Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 339 страниц)

– Да ладно! – Иван слегка хлопнул его по плечу. – Полтора часа! Я ж говорил, Хаген молодца! А чего они заорали-то?

– Как поняли, что с ними не тот мужчина, так и…

Дверь моей комнаты хлопнула, и девицы выскочили в коридор. Беленькая, отворачиваясь к стене, поспешила в сторону лестницы, а вторая, с волосами, отливающими рыжиной, воинственно подскочила к нам, сердито глянула на меня, на Великого князя и затрясла пальцем перед носом у Хагена:

– Вы мне ещё за это ответите!

Тот вежливо улыбнулся:

– Но позвольте, мадам, вы трижды недвусмысленно дали мне понять, что в высшей степени удовлетворены происходящим…

Елизавета Старицкая (судя по описанию, это была она) едва не задохнулась от возмущения:

– Вы не можете утверждать, что это была я!

– Отчего же? У вас с вашей подружкой заметно отличающиеся голоса.

Лиза в ярости обернулась к Великому князю:

– А вы⁈ Так и будете смотреть, как в вашем присутствии оскорбляют даму⁈

Иван поморщился и негромко посоветовал:

– Лиза, прекрати себя топить… Или ты хочешь, чтобы Илья, в качестве опекуна господина фон Ярроу, просил у твоего папеньки твоей руки для него? А если того же самого захочет папаша Ксеньки Бабичевой? Как дойча делить будете? По дням недели расписывать? Не припомню, чтобы такое было предусмотрено в Российском законодательстве.

Лизавета гневно взметнула юбками и помчалась, впечатывая каблуки в несчастный пол коридора.

Если вы полагаете, что на этом всё закончилось, то нет.

– Семёныч, открой нам большую гостевую, – попросил Иван и объяснил нам с Хагеном: – Там три койки. Не придётся по этажам и комнатам бегать, собирать нас. Маленько хоть вздремнём.

В том, что нормально поспать нам не дадут, он был уверен.

И точно. Не далее, чем через полтора часа в университет прибыл пылающий гневом оскорблённой гордости Лизаветин папаша – местный, как оказалось промышленник, делец и книгопечатник. За господином Старицким волоклись: дочь (которая то краснела, то бледнела), присяжный стряпчий, декан боевого факультета (как потом оказалось, ректора не смогли разбудить, иначе бы вытащили и его), пара полицейских чинов и секретарь. Все, понятное дело, разбуженные среди ночи.

Непонятно, на что господин Старицкий рассчитывал. Если не получилось заполучить меня мытьём – так катаньем взять, что ли? Чего они точно не ожидали, так это того, что прижучить одного меня (или одного Хагена) у них не получится. Явившиеся капитан с поддержкой унтера обнаружили в комнате троих. Иван популярно объяснил им, что на любом допросе Хагена, согласно международному праву, может присутствовать его опекун – Илья Коршунов. И он, Соколов Иван Кириллович, доверенное лицо и адвокат обоих названных лиц.

06. ДА СКОЛЬКО МОЖНО?

НОЧНЫЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВА

С доводами Ивана капитан скрипя, но согласился и повёл нас в оперативно выделенный для допроса класс, где уже сидел и нахохленный декан боевого факультета, и Лизкин отец со своей свитой.

При виде замыкавшего нашу троицу Ивана господин Старицкий вскочил и воскликнул:

– Ваше императорское высочество⁈

Вот, чинопочтения у господинчика сверх меры, а рассудительности недостаёт.

– Сидите-сидите, господин Старицкий, – успокаивающе помахал рукой Великий князь. – Я здесь как частное лицо. Решил, понимаете ли, начать адвокатскую практику.

Кажется, это заявление не очень понравилось присяжному стряпчему, и начал он очень осторожно:

– Итак, господа, около двух часов назад от присутствующей здесь барышни, дочери промышленника Станислава Старицкого, поступило заявление о насильственных действиях со стороны подданного немецкой короны, – дальше он зачитал с бумажки и едва ли не по слогам: – Хагена фон Ярроу.

– Секунду! – встрял Великий князь. – Поправка: временного подданного Российской империи.

Стряпчий сделал пометки и продолжил:

– В связи с чем были вызваны соответствующие полицейские чины для задержания и помещения указанного лица под стражу. Непосредственно после задержания будут опрошены свидетели. Насколько нам известно, момент преступления застал довольно широкий круг лиц. Далее все материалы по делу будут переданы в Новосибирский императорский суд для рассмотрения и вынесения приговора.

