Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

1

– Ты что-то углядел? Мы спасёмся? – вскинулась Зина. – Кто такие правики и левики?

– Правики и левики – это турманы, которые нарезают круги вправо и влево во время полёта. Ну, то есть когда уже спускаются к земле. – Иванушка изо всех сил всматривался в сумерки под деревьями, сам боясь поверить в собственную догадку. – И эти, которых ты называешь умирашками, – они вроде бы ходят такими же кругами…

Зина молчала, наверное, с четверть минуты. Потом выговорила с едва скрываемым разочарованием в голосе:

– Да нам-то что с того, Ванечка? Правики, левики – какая нам разница? Что в лоб, что по лбу!

«Да нет, Зинуша, – подумал купеческий сын, – это тебе не Пифагоровы штаны…»

– Разница есть! – Иванушка сам подивился тому, как твёрдо прозвучал его голос; наконец-то он удостоверился – понял, что не ошибся в своей догадке. – Между теми мертвяками, которых заносит вправо, и теми, кого ведёт влево, есть просвет. Зазор. Эти две стаи не встречаются друг с другом в движении. У них, как у птиц, нет такого в заводе. Ведь что будет, если две птичьи стаи сшибутся в небе?

Иванушка повернулся к Зине. И даже успел заметить, как лицо её озаряет смутная надежда. Но тут снизу до них донёсся страшный грохот. Эрик крутанулся на месте, как если бы вознамерился ухватить зубами собственный пушистый хвост. А Зина от неожиданности покачнулась, ахнула и, потеряв равновесие, стала сползать вниз по скату крыши. Иванушка резко дёрнулся, выбросил вперёд обе руки и успел-таки подхватить девушку, не позволил ей упасть. Однако свой шестик-махалку он при этом выронил – в который уже раз. Длинная палка с тряпицей на конце скатилась по каменной крыше и исчезла из глаз – беззвучно свалилась наземь.

– Я тебя держу! – воскликнул Иванушка, крепко прижимая к себе Зину; и поповская дочка даже не думала возражать. – Держу.

– Они прорвались – там, внизу? – Зина произнесла это почти беззвучно, но лицо её было так близко, что Иванушка легко понял сказанное по движению её губ. – Это ведь дверь так загрохотала? Они её выбили?

– Это теперь неважно, – сказал купеческий сын. – Всё равно мы туда не вернёмся.

И с этими словами он сделал то, на что уже года два не мог решиться: крепко поцеловал Зину в губы. На мгновение отстранился – желая выяснить, не станет ли поповская дочка возмущаться, – а потом поцеловал её снова, долгим поцелуем. Зина не разжала губ – на его поцелуй не ответила. Но и не оттолкнула его – не попыталась поцелуй прервать.

Вкус её губ показался Иванушке странным и сладким – похожим на имбирный пряник, покрытый жжёным сахаром. Чудеса, да и только! Впрочем, сравнивать-то Иванушке было не с чем. Никого прежде он в своей жизни в губы не целовал. Видел только, как это делают другие. А один раз – ему самому тогда было лет четырнадцать – наблюдал и кое-что почище: со своей голубятни. В тот день пронырливый приказчик из алтыновской лавки увлёк молодую купеческую кухарку за кусты сирени, буйно разросшиеся в прилегавшем к голубятне саду. И там они проделывали такие штуки…

При воспоминании об этом Иванушку словно окатило волной горячего воздуха – его даже пот прошиб. И он ощутил вожделение такой силы, что поспешил отстраниться от Зины – разжал объятия, оторвал свои губы от её губ.

– Мы должны спуститься вниз, – сдавленным голосом произнёс он. – Но не в склеп, конечно, а туда. – Он взмахом руки указал на землю. – Лестница у нас есть. Нам нужно будет только выбрать подходящий момент.

«И ещё – нам бы хоть немножко света!» – прибавил Иван Алтынов мысленно. Он обругал себя за то, что раньше не углядел деления на правиков и левиков среди восставших мертвецов. А сейчас подступала ночь – настоящая, не наведённая при помощи чьего-то колдовства. И света под столетними кладбищенскими липами уже почти что не оставалось.

