Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

И снова Мавра не стала отвлекаться на то, чтобы ответить Зине. Или тем паче на то, чтобы оглянуться и поглядеть на тех, кто был близко. Ей на лицо падали крупные тёплые капли, но совсем не дождевые: изо рта Ивана Алтынова истекала белая, как при падучей болезни, пена. И ясно было: для купеческого сына каждое мгновение – на счёту. Близко находились ходячие покойники или далеко – для него это сейчас ни малейшего значения не имело. Отвлекись Мавра, и до их появления Иван не дотянул бы наверняка, хоть и был силён да крепок здоровьем.

Между тем шестик в руках ключницы не переломился: прочная древесина не подвела. И усилия Мавры дали наконец результат: лестница выдернулась из пальцев Ивана и сверзилась наземь, чуть не заехав алтыновской экономке по макушке. Женщина лишь чудом успела отскочить в сторону. А следом за лестницей, будто притянутый ею, рухнул с крыши на землю и сам Иван Алтынов.

5

Они все кинулись к упавшему одновременно: и Зина, и Мавра Игнатьевна, и даже рыжий проныра Эрик. Свеча в фонаре уже почти догорела, но и её крохотного свечения оказалось достаточно, чтобы они разглядели: Иван Алтынов сделался похож на тех выходцев с того света, что наводнили сейчас Духовской погост. Он упал навзничь, широко раскинув руки и ноги, да так и остался лежать. Даже мизинцем не пошевелил и не издал ни малейшего стона, хоть наверняка сильно расшибся при падении.

В одной книжке, которую Зине как-то принёс почитать Ванечка, имелась картинка: древнегреческие маски, отображавшие различные человеческие эмоции. И теперь тот страшный оскал, который застыл на лице самого Ивана Алтынова, более всего напомнил поповской дочке маску ужаса из той книги. Разве что глаза купеческого сына были сейчас закрыты. Что, может, было и к лучшему: Зина хотя бы не видела его белых глазных яблок на месте закатившихся под веки радужек.

– Ванечка! – Зина схватила друга детства за плечо, с силой дёрнула. – Ванечка, отзовись! Ну, пожалуйста!

А Мавра Игнатьевна, не тратя времени на разговоры, склонилась к своему бывшему воспитаннику и припала ухом к его груди.

– Что, Мавруша? – Зина от страха назвала алтыновскую ключницу так, как обращалась к ней только тогда, когда сама была маленькой девочкой и приходила в дом Митрофана Кузьмича на рождественскую ёлку. – Слышишь что-то? Бьётся у него сердце? Не молчи, ответь!

Однако ответить ей ключница не успела, поскольку в этот самый момент две вещи произошли одновременно. Тонкий фитилёк свечи в том фонаре, который держала Зина, мигнул напоследок коротенькой вспышкой, а затем свеча погасла. И тотчас же сверху – резко, словно то была струя из пожарного брандспойта – на них хлынула вода. Грозовая туча разродилась здоровенным ревущим дитятей: громогласным и не признающим никаких преград ливнем.

В один миг Зина совершенно оглохла и ослепла. И только ощутила, как к её необутой ноге притиснулось что-то мокрое и одновременно на удивление горячее. Поповской дочке потребовалось секунды три или четыре, чтобы понять: это к ней прижался Эрик. Может быть, рассчитывал, что её платье хотя бы немного защитит его от хлынувшей с небес рокочущей реки. А потом девушка ощутила чьи-то пальцы на своей руке. И даже взвизгнула от накатившего дикого страха: она решила, что к ней уже подобрался вплотную кто-то из умирашек. Но нет: тут же до неё донёсся голос ключницы, показавшийся Зине едва слышным, хотя та наверняка кричала:

– Дай мне фонарь, девка! И накрой меня своим подолом! Я заменю свечу в фонаре и попробую её запалить!

Зина сделала, как ей велели: раскинула вымокший подол над головой Мавры Игнатьевны. Благо, тут снова сверкнула молния, и поповская дочка сумела разглядеть и саму ключницу, и жавшегося к её собственным ногам кота, и неподвижное тело Ивана Алтынова в шаге от себя. А ещё девушка поняла, что хлынула на них не только вода с небес: к ним почти вплотную прихлынули умирашки. Те из них, которые не успели оказаться внутри алтыновского склепа, все ковыляли сюда. От троих людей и рыжего кота эти рваные фигуры находились теперь в десятке шагов самое большее.