– А теперь я хочу подать встречное заявление, – Иван обратился к полицейскому капитану. – Вы имеете право принять заявление?

Капитан несколько растерялся, но прозвучавший титул запомнил крепко:

– Э-э-э… Само собой, можем принять, ваше императорское высочество.

– Великолепно. В таком случае, от лица моего подзащитного, господина Хагена фон Ярроу, прошу принять заявление о совершённых в отношении него насильственных действиях со стороны барышни Старицкой. Отягчающим обстоятельством является то, что преступление было совершено Елизаветой Старицкой вместе со своей сообщницей Ксенией Бабичевой, и не в следствие случайного импульса, а по предварительному сговору.

– Но это возмутительно! – вскинулся стряпчий. – Обвинить девицу в совершении насилия?..

– Девицу? По-моему вы смешиваете в одну кучу общественный статус и физиологию. Отсутствие следов крови на постели вам ни на что не намекает?

Папаша Старицкий пошёл пятнами:

– Ваше имп-ператорское высочество, вы отдаёте себе отчёт…

– Ещё бы! – перебил Иван. – А вы? Вам разве Лиза не сообщила, что у нас есть доказательства её агрессивного поведения?

Лизавета ощерилась, как базарная торговка:

– Вы не посмеете!

– Ещё как посмею! – Иван вынул из нагрудного кармана брелок. Но не тот, который Хагену выдавал. Лизкин, наверное. – Вот, пожалте, господа. Это будет гораздо информативнее, чем вызывать сонных студентов, которые ничего толком и не видели, и кроме визга не слышали.

– Простите, – декан несколько нервно оглядел присутствующих, – это что?.. Это запись… того, что я думаю?

– Верно. Запись преступления, – заявил Иван. Да с такой невозмутимой физиономией, словно Хаген его месяц тренировал морду кирпичом держать.

– А-а… откуда же она взялась? – уточнил декан.

– Злоумышленницы хотели снять сцену насилия. Возможно, для последующего шантажа, – изложил свою версию Иван. – Но жертве удалось освободиться и завладеть артефактом.

– Включайте! – велел суровый капитан. – Тяжесть выдвинутых обвинений требует рассмотрения любых имеющихся фактов.

Лизка густо покраснела.

Над брелком, похожим на кусочек янтаря, появилось изображение. Моя комната. Одна из девиц, полуголая (если можно так назвать тот костюмчик из ремешочков) затаилась за углом на входе в комнату, вторая стоит у стола (видать, как раз она настраивала этот приборчик)

– В комнате, судя по всему, темно? – спросил капитан, со знанием дела рассматривая сероватую объёмную картинку, на которой как раз открылась дверь и вошёл Хаген.

– Да. Обратите снимание, жертва заходит спокойно, не ожидая нападения.

– Согласен, – кивнул капитан.

Хаген на изображении закрыл за собой дверь, протянул руку к выключателю… и тут на нём повисли обе девицы. Он слегка качнулся, схватился за шкаф – а-а-а, тут-то он, наверное, и Ива́нов брелок для записи на верхнюю крышку шкафа положил! – а дальше девки начали его стремительно раздевать и завалили в постель.

– Прекратите! – взвизгнула Лиза, вскакивая.

– Да сделайте что-нибудь, за что я вам деньги плачу⁈ – заорал её отец на свою свиту.

Секретарь Старицкого подпрыгнул и прикрыл брелок рукой. Картинка скрылась под его ладонями, освещая пальцы бледными серебристыми всполохами.

Стряпчий поёжился и выдал единственное, за что он мог бы зацепиться:

– Господа, мы будем настаивать на проведении экспертизы о подлинности записи.

– Можете себя не утруждать, – продолжил выступление Великий князь. – По стечению обстоятельств, в комнате находился ещё один прибор, принадлежащий Третьему отделению. Как вы должны бы знать, господа, эти приборы защищены от наведённой информации по высшему классу. И я вам его, конечно же, не отдам. Но показать в качестве доказательства подлинности первой записи могу. Ракурс там немного другой, – Иван осклабился: – Посмотрим?

Стряпчий и капитан заговорили одновременно.