Хотя тут Иванушке опять померещилось, что между деревьями движется маленький желтоватый огонёк. И он даже повернул голову в ту сторону – отвернулся от Зины. Однако ровно в этот самый момент стало ясно, что понапрасну Иван Алтынов сожалел об отсутствии освещения. Небо рассёк ярчайший бледно-голубой зигзаг, так что на земле высветились на миг чёткие тени и от деревьев, и от рваных человеческих силуэтов. А всего через пару секунд раздался оглушительный раскат грома – как будто где-то рядышком одновременно выстрелил целый десяток артиллерийских орудий.

– Господи, помилуй нас! – прошептала, перекрестившись, Зина.

А Иванушка тотчас вспомнил то, о чём многажды твердил ему домашний учитель: чем меньше промежуток времени между вспышкой молнии и раскатом грома, тем ближе молния ударяет. И ещё: учитель не забывал напомнить, что во время грозы нельзя быть ни на открытой местности, ни под высокими деревьями. А уж сидеть на крыше не следовало и подавно.

Однако теперь им нужно было дождаться новой вспышки молнии, чтобы знать, можно ли спустить вниз раздвижную чугунную лесенку, которую, уж конечно, тоже не следовало держать в руках во время грозы.

От резкого порыва ветра зашумели кроны деревьев, и купеческий сын вздрогнул: ему послышался в этом шуме отдалённый женский голос, который звал его:

– Иван! Иван Митрофанович, отзовись!

Только один человек мог бы так к Иванушке обращаться – его нянька, баба Мавра. Но она, несомненно, находилась сейчас далеко отсюда: в доме на пересечении Губернской улицы и Пряничного переулка. И всё же Иван Алтынов, не доверяя самому себе, повернулся к Зине:

– Ты это слышала?

Но поповская дочка только глянула на него недоумённо:

– Слышала – что?

– Неважно! – Иванушка взмахнул рукой. – Мне, видно, померещилось! Когда в следующий раз сверкнёт, хватай Рыжего и готовься слезать! Если можно будет, я сразу спущу лестницу. И тогда уж ни мгновения нельзя будет медлить.

2

В гостиной обширного купеческого дома на Губернской улице уже успели зажечь три большие масляные лампы. И теперь, чтобы разглядеть происходящее за окнами, нужно было чуть ли не носом утыкаться в оконное стекло. Именно это и приходилось сейчас делать хозяйскому племяннику. Валерьян Эзопов видел, что на Живогорск надвигается гроза. И это, с одной стороны, было хорошо: проливной дождь непременно уничтожил бы все те следы, которые Валерьян мог оставить на Духовском погосте. Но, с другой стороны, дождь смыл бы и следы Ивана Алтынова – буде таковые нашлись бы. А вот это уже было скверно! Ведь если всё сложится так, как он, Валерьян, рассчитывал, очень скоро начнётся следствие по делу об исчезновении купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова. А может быть, даже и не об исчезновении…

– Что это ты, друг мой, высматриваешь там, за окошком?

Женский голос прозвучал за его спиной так неожиданно, что Валерьян чуть было не подпрыгнул на месте. Он оглянулся: позади него стояла Софья Кузьминична Эзопова.

– Как вы, маменька, всегда тихо входите! – попенял ей Валерьян.

– А что это ты такой нервный? – Софья Эзопова то ли потрепала его по руке, то ли предприняла попытку пощупать у него пульс. – И ты мне не ответил: что там, за окошком? Высматриваешь, не вернулись ли твои дядя и кузен? Им ведь давно пора быть дома!

Голос женщины звучал так безмятежно, что Валерьян задался вопросом: она непроходимо глупа или же великолепная актриса?

– Да, пора бы им воротиться! – кивнул Валерьян и в противоположность своей собеседнице подпустил озабоченности в голос. – А я смотрел, не началась ли ещё гроза? Хорошо бы Митрофан Кузьмич с Иваном успели прибыть домой, пока дождь не полил!

Уголки карминово-красных губ Софьи Кузьминичны слегка дрогнули. Но неясно было, что женщина хотела изобразить: улыбку или горестную гримасу. А Валерьян тотчас подхватил её под руку и увлёк от окна прочь – усадил на мягкое канапе, стоявшее возле противоположной от окон стены. Софья Кузьминична ему не противилась – уселась словно бы даже с охотой. А потом высвободила руку и мягко похлопала ею по диванной обивке рядом с собой:

– Присядь и ты, друг мой! – попросила она ласково. – Очень уж тревожный день сегодня выдался – давай хотя бы четверть часика побудем вдвоём, поговорим спокойно.