– Поторопись, Мавруша! – крикнула Зина.

Но алтыновская ключница и сама не настроена была медлить. Быстро чиркая кресалом о кремень, она при помощи огнива всеми силами старалась поджечь фитиль свечи. Но тот заниматься не желал, хоть убей.

Зина ощутила, что Эрик отстранил свой жаркий бок от её ноги и, судя по всему, ринулся куда-то в сторону.

«Он тоже увидел умирашек, – мелькнуло у Зины в голове. – И решил спасаться один – без нас».

Да и то сказать: рыжий котяра наверняка и в этом мраке видел превосходно. Не то что они с Маврой, которые стали будто две слепые кротихи.

И тут снова сверкнула молния, так что поповская дочка чётко увидела скрючившуюся под её подолом Мавру Игнатьевну. А когда опять наступил мрак, а над Духовским погостом прокатился гулкий и протяжённый раскат грома, девушка услыхала изумлённый Маврин вскрик. И следом за этим прозвучал мужской голос, который показался Зине и знакомым и незнакомым одновременно:

– Дай-ка огниво мне! Я всё сделаю!

Должно быть, Мавра этого невидимку послушалась, поскольку ни слова протеста не произнесла. Ещё пару мгновений царила тьма, а затем под подолом Зины затеплился свет фонаря. Он показался поповской дочке таким ярким, что на миг она задохнулась от неловкости: её ноги в этом свете озарились от чулок до панталон. А фонарь при этом сжимала мужская рука.

Впрочем, этот мужчина тут же ловко выхватил фонарь у неё из-под платья – поднял высоко над головой. И вот тут-то поповская дочка задохнулась уже по-настоящему. На сей раз – от удивления. И даже перевела взгляд туда, где только что лежал её Ванечка без всяких признаков жизни. Но там лишь дождь накатами поливал траву. А Иван Алтынов – тот стоял сейчас рядом с Зиной и Маврой Игнатьевной в полный свой рост. Лицо его больше не казалось маской ужаса, напротив: оно отображало спокойствие и какую-то особенную, прежде Ивану несвойственную уверенность в себе. К правому сапогу купеческого сына притирался Эрик, и вид у котофея был самый что ни есть довольный. Даже невзирая на то, что шерсть его от дождя обратилась в подобие мелких сосулек и с двух сторон его лапы обтекала вода.

– Ванечка? – пролепетала Зина. – Это и вправду ты?..

Собственный вопрос отнюдь не показался ей глупым или неуместным. Что-то в купеческом сыне – в его осанке, в наклоне головы, в том, как он смотрел сейчас на Зину, – неуловимо преобразилось всего за четверть часа. Похоже, и Мавра заметила это: взирала на своего бывшего воспитанника, чуть приоткрыв рот.

– Да, это я, – сказал Иван Алтынов; и даже сквозь шум дождя Зина различила, что голос его стал звучать иначе – сделался глубже, богаче модуляциями. – Но скажи мне, пожалуйста, какой сейчас год?

Зину так ошеломил этот вопрос, что она чуть промедлила с ответом. А Мавра Игнатьевна, услыхав, о чём спрашивает Иван, принялась часто и быстро креститься, бормоча:

– Святые угодники!.. Да он никак умом двинулся, сердешный!.. Или уж молния так его шандарахнула, что всю память ему сожгла…

Но Зина совладала с собой – произнесла как могла спокойнее:

– Сейчас у нас год – одна тысяча восемьсот семьдесят второй от Рождества Христова.

При этих её словах на лице Ивана Алтынова возникло выражение, которое Зина истолковала сразу: то была смесь досады и обречённого понимания.

– Десять лет… – произнёс купеческий сын. – А здесь не переменилось ничего…

И Зина собралась уже спросить, что именно подразумевает её друг детства, говоря про десять лет. Но не успела: из-за пелены дождя, из мрака, что находился за пределами круга света от блёклого старого фонаря, к ним шагнули сразу три понурых существа в рваной одежде. Они ковыляли едва-едва, а ливень ещё больше замедлил их, но теперь это вряд ли имело значение: умирашки подобрались слишком уж близко.