Стряпчий:

– Я думаю, не стоит…

Капитан:

– Конечно, посмотрим! Наличие подобных доказательств в корне меняет дело.

Лиза сделалась вовсе пунцовой и хотела бежать, но капитан рявкнул:

– Сидеть, барышня! – и унтеру: – Потарин, дверь закрой-ка на ключик, – лицо его сделалось суровым: – Вы что же думали? Подняли людей среди ночи ради ваших выкрутасов, обещали свидетелей – выходит, подложных? Заявление написано, дело открыто! Это вам не в песочнице фантиками играть, а государственный уголовный розыск!

– Я хочу забрать заявление! – перекосился Старицкий.

Капитан аж зашёлся:

– Вы, господа хорошие, думаете, уголовный розыск в бирюльки играет? А вы будете бумажки носить да забирать⁈ Хочу вру, хочу перевираю? Нет уж, дело нейдёт! Отделение имеет право составить на вас протокол по ложному доносу!

В таком духе они препирались ещё несколько минут, пока Старицкий не сказал:

– Господин капитан, я имею нечто сообщить вам конфиденциально, не для третьих ушей.

Капитан покосился на Великого князя и совсем взбеленился. Полагаю, он ничего не имел бы против небольшой мзды, но не в присутствии таких лиц! А ну как проверка императорская на голову свалится!

В общем, посмотрели мы кусок второй записи, естественно, полностью повторивший первый, после чего Иван немедля спрятал фиксатор в нагрудный карман, а красный и злой Старицкий официально принёс извинения всем присутствующим и в особенности Хагену, попросил аннулировать его заявление и обещал, что дочь будет наказана по всей строгости, и семья усиленно займётся её воспитанием.

– Это в том случае, если господин фон Ярроу откажется от подачи озвученного заявления. Иначе мне придётся арестовать и барышню, и её сообщницу, – капитан поправил усы.

Лиза испуганно уставилась на Хагена. Все остальные тоже уставились – выжидательно.

– Я не буду подавать заявление, – любезно улыбнулся Хаген. – В конце концов, это было даже приятно, хоть и неожиданно.

– Честь имею, господа! – капитан приложил пальцы к козырьку фуражки и чинно удалился, унося с собой Лизаветино фиксирующее устройство – как он сказал, «для начальства, в подтверждение правомерности закрытия дела». Из чего я сделал вид, что запись будут просматривать всем околотком.

Лиза буркнула под нос:

– Я к себе, – и встала, но тут проснулся декан:

– Минуту, барышня! Господа Соколов, Коршунов и фон Ярроу, вы можете быть свободны. С вами же, сударыня, будет отдельный разговор.

Мы встали и направились к выходу, и последнее, что я услышал было:

– Ваше присутствие в студенческом общежитии более нежелательно, так же, как и сударыни Бабичевой. Вопрос же продолжения вашего обучения будет поставлен перед преподавательской комиссией, о её решении вы будете осведомлены письменно…

– Хорошо, что университет большой и народу в нём учится до хренищи! – бодро сказал Иван, когда дверь в аудиторию закрылась за нами. И чуть с меньшим энтузиазмом: – Будем надеяться, дядюшка не придаст большого значения этому нашему выступлению…

Хаген осуждающе покачал головой:

– Надеюсь, ажитация вокруг вашей персоны, фрайгерр Коршунов, успокоится, и вы сможете достойно продолжать обучение.

– А уж я-то как надеюсь, – проворчал я.

Задрали, честное слово. То психи, то зазнайки, то бабы шибанутые…

И ПОРЖАЛИ, И ПОПЕЛИ…

Спать мы на сей раз разошлись нормально, по своим комнатам. Кровать порадовала свежезастеленным хрустящим аж бельём. Семёныч, поди, распорядился. Ну и славно.

Утром, как обычно, проснулся я от сирены. В порядок себя привёл, очередной бутылёк снадобья опрокинул. А ничего, вроде, даже полегчало. И голова ясная, а не как чугуняка или, скажем словами Сонечки Гуриели, как тыква. Нет, молодец у меня маманя! Не даром к ней даже господа некроманты с особым уважением.

В дверь постучали весёлой барабанной дробью. Открываю – Иван стоит, рот до ушей.

– И чему ж наш князюшко так радуется с утра пораньше?

