из рук.

– Я только что решить её повешать! – возмущённо воскликнула Марта. – Сколько можно на стул валять!

– Ну, извини! – я поспешно скрылся за шторой и запрыгал, стягивая сапоги. Ёшки-матрёшки, сколько раз я за сёдни переоблачился-то?

– Ты совсем уходить или вернуться? – спросила из-за шторы Марта.

– Вернуться. Наверное. Ты закройся, я в окошко стукну.

Переоделся я пулей. Бросился в двери. Чуть не выскочил. Метнулся назад, в сенях едва не сбив с ног Марту!

– Что такой⁈ Куда⁈ – испуганно вскрикнула она.

– Планшетку забыл! – я пробежал за шторку, встряхнул комбез, подхватил планшетку и побежал уж окончательно:

– Закрывайся!

– Яволь-яволь! – успокоила меня Марта, прикрывая дверь. – Всё хорошо быть! С Богом! Не волновайтся!

Я автоматически отметил, что в Мартином употреблении глаголов намечается какой-то перелом, и поспешил в сторону дома Шальновых, стараясь не сбиваться на бег. За две улицы до нужной выскочил на небольшой торговый пятачок, почти пустой по случаю приближающегося вечера. В окне булочной виднелось, что продавец выкладывает оставшуюся выпечку поближе к кассе и ставит над ними табличку: «ЗА ПОЛЦЕНЫ!» Пожилая бабуля, сидящая в кресле у входа в книжный меланхолично перелистывала страницы небольшого томика. А худощавая цветочница закрывала ставни своего павильона.

ПОДХОДЯЩИЕ

Я метнулся к ней.

– Сударыня! Одну минуту!

– Что такое? – с титаническим спокойствием переспросила она. – Вам нужен букет?

Ещё бы! Фактически, сейчас я в третий раз увижу Серафиму не случайно. Да и родители мои явились знакомиться – так, вроде? Значит, самое время продемонстрировать серьёзность намерений.

– Нужен букет! Кровь из носу!

Продавщица, накидывая на ставни крючок, сурово предупредила:

– Белых роз нет. И лилий тоже.

– А розовые есть? Или хоть голубые? Мне для юной девушки, нежное что-нибудь надо.

Она повернулась и смерила меня очень серьёзным взглядом:

– Нет, голубые – не то. А розовые есть, – подохла ко входу и щёлкнула выключателем магического светляка, врубая освещение павильона. – Проходите.

От ваз с цветами шла ощутимая прохлада. Должно быть, генераторы холода в вазах лежат. Продавщица деловито оглянулась:

– Насколько серьёзен повод?

– Очень серьёзен.

– Собираетесь делать предложение?

Я откашлялся.

– Пока нет, но… с намерением, так сказать…

– Понятно. Общаетесь недавно, правильно я понимаю?

– Верно, – я оглядывался, стараясь сориентироваться в изобилии красок. – Может, вот этот?

– Красивые цветы, но нет. Поверьте мне, молодой человек, это не ваш выбор. Они слишком тёмные и слишком тяжеловесные. Для юной девушки мы возьмём вот эти, – она извлекла из понятного только ей хаоса вазу с нежно-розовыми, некрупными и словно воздушными цветами. – Бледно-розовый, – девушка посмотрела на меня со значением, –это символ только зарождающихся чувств. В нём восхищение дарителя свежестью и нежной красотой девушки. А чтобы букет выглядел ещё более лёгким и хрупким, мы добавим в него гипсофилу.

– Что? – не понял я.

– Вот эти веточки с меленькими белыми цветочками.

– А-а.

– Она означает чистоту, невинность и вместе с тем – начало чего-то нового. Если вы хотите предложить девушке вашу симпатию, вполне соответствует. К тому же, дополнительным оттенком смысла эти цветы несут любовь и вечную преданность.

– Ядрёна колупайка, как всё сложно-то…

– А вы как думали! Каждая девица знает справочник по языку цветов наизусть. Принесёте что-нибудь наугад, а она прочтёт, к примеру: со всем уважением, давайте расстанемся.

– Ах ты ж, пень горелый!

– Вот именно. Поэтому, лучше всегда консультируйтесь со специалистом. Делаем букет?

– Конечно!

– Сколько роз?

– А давайте все!

– М-хм. Тогда корзинку надо. Слишком толсто получится в букете.

– И корзинку посчитайте!

ПРЕДОБМОРОЧНОЕ

Под подъезд Шальновых я примчался, слегка ошалевши. Сердце долбило в груди, как молот. Оглянулся туда-сюда… Как понять: родители приехали или нет? Поставил корзинку на скамеечку у палисадника и прислушался. Из приоткрытых окон верхнего этажа долетали обрывки разговора. Слов не понять, но голос стряпчего Шальнова я узнал. А вот и батя! И маменька что-то поддакивает.

Ну, хоть тут можно успокоиться. Я присел на лавочку рядом со своей корзинкой… чтобы через короткое время подскочить и начать расхаживать туда-сюда, поминутно сверля взглядом распахнутое окно Шальновской гостиной. Полагать надо, Серафиму туда тоже не позвали. Интересно, на какую сторону выходит её комната? Кроме трёх распахнутых окон, из которых доносились отзвуки неспешного разговора, все остальные стояли наглухо задёрнутые плотными портьерами.