– Зина, Мавра Игнатьевна – сюда, ко мне! – тут же велел Иван и подхватил с земли не свой шестик-махалку, а ручку от сковороды, с которой давеча пришла алтыновская ключница; в другой руке он по-прежнему сжимал фонарь.

И Зина не заставила звать себя дважды: тут же метнулась к своему другу детства, встала у него за спиной. Эрик Рыжий повторил её движение: тоже оказался позади хозяина, под его защитой. А вот Мавра Игнатьевна странно промешкала: стала оглядываться по сторонам, то ли всматриваясь в умирашек, то ли выискивая какие-то иные пути отступления.

– Мавруша, да что же ты? – крикнула Зина.

А Иван сделал шаг вперёд и перехватил своё новое оружие поудобнее. Однако пустить его в ход, увы, не успел. Три рваных существа как бы упали на ключницу с разных сторон, валя её наземь, подминая под себя. И даже рокот ливня не заглушил того страшного крика, который в следующее мгновение издала купеческая экономка.

1

При виде того, что случилось, кровь загрохотала в ушах Ивана Алтынова оглушительнее, чем до этого – гром, а перед глазами вспыхнули многоцветные круги. Крик Мавры Игнатьевны ещё не успел оборваться, а Иван уже подскочил к месту её падения, нанёс наотмашь три удара подряд чугунным наконечником чапельника по головам кадавров, напавших на экономку. Все три удара достигли цели: купеческий сын даже при скудном свете своего фонаря разглядел, как проломились, будто картонные, три черепные коробки восставших мертвецов. И они все трое разом перестали (рвать бабу Мавру зубами) двигаться. Не теряя ни мгновения, Иван тремя пинками сбросил упокоившихся покойников со своей бывшей нянюшки. А потом хотел уже склониться к ней: помочь ей подняться. Однако то, что он увидел, ожгло его сильнее, чем давешний удар молнии. И купеческий сын будто прирос к месту секунды на две или на три.

Там, где у Мавры ещё недавно находилось горло, теперь зияла рваная рана размером с куриное яйцо, из которой толчками била кровь. При свете фонаря рана эта казалась чёрной и блестящей, словно нефть. Однако Иван Алтынов мог бы поручиться отцовским состоянием: на деле она была ярко-алой, словно лепестки мака.

– Ванечка, она жива? Они её не покалечили? – заполошно крикнула у него за спиной Зина.

И её голос вывел наконец купеческого сына из ступора. Иван уронил сковородочную ручку в траву, упал на колени и стал свободной рукой зажимать пульсирующую на горле Мавры Игнатьевны артерию, как если бы он и вправду мог остановить биение алого фонтана. Зина уже не спрашивала ничего: подбежала к нему, тоже согнулась над бедной ключницей, которая всё ещё была жива. И явно силилась что-то выговорить.

– Молчи, Мавруша, молчи! – забормотала поповская дочка.

Её чёрные волосы совершенно растрепались – свисали длинными, липкими от воды прядями вдоль всей её спины. А промокшее батистовое платье так плотно облегало её тело и так сильно просвечивало, что девушка выглядела почти что обнажённой. Но в тот момент данное обстоятельство её наверняка ничуть не волновало.

«А я и забыл, какая она красивая», – подумал Иван Алтынов. Однако мысль эта оказалась мимолётной: всё внимание он сосредоточил на бедной своей нянюшке. Та и не думала внимать словам Зины: окровавленные губы Мавры Игнатьевны беспрерывно шевелились. И она даже нашла силы, чтобы схватить Ивана за рукав промокшей рубахи и притянуть к себе, чтобы заставить его услышать себя. Лицо ключницы омывали струи дождя, и оно выглядело почти обычным – не измазанным кровью. Притом его и страдальческая гримаса не искажала! Алтыновская ключница явно сосредоточилась на чём-то, настолько важном для неё, что и собственная неминуемая гибель словно бы перестала иметь для неё значение.