– Коршун! – он затолкал меня в комнату и прикрыл за собой дверь, сразу щёлкнувшую замком. – Я не могу, мне надо с кем-то поделиться! – он начал сдавленно ржать.

– Да что такое?

– Слушай! – он плюхнулся на стул. – Спрашивал я вчера дойча твоего: как его девки раскусили?

– Ну?

– Баранки гну! Молчит, как рыба об лёд. А меня… знаешь, заусило, пень горелый! Ну – как? Кувыркались-кувыркались – и на тебе! Что, мать его, он такого сделал, что они сразу в нём немца опознали, а? Чего немец умеет, а я нет? Аж утром проснулся раньше будильника. Лежу как дурак, в потолок таращусь. А потом думаю: так у меня же свидетельское доказательство в кармане! Всё смотреть мне некогда было, да и вообще… Короче, перекрутил на финал, – Иван снова тихо заржал.

– Ну и чего? – мне аж тоже интересно стало.

– Да брякнул он: «Я! Я! Дас ист фантастиш!» – вот девки и завизжали!

Теперь мы ржали оба.

В дверь коротко и деловито стукнули.

– Тихо! По-любому, Хаген!

Открыл – точно, он. Мы с Иваном постарались сделать каменные лица. Хаген посмотрел на меня, на Ивана и несколько подозрительно сказал:

– Доброе утро!

– Доброе, – ответили мы хором, стараясь не засмеяться. И от этого становилось ещё смешнее. Вот, чисто как на уроке в гимназии, когда сидишь на последней парте, а сосед какую-нибудь рожу тебе строит. И не захочешь – захихикаешь. Да учитель ещё и скажет: «Ну-ка, Коршунов, расскажите всему классу, что же смешного в этой теме? Мы тоже хотим посмеяться!» – тогда уж вовсе не смешно. Но поначалу – не удержаться.

Вот и тут. Великий князь хрюкнул, и мы дружно согнулись пополам. Ржали как два коня придурочных, утирая слёзы.

– О-о-ой… – в изнеможении выдохнул Иван. – Прости, Хаген, я не могу… Во ты спалился… «Дас ист фантастиш!»

Хаген покраснел, но тоже начал ржать. К моему превеликому облегчению! Не хотелось бы мне, так-то, чтоб он на нас обижался. А тот поржал, да и говорит:

– В следующий раз я подготовлю подходящую русскую фразу для такой ситуации.

Иван чуть не подавился. Брови домиком сложил:

– Думаешь, будет следующий раз?

Хаген скроил непроницаемое лицо:

– Я думаю, в этом университете нужно быть готовым ко всему.

Вот Ванечка наш задумался. Глубоко-глубоко. И в столовую мы пошли в этаком философском настроении.

А перед входом в сей храм еды поджидал нас нетерпеливо переминающийся Петя Витгенштейн.

– Братцы, доброе утро!

Судя по всему, он был ещё не в курсе свежих сплетен, потому что ничего о ночных событиях не спросил, а сразу начал с места в карьер:

– Господа, я вчера имел серьёзнейшую беседу с отцом.

– Та-ак? – с интересом спросил Иван.

– Этот полковник… ну, вчерашний, из ангара…

– Да поняли мы, – кивнул я, – и что же?

– Да что. Наворотил семь вёрст до небес, да всё лесом. Никакая это была не операция. Услышал он, как Ставр начальству передаёт, что «Саранча» неожиданно ускорилась не менее, чем на тридцать процентов, да так, что «Алёша» даже башни поворачивать за ней не успевает – вот и перевозбудился. Он же на том забеге проигрался подчистую. Оно понятно, что ставки имеют предельное законное значение, но всё равно обидно, особенно когда продул всё, что до того выиграл. Вот он и помчался, как в жопу укушенный. Говорит, решил, что диверсия. Может, и не врёт.

– А может, просто себя выгораживает, – усмехнулся я.

– Скорее всего. Он всё пытался представить дело так, якобы он заговор англичан против русского оружия едва не вскрыл.

– Похож на идиота с инициативой, – резюмировал Иван. – Если только на свой личный интерес не работает. Ты б папане намекнул, чтоб проверили его.

– Да уж не дурнее нас люди в командовании сидят. Уже́. Но… – Витгенштейн обернулся ко мне и лицо его сделалось этакое жалостное, – артефактом всё равно поделиться придётся, понимаешь, Илья? Пусть не навсегда, под расписку. Для обследования…

Иван фыркнул. Витгенштейн перевёл глаза на него:

– Что?

– Да так…

– Вы бы не темнили, братцы, отец мне ведь голову снимет.

– Так ведь нету у меня артефакта, – я развёл руками.

– Коршун, совесть имей! – Петя, кажется, обиделся. – Факт ускорения «Саранчи» приборами зафиксирован!

– Я думаю, – сказал Хаген, – нужно просто показать принцип работы этого… мнэ-э-э… ускорителя. Во избежание недомолвок.

– Что прямо здесь? – идея, честно скажем, представлялась мне сомнительной.

– Да покажи здесь! – махнул рукой Иван. – Оно ж никому не повредит?

– Да не должно.

– Вот и покажи. А то и впрямь…

– Ладно.

Я прикрыл глаза. Сосредоточился.

Низкий, вибрирующий звук наполнил коридор. Сейчас, когда его не заглушал ни рёв двигателя, ни лязг механизмов, он буквально осязался – плотным и объёмным, наполняющим всё помещение.

Я добавил ритма и внутренней пульсации. А потом резко вывел в следующий, скоростной режим – не знаю даже, как описать то, что получилось. Вой ветра и свист струны или крик птицы – на одной ноте, длящийся, переливающийся.

Оборвал песню.

– Это что было? – обалдело спросил Витгенштейн.

В дверях столовой столпилось несколько человек, и в их круглых глазах читался тот же вопрос.

– Ускоритель, – просто ответил я. – Монгольского происхождения. Только чтоб он работал, поющий должен снаружи машины быть. Он, понимаешь ли, на механических лошадей рассчитан. Но если вы найдёте способ… или добровольцев – всегда пожалуйста, подходите. Попробую научить.

– Ну, раз уж все получили всё желаемое, – Иван вытянул шею и принюхался к аппетитным запахам столовой, – я бы хотел получить свой завтрак. Что-то жор на меня сегодня напал прям зверский. Не иначе как от ночных похождений.

– Каких ещё похождений? – принял стойку на манер спаниеля Витгенштейн.

– На перемене расскажу тебе, – обещал Иван и устремился за наш столик.

Я смотрел, как растёт список блюд, которые Великий князь хотел бы получить прямо сейчас, и думал: а не от маманиного ли это снадобья? Впрочем, Иван всё-таки остановился, но принесённое и так заняло полстола.

Нет, хорошо, что я весь бутылёк ему не дал, метал бы сейчас князюшко в утробу ненасытную порцию за порцией, как тот обжора из детской считалки. Этак меня ведь и в покушении на члена императорского дома обвинят, при моём нынешнем везении. Впрочем, Сокол всё смёл и не подавал признаков плохого самочувствия.

И то хлеб!

– Фрайгерр Коршунов, каковы будут ваши распоряжения для меня? – деловито спросил Хаген.

Я прикинул. И чем ему тут заняться?

– До вечера свободен. Хочешь – сгоняй, город посмотри.

– Библиотека тут хорошая, – подкинул идею Иван.

– О, хочешь – в библиотеку. Но лучше б за «Саранчой» присматривать.

– Хорошо. В таком случае я возьму книгу и почитаю в шагоходе.

– Ну и славно.

07. НОВОСТИ БЫВАЮТ РАЗНЫЕ

ДАЙТЕ РАЗДЫШАТЬСЯ!

На том мы разошлись, каждый в свою сторону.

На первой паре примчалась кураторша в сопровождении докторицы с чемоданчиком. В чемоданчике обнаружилось несколько кюветок, сплошь набитых крошечными шприцами, заполненными золотистым раствором. Всем вкололи в запястье, под кожу, словно пуговку – и пошли у нас лекции. На этот раз время спрессовалось ещё сильнее, на десять минут больше вошло. И говорят, это не предел – наоборот, только начало. На следующей перемене докторша пришла снова, спрашивала про неприятные ощущения. Не знаю, у меня ни головокружений, ни бурлений в животе не наблюдалось. А вот кое-кто жаловался. На тошноту и прочее. Им ещё раздали какие-то пилюльки.