– Твой дед… – прохрипела она в самое ухо Ивану и закашлялась – поперхнулась то ли собственной кровью, то ли попавшей ей в горло дождевой водой. – Они закололи его… А потом – в окно… Он не сам…

– Да, да, я знаю – я давно понял! – Иван низко наклонил голову и непроизвольно дёрнул рукой, которой зажимал страшную рану Мавры Игнатьевны, так что кровь из горла экономки плеснула ему прямо в лицо, но он и внимания на это не обратил. – Дед – не самоубийца! Но кто его заколол? Скажи мне!

Однако Мавра Игнатьевна уже переключилась на какую-то другую свою мысль – очевидно, более значимую для неё.

– Твой дед и я… – выговорила она, а потом прибавила ещё какую-то фразу, но так тихо, что Иван Алтынов ни одного слова разобрать не сумел.

А вот Зина – хоть и находилась чуть дальше от истекавшей кровью Мавры – каким-то чудесным образом уловила смысл сказанного.

– Ребёнок? – переспросила она и тоже склонилась к самому лицу Мавры. – У вас родился рёбенок? Но что с ним сталось?

И на сей раз лицо ключницы исказилось, но снова не от боли, а от невероятного напряжения.

– Сес… тра… – в два слога произнесла она. – Обещала – она будет…

И это оказались последние её слова. Фонтанчик крови, бивший из сонной артерии Мавры Игнатьевны, вдруг резко иссяк – Иван ощутил это своей ладонью, которую перестал омывать горячий кровоток. Лицо ключницы запрокинулось, как если бы она возвела глаза к небесам, – и ровно в этот момент над деревьями Духовского погоста снова полыхнул зигзаг молнии. Так что Иван Алтынов именно в этом ярчайшем свете, а не в тусклом отблеске фонаря увидел: черты Мавры Игнатьевны сперва застыли, а потом мгновенно опали, расслабились. И только после этого разжались пальцы, что сжимали рукав Ивановой рубахи.

2

Иван Алтынов почти не заметил нового раската грома, что прогромыхал над деревьями. Дыхание будто застряло у него в груди, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы сделать вдох. Зато он отлично расслышал вопль, который последовал сразу за этим – такой отчаянный и протяжный, что даже рокот ливня не смог его заглушить. Но на сей раз кричал не человек. Эрик Рыжий, который до этого не издавал ни звука, теперь подал голос. И не ограничился одним только мявом: его вопль перешёл в утробное завывание боевого клича. Так что купеческий сын мгновенно уразумел, что происходит.

Он вскочил на ноги, успев подхватить с земли сковородочную ручку, и высоко поднял фонарь. Зина, которая мгновение назад не отводила глаз от Мавры Игнатьевны, тоже вскинула голову. И в ужасе прижала к груди сцепленные в замок руки, так что рукава промокшего батистового платья задрались чуть ли не до самых плеч девушки, как если бы это была ночная сорочка.

– Вставай! – закричал Иван, успев ощутить, как сильно ему хочется провести кончиками пальцев по этим обнажившимся рукам – почувствовать их влажную гладкость. – Хватай кота – и бежим!

Купеческий сын помнил – не смутно, а на удивление отчётливо, – что он видел незадолго перед тем, как молния ударила в чугунную лестницу у него в руках. Правики и левики – он про них не забыл. И теперь молился только, чтобы ещё не стало слишком поздно. Чтобы два круга мертвецов не успели соединиться. Это было то единственное, на что они с Зиной могли рассчитывать. Эрик не зря вопил самозабвенно и яростно: ходячие мертвецы взяли алтыновский склеп в кольцо, которое вот-вот могло замкнуться. Пока Иван и Зина ловили слова истекавшей кровью ключницы, восставшие покойники подобрались к ним так близко, что лишь благодаря рыжему зверю не застали их врасплох. Дождь заглушил те отрывистые хрипы, которые издавали поднятые из могил мертвецы, оказавшиеся теперь от живых людей шагах в трёх, не более.

И всё же благодаря фонарю Мавры Игнатьевны купеческий сын и его спутница сумели разглядеть в цепи мертвецов небольшой, в полсажени, разрыв. Куда они и устремились со всех ног.

– Беги рядом со мной, чтобы я тебя видел! – крикнул Иван, и Зина даже не стала тратить время на ответ – только кивнула, давая понять, что услышала его.