А так вообще утренние лекции прошли спокойно, хотя слухи о ночном скандале начали, кажется, расползаться. Девицы в перемену сбились плотной стайкой и шушукались, поглядывая и на меня в том числе, но… вскользь как-то, что ли? Скорее, их интересовал Хаген, полагать надо. Посередине этого птичника гордо стояла Морозова и отвечала на вопросы, как специалист. Так-то она и общалась с ним, и в ресторан ездила, н-да. Уверился я в своей теории, когда Дашка подошла ко мне, как парламентёр от дамской сборной:

– Илюш, а девочки спрашивают: с дойчем твоим можно как-то познакомиться?

– Познакомиться-то мо-ожно, – протянул я. – Но имей, Дашенька, в виду: если эти капризные барышни втравят Хагена в какую-нибудь историю, кто разгребать будет? А мне, как ты помнишь, не говоря уж об Иване, было что сказано? Никаких историй! Кто перед государем за нас впряжётся? Ты?

Ушла Даша озадаченная и больше на эту тему ко мне не подруливала.

На обед я пришёл в совершенно благостном настроении. Уже пять часов как ничего экстраординарного со мной не происходит! Прям тишь, да гладь, да Божья благодать. За нашим столиком – никого. Тоже хорошо, иногда в одиночестве покушать это ж прекрасно! Заказал себе толчёнки картофельной и печени тушёной со сметаной. Попробуем, сильно ли от матушкиной отличается? И только всё съел, компот допивал, как на стул напротив плюхнулся Антон Швец.

– Очень мне обидно, Илья!

– И тебе здравствуй.

– Да, извини, здравствуй! И приятного аппетита, заодно.

– Ну чего тебе обидно?

Он взлохматил чёрные кудри и продолжил:

– Шагоход твой, обещанный нам в маго-научное общество на изучение, когда прибыл?

– Э-э, вчера.

– А мы до него даже не дотронулись ещё!

– Стоп-стоп! – я предупреждающе поднял ладонь. – Успокойся! Во-первых, касаться, как ты сказал, вы будете только в моём или фон Ярроу присутствии, это раз! Второе. Вообще, как ты себе представляешь работу с «Саранчой», ну-ка, расскажи?

– Ну-у, мы планировали снимать какой-нибудь модуль и изучать его в деталях. А потом стараться усовершенствовать его… э-э-э… через натурные испытания.

– А у вас кто-нибудь обладает нужными техническими навыками? А то, ежели манипулятор снимать в капонире, где есть все приспособы для этого – краны там специальные, тали, тележки рабочие, ключи нужные – так это у бригады умелых техников полдня уходит! – я помолчал. – Это у умелых. А тут? Вы мне «Саранчу» разберёте по винтикам, а если завтра война, если завтра в поход? Мы с Хагеном пешедралом пойдём⁈ Не будет такого!

– А как ты предлагаешь?

– Сначала обсуждения, потом какую-нито неважную деталь снимаете, экспериментируете, потом назад ставим и смотрим, что получилось. Вот, к примеру, снимете саблю, да хоть заизгаляйтесь над ней! Её ж поставить обратно, восемь болтов и два шарнира.

– Ну-у-у не знаю… – протянул Швец. – Слушай, а ещё вопрос: тут кто-то обмолвился, что у тебя на шагоходе двигатель от «Святогора»?

– Да, Дегтярёвский Д-18, с усиленным магическим контуром. Что, не утерпели, таки залезли в потроха?

– Это было в присутствии фон Ярроу! И никто ничего не трогал! – сразу отмазался Швец.

– Ну если так, то хорошо. А чего спросить-то хотел?

– А где старый, «Локустовский» двигатель?

– Так в Иркутске, в ремонтном железнодорожном депо, около складов, где станция погрузки-сортировки. Я его продал мастерам, что мне наш ЗиДовский двигун установили. У ковровцев же и сильнее, и ресурс выше. Да и где я запчасти, ежели что, на «локустовский» родной найду?

– Что же вы, батенька о российской науке-то не подумали, как же так⁈ – трагически возопил Швец. – Его же изучать надо!

– Ну уж извини, мы, знаешь, больше практически думаем, не выжить на войне без этого! Да и вообще, денег у тебя теперь – завались! – Антон поморщился. – Дай телефонограмму в Иркутск, может, и не продали двигатель-то. Вещь неходовая, вдруг он на складе так и пылится?

– А вот это очень хорошая идея! Так и сделаем! – он привстал и опёрся руками о стол: – Так когда мы сможем саблю «Саранчовскую» посмотреть?