Иван подумал мельком: хорошо, что девушка осталась в одних чулках. Не то она непременно стала бы оскальзываться на раскисшей земле. И запросто могла упасть, а заодно и выронить кота, который ошалело вертел круглой башкой у неё на руках. Тут им заступил дорогу один из восставших покойников – Иван даже не сумел понять, принадлежал прежде этот скелет в балахоне мужчине или женщине. Впрочем, никакого значения это не имело. Купеческий сын коротко и экономно взмахнул сковородочной ручкой, снёс кадавру половину черепа, и они с Зиной даже не остановились при этом.

Однако Иван Алтынов ощутил, как ладонь его правой руки начало болезненно саднить, когда он опустил чапельник на голову ходячего мертвеца. Да и левая рука, в которой Иван держал фонарь, была словно искусана десятком пчёл. Однако купеческий сын никак не мог припомнить, из-за чего это происходит. Про правиков и левиков он не забыл, но немаленькая часть других воспоминаний из его головы выветрилась начисто.

«Да и шутка ли, – подумал он, – когда минуло десять лет! И столько всего произошло со мною!»

Ни на миг купеческий сын не усомнился: всё то, что он видел и испытал, случилось с ним взаправду, не было наваждением. Иначе откуда, к примеру, ему было бы известно, что восставших покойников знатоки оккультизма именуют кадаврами? Да и откуда бы он узнал само это слово – оккультизм? И, главное, каким бы образом он, сын уездного купца, сумел понять, что стало первопричиной того малого Армагеддона, который случился на Духовском погосте?

Между тем они с Зиной успели уже отбежать от алтыновского склепа шагов на двадцать. И это следовало признать своего рода чудом: на них пока никто не напал, не считая того бесполого скелета, который встретился им вначале. Они бежали не к самым воротам погоста – те находились чуть в стороне от направления, которое выбрал Иван. Но он рассчитывал, что так они сумеют проскочить между Сциллой и Харибдой: между сходящимися кругами правиками и левиками. Если, конечно, он, Иван Алтынов, правильно вспомнил, где эти круги располагались. И если (Сцилла и Харибда) правики и левики не успели ещё сомкнуться между собой.

Между тем дождь начал понемногу стихать. Да и раскат грома после очередной вспышки молнии прозвучал только через пять или шесть секунд. Грозовая туча явно уходила в сторону от города Живогорска. Так что Иван Алтынов хотел уже слегка перевести дыхание, когда увидел их – память его не подвела: они нарезали круги именно там, где он и думал. Вот только численность правиков и левиков возросла теперь примерно раза в три. И на размокшей земле многие из них не устояли на ногах, попадали, создавая там и сям нагромождения, которые напоминали дёргающиеся сами собой вязанки хвороста. Об одну из таких вязанок и споткнулась Зина – даже отсутствие обуви её не выручило. И начала заваливаться вперёд – прямо туда, где из мнимого хвороста вздымались к небу костлявые сучья двух искривлённых рук.

3

Эрик Рыжий в темноте видел превосходно – уж всяко лучше людей, сопровождавших его! И он-то ещё за пару шагов заметил, куда именно несут ноги ту особу, которая крепко прижимала его к мягким выпуклостям на своём теле. Несли её ноги прямо к разлёгшемуся на земле жуткому существу, о которое она неизбежно должна была запнуться. И если бы Рыжий владел человеческой способностью произносить слова, он непременно предупредил об опасности девицу с растрёпанными чёрными волосами, которую его хозяин именовал Зиной. Но увы: разговаривать человеческим голосом коты не умеют. А тот короткий предостерегающий мяв, который Эрик успел издать, Зина за шумом дождя даже и не расслышала. Зацепившись ногой за костлявую конечность лежачего, она испуганно ахнула и начала падать, непроизвольно выбросив вперёд обе руки, как это свойственно людям.

Собственно, это Рыжего и выручило – то, что растрёпанная девица выставила руки перед собой. И перестала притискивать его к себе. Котофей совершил длинный и высокий прыжок, перескочил через лежачего и очутился шага на два впереди падающей Зины. Впрочем, едва Эрик приземлился, как тут же совершил разворот, с отвращением ощутив раскисшую грязь у себя под лапами. И страшно изумился, когда понял: растрёпанная девица всё-таки не упала! Каким-то невероятным образом её успел схватить поперёк туловища хозяин Рыжего – Иван, который, правда, стал вдруг каким-то не таким – перестал походить на себя прежнего, пусть даже внешне ничуть не преобразился. И котофею было невдомёк: как это Зина не замечает, что хозяин его теперь – другой?

Хотя, конечно, растрёпанной девице сейчас явно было не до того, чтобы вникать в подобные тонкости. Было просто чудом, что она не угодила прямо в почерневшие зубы существа, которое разевало пасть на земле и тянуло к Зине руки, более всего походившие на обглоданные собаками кости. Но, чтобы спасти свою подругу от падения, хозяину Эрика пришлось бросить наземь не только ту палку с железякой на конце, которая так пригодилась ему, когда он снёс ею башку ещё одному костлявому. Иван бросил себе под ноги также и фонарь, служивший двоим людям единственным источником света. При падении стекло фонаря не разбилось, однако вставленная в него свеча мгновенно погасла. И в этот же самый момент ночное небо пересёк очередной ослепительный зигзаг голубого цвета.

4

Иван Алтынов при вспышке молнии разглядел всё, что их окружало. Причём в таких деталях, какие он предпочёл бы не видеть вовсе. Ливень превратил восставших мертвецов в раскисшие подобия истлевших звериных чучел, которые не только скалили зубы, но и безостановочно ковыляли куда-то: подёргиваясь, приволакивая ноги, но при этом не сбиваясь с выбранного направления. Казалось, что некий безумный таксидермист, который создал их всех и придал им подобие жизни, вложил в их черепные коробки некую одну на всех идею, которая заставляла восставших покойников почти синхронно вышагивать по Духовскому погосту. И да: они по-прежнему двигались двумя сходящимися кругами. Однако никакого устойчивого расстояния между этими жерновами мертвецов больше не оставалось. Рваные силуэты то сходились между собой – возможно, сбивая друг дружку с ног, – то расходились. Так что мимолётные просветы меж ними всё-таки возникали. Вот только вспышка молнии промелькнула слишком быстро. А брошенный Иваном на землю фонарь погас. Да, они с Зиной и Эриком могли бы попытаться проскочить между Сциллой и Харибдой, но для этого им требовалось хоть сколько-нибудь света.

– Я поставлю тебя на землю – постарайся не упасть! – крикнул купеческий сын Зине в самое ухо.

И как мог бережнее опустил девушку на землю – туда, где, как Иван успел заметить при вспышке молнии, других вязанок хвороста не лежало. Он предпочёл бы и вовсе не выпускать Зину из своих рук; по крайней мере, держать её как можно дольше, ухватив поперёк талии, тонкой, горячей, слегка пульсирующей от биения сердца под рёбрами. Но, во-первых, требовалось соблюдать приличия. А во-вторых, он, Иван Алтынов, не имел никакого права растрачивать драгоценные секунды на потакание своим чувствам.

Между тем во мраке будто сверкнули два огромных топаза: Эрик Рыжий, о котором Иван вспоминал только что, оказался возле ног своего хозяина. И его глаза, способные улавливать и отражать даже самые ничтожные отблески света, горели во тьме словно звёзды.

«Путеводные звёзды!» – подумал Иван. И его наполнила смутная надежда.

Он сунул руку в карман своих заплатанных штанов, куда до этого опустил огниво, полученное от ключницы, нашарил на земле брошенный фонарь и, открыв его стеклянную дверцу, с первой искры заново запалил свечу внутри. А потом вручил фонарь Зине, а сам подхватил Рыжего с земли. Кот смотрел ему прямо в глаза, будто ждал чего-то.

Иван Алтынов провёл ладонью по мокрой шерсти на спине котофея и по его острым ушам.

– Слушай меня, малыш! – проговорил он, понимая, какое это безумие ставить на кон спасение их с Зиной жизней в расчёте только на то, что его кот верно сообразит, чего от него хочет хозяин. – Сейчас я опущу тебя на землю, и ты беги к воротам! Беги домой! А мы побежим за тобой. Увидишь что-то страшное – остановись! И мы тогда остановимся тоже. Но, уж если поймёшь, что дорога свободна, тогда несись что есть духу!