– Да завтра после занятий и посмотрите.

– А почему не сегодня?

Ну и фанатичный взгляд у этих оружейщиков! Но я, извините, нее подписывался с ними с ума сходить.

– Сегодня у меня в планах после учёбы ранний ужин и от-бой, – раздельно сказал я. – Я не спал полночи и, извините, ещё письма из дома не прочитал. Завтра. Всё завтра.

Швец помолчал. Подумал, верно, что я и передумать могу. Нарочито жизнерадостно потёр ладоши:

– Отлично! Пойду обрадую ребят!

Ну а я прошёлся до нашего деканата. Надо как-то вопрос с Хагеном утрясти, а то привезли, пристроили на птичьих правах…

Но оказалось, что какое-то распоряжение наше учебное начальство уже получило, и Хаген оформлен в качестве вспомогательного технического персонала, сопровождающего экспериментальную технику. Вот и ладно.

Потом сел в саду, от всяких глаз подальше, письма из дома перечитал, да по два раза. К Серафимино письмо было украшено контуром старательно обведённой детской ручонки. Растрогался я что-то аж до слёз. И понял, что соскучился по ним, сил нет. Хоть бросай эту учёбу дурацкую да домой мчись! Да ещё и нервотрёпка эта сплошная…

Одним словом, еле собрался, чтоб нормально вторую половину дня отучиться.

А в спальный корпус зашёл – Семёныч из своей будки выглядвает:

– Илюх, зайди-ка! – и таинственный, главное, такой.

А, ПРЕССА!

Я зашёл:

– Что такое, Фёдор Семёныч?

– Две новости у меня для тебя. Одна хорошая, а другая – поди знай… Я почему-то так думаю, что не очень…

– Да пень горелый! Чего опять⁈

– Ты давай не голоси, – он деловито заглянул в свой шкафчик. – Что, с плохой начнём?

– Давай с плохой.

Семёныч появился из-за дверцы с газеткой:

– Глянь-ка.

На развороте крупно было распечатано здание злополучного театра, в котором представляли «Красную Аиду», на заднем фоне можно было рассмотреть висящую на каменных пиках «Амнерис», а на переднем – крупно, успели сволочи! – меня с повисшей на мне кем-то из Гуриели, на фотке не разберёшь, которая.

– Ты подпись-то почитай, – пробурчал Семёныч.

Прочитал.

«Старшая дочь владетельных князей Гуриели замечена на скандальной постановке „Красной Аиды“ в компании нового кавалера»

Я аж зубами заскрежетал.

– И давно это?..

– Сегодняшний тираж. По честности сказать, бульварная газетёнка, серьёзные люди на неё и не взглянут. Однако ж, поосторожнее бы ты, Илюх, с такими фотками. Хорошо, что супружница у тебя в другом городе…

– Да какой я кавалер⁈ – я в сердцах затряс газетой.

– Это оно понятно. Только женщина увидит – переживать будет… – он кинул газетку обратно в шкаф. – Знал бы, утром сказал бы. Чтоб тираж скупили аль как. Поздно у Петровича увидел.

Я молча злился. Вот же паскуда газетная. Знать бы, кто меня подловил, уж я б тому навешал люлей!

– А вот хорошая, – Семёныч вытащил другую газету. – Эту тебе вручаю. И память, и при случае похвастать можно. Да и газета эта приличная, «Губернские ведомости», чай, а не «Жёлтый фонарь».

На первой странице тоже была статья про «Красную Аиду», только фото – то, парадное, для которого император фотографа лично выдернул.

– Спасибо, Семёныч.

– На здоровье! Туточки и статья хорошая, про героических студентов, которые помогли обезвредить террористов. Все вы поимённо упомянуты.

Вторая газета немного подняла мне настроение, но червячок досады продолжал грызть изнутри.

– Ладно, пошёл я.

– Чуть не забыл! – крикнул комендант мне вдогон. – Там тебе бандероль принесли, в комнате на столе лежит. Охрана проверила, сказала, опасности нет.

– Охрана? – не понял я.

– Охрана-охрана. Декан велел. Говорит, больно много вокруг тебя ажитации, взять на особый контроль, во избежание…

Ну, спасибо, как говорится.

В комнате на столе лежал пакет – явно вскрытый и аккуратно завёрнутый почти как было. А внутри пакета… мать моя женщина! Это батя у меня точно отберёт, в позолоченный оклад поместит и будет всем при случае хвастаться!

Фотография моя с государем-императором, как он мне руку пожимает. А в придачу – письмо небольшое. Мол, с благодарностью за отвагу и самоотверженность в противодействии террористам, государь-император Всероссийский Андрей. И подпись размашистая с гербовой печатью! Это письмо батяня во вторую рамку вставит, зуб даю! И в гостиной посередь большой стены на центральное место повесит!

Я подумал, что надо бы ещё номер газеты прикупить. А то ведь и газету отнимут, «для лучшей сохранности», а так себе хоть вторая останется. Хагена завтра в город заслать, что ли?

Я чуть не собрался дойти до его комнаты да выдать поручение – и вдруг у порога передумал. Ну, нахрен! С нашим везением попрётся Хаген и встрянет в очередной конфуз. А я спокойствия хочу. Вот что! Я лучше Семёныча попрошу.

И попросил. Семёныч к просьбе отнёсся с пониманием… и тут же выдал мне вторую газету.

– Себе хотел оставить – да ладно, бери уж. Я бы тоже хотел такой номер иметь, где сын мой с государем на одном снимке, да с росписью героических подвигов. А себе я завтра у газетчика спрошу, может, ещё остались.

– Если остались, возьми мне ещё три номера. Сёстры-то тоже, поди, захотят.

В общем, маленько настроение моё поднялось.

Я вернулся в комнату, завалился на кровать и ещё на раз перечитал Серафимино письмо, поцеловал контур маленькой ладошки…

Нет, довольно уж! Домой хочу. Карантин мой до выходных кончится – вот и сгоняю дирижбанделем, уж какой-нибудь попутный проходящий в пятницу вечером или хоть в субботу утром всё равно будет.

СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР. МАНИПУЛЯТОР И ПРОЧЕЕ

Вечером я, преисполненный бодрости, зашёл в ангар к «Саранче». Повод у меня был, и сейчас вы узнаете какой. А там – гляжу! – процесс уже в полном разгаре!

Господа студиозусы-изобретатели приволокли откуда-то большое кожаное кресло. Не простое, как у них для диспутов стояли, а прям профессорское. В кресле – тоже важно, натурально по-профессорски, да с кружкой (судя по плывущему запаху) кофе – восседал Хаген. А у шагохода вокруг выдвинутой сабли суетилось человек пятнадцать. Периодически то один, то другой подбегали к фон Ярроу, чего-то спрашивали, убегали, и процесс кружения вокруг сабли продолжался. Самое забавное, что на лице обычно флегматичного дойча горел живейший интерес, и он, по-видимому, искренне наслаждался процессом и общим вниманием.

– Та-ак! – протянул я специальным командным голосом для нижних чинов – одновременно очень громко и очень гулко. Эти научные изобретатели такого, поди, и не слыхали никогда. Ну, накатило, понимаете? Кружение мальков вокруг приманки мгновенно остановилось. – И что тут происходит? Хаген, доклад!

Дойч мгновенно подорвался из кресла, вытянулся и доложил:

– Фрайгерр Коршунов! Военно-магонаучным комитетом происходит принятие временно вверенного им имущества! Доклад закончил!

– Вольно! – я прошёлся по ангару, с трудом сдерживаясь, чтоб не заржать. – Что, господа студенты, не выдержали? Без меня начали?

– Так господин Ярроу же тут, – обескуражено пробормотал Пушкин.

– А я, по-вашему, хрен собачий? Ярроу, шагоход чей? – рявкнул я.

– Ваш, фрайгерр Коршунов!

– А ты чей вассал?

– Ваш вассал, фрайгерр Коршунов! – вытянулся дойч.

– Так, порядок навёл, теперь слушайте сюда! Хозяин шагохода «Саранча», то есть я, нанял в местном депо боевых машин бригаду квалифицированных механиков, чтобы помочь вам с вашими изысканиями.

Идея, вообще-то, была не моя. Это всё Петя Витгенштейн, ввалившийся ко мне в комнату прям с утра и выдавший это гениальное предложение. Полагаю, Петю надоумил папа, но Петя об этом тактично умолчал. А я вот умолчу о том, что меня надоумил Петя – типа я сам красавчик такой, ума палата.