И с этими словами купеческий сын спустил кота с рук – поставил его на все четыре лапы возле своих сапог.

5

Зина поневоле вспомнила слова бабы Мавры о том, что Ванечка двинулся умом. Да и как ещё можно было истолковать то, что Зина сейчас услышала и увидела: её друг детства поговорил со своим котом – дал ему задание. А потом отправил Рыжего это задание выполнять!

Однако котофей явно не усомнился в умственных способностях своего хозяина. И словно бы понял всё, о чём тот ему говорил. Не успел Иван Алтынов опустить Эрика на землю, как тот ринулся вперёд – чуть ли не галопом. И Зина, отлично знавшая топографию Духовского погоста, должна была признать: устремился кот не куда-нибудь, а именно к воротам.

– За ним! – Иван выхватил у Зины фонарь, стиснул свободной рукой её оголённый локоть, повлёк за собой. – Мы не должны от него отстать.

Зина хотела было сказать своему Ванечке, чтобы он поднял с земли сковородочную ручку. Но они уже бежали прочь от того места, где осталась лежать эта кухонная принадлежность. И Зина видела, как впереди поднимается трубой, будто башня крохотного маячка, пушистый хвост Эрика Рыжего.

Огонёк свечи позволял людям видеть, куда бежит кот, и следовать за ним. Но не более того. А вот сам Рыжий наверняка видел куда больше. И Зина подумала: какое счастье, что она сама не обладает ночным кошачьим зрением, которое именуют мудрёным словом никталопия! Будь иначе – и открывшаяся ей картина наверняка свела бы её, Зину, с ума ещё раньше, чем до неё добрались бы умирашки. Ибо сквозь шум постепенно стихающего дождя она всё более явственно различала в окружающем мраке, как шлёпают по раскисшей земле их ноги. И как из их глоток вырываются звуки мнимого дыхания, сопровождаемые теперь водянистым бульканьем. Неживые создания явно успели если не наглотаться воды, то изрядно ею пропитаться. И теперь поглощённая ими влага стремилась вырваться наружу, как рвутся наверх газовые пузыри в болотистой трясине.

И едва Зина успела вспомнить о болотах, как ноги её словно бы и вправду погрузились в подобие неглубокой топи. Девушка снова поскользнулась, вскрикнула, но Ванечка держал её крепко, не позволил ей потерять равновесие. Тем не менее бег им пришлось замедлить. И, вероятно, только это их и спасло.

Эрик Рыжий внезапно резко метнулся вбок – влево. А потом совершил разворот и помчал назад, к Зине и её спутнику. Прямо возле них раскинул мокрые ветви гигантский дуб, и котофей в мгновение ока взобрался по его стволу вверх, будто взлетел. Саженях в трёх над землёй, где от ствола отходила толстая ветка, Рыжий остановился, улёгся на облюбованную ветку брюхом и свесил вниз круглую башку. Глаза кота сияли, отражая свет фонаря, и походили на два маленьких зеркальных колодца.

– Что это с ним? – изумилась Зина.

И только потом догадалась посмотреть вниз. Но лучше бы она и не смотрела: сердце у неё зашлось от ужаса и омерзения. Она поняла, в какое такое болото погрузились её необутые ноги.

Кляклое вещество у неё под ногами представляло собой раздавленных, превращённых в кисель умирашек. Сколько раз по их телам прошлись ступни их сотоварищей, оставалось только гадать. Зато о том, где находились эти сотоварищи сейчас, гадать не приходилось вовсе: они двигались по дуге в их сторону, заметно забирая вправо. От них-то явно и удирал Рыжий, когда совершал свой прыжок и карабкался на дерево.

– Это – правики, – произнёс Иван Алтынов громко; шептать и таиться явно уже не имело смысла. – А где-то рядом должны быть и левики. Именно здесь их круги смыкаются и размыкаются. Наши Сцилла и Харибда – это не чудища, живущие на скале и в водовороте, как в «Одиссее» Гомера. Это – два водоворота с чудищами, коим несть числа. Точнее, два кадавроворота. Уж извини меня за эту абракадабру, Зинуша…

– И что же нам теперь делать?!

– То же самое, что сделал Одиссей, когда спасался от Харибды. Других вариантов нет.