И на сей раз Валерьян почти что поверил в её искренность – таким грустным взглядом она сопроводила свою просьбу. Он опустился на мягкое сиденье с гобеленовой обивкой, однако откидываться на спинку не стал. Ему казалось отчего-то, что так он сделается беззащитным перед своей собеседницей. А Софья Эзопова между тем продолжала:

– И ведь надо ж такому случиться, что у нас теперь ещё одна пропажа возникла! Как будто мало нам того, что Митрофан с Иваном запропастились куда-то!

Валерьян ощутил, как все мышцы его будто закаменели.

– Разве кто-то ещё пропал? – быстро спросил он.

– А ты не знаешь? – Софья Кузьминична вскинула прорисованные сурьмой полукруги бровей. – Братнина экономка, Мавра Игнатьевна, исчезла из дому! Уже часа полтора никто её найти не может.

И Валерьяну всё-таки пришлось откинуться на диванную спинку. Если бы он этого не сделал, то просто упал бы лицом в пол – такое головокружение охватило его внезапно. То, что Мавра ушла из дому – это было полбеды. Но она ушла, ни слова никому не сказав. Ни слова не сказав ему, Валерьяну! И он только теперь об её уходе узнал – да ещё от кого узнал!

«К исправнику побежала! – мелькнуло у Валерьяна в голове. – Или хуже того: рванула к нотариусу, который ведает дядиными бумагами!»

Он понимал, что не имеет права думать так. Не имеет права показывать своё потрясение сидевшей рядом женщине, которая – он видел это краем глаза – так и впилась в него взглядом. Однако он ничего не мог с собой поделать: не в состоянии был выдавить из себя ни звука. Даже удивлённого возгласа не сумел издать.

– Впрочем, – произнесла Софья Кузьминична, явно понявшая, что Валерьян как бы обратился в соляной столп, – у меня имеется предположение, почему Мавра предпочла наш дом покинуть. То есть почему она предпочла покинуть его именно сейчас.

– Почему, маменька? – будто сами собой, без его участия, выговорили губы Валерьяна.

– Да вот, видишь ли: Лукьян Андреевич Сивцов, наш старший приказчик, принял сегодня посыльного с городского телеграфа. Тот ближе к вечеру прибегал к нам в дом, чтобы доставить срочную телеграмму из Москвы, адресованную Митрофану. Приказчик, правда, не потрудился мне о той телеграмме доложить, но я по чистой случайности сумела её прочесть, когда зашла в кабинет брата. Господин Сивцов оставил телеграмму там – на столе. Так что и Мавра вполне могла её прочесть – она ведь знает грамоту. Не то чтобы всё это стало для меня новостью, – Софья Кузьминична выдержала паузу – поглядела на Валерьяна со значением, – однако уездным кумушкам завтра уж точно будет о чём посудачить. А Мавра – мне это достоверно известно – с самого начала всё знала. И дурачила бедного Ивана все эти годы. Хотя давно могла бы ему раскрыть глаза. Мавре, конечно, так велел Митрофан, однако же мыслимо ли так попирать сыновние чувства? Она ведь всё-таки женщина – не идол какой-нибудь каменный, бессердечный!

– Да о чём вы говорите, маменька? – возопил Валерьян, который так разозлился, что даже его оцепенение частично прошло. – Можете вы яснее выражаться?

– Ну, зачем же ты так раздражаешься, друг мой? – укорила его Софья Кузьминична с прежней ласковостью в голосе. – Тебя-то эта история ни с какой стороны не затрагивает! Ну, скрыла Мавра от Ивана, что мать его жива – так тебе-то что за дело до этого? А теперь, конечно, все узнают правду, если Татьяна и вправду приедет в Живогорск, как она о том сообщила телеграммой. Но, по всем вероятиям, приедет, раз уж решила предупредить о том Митрофана.

– А не знаете ли вы, – спросил Валерьян, чувствуя, как холод поднимается по его спине: вдоль позвоночника вверх, к голове, – Татьяна Дмитриевна одна приедет? Или с нею вместе прибудет кто-то ещё?

– Не одна – ты прямо угадал! Так что завтра у кумушек будет двойной праздник: сразу двое восстанут из мёртвых!

При этих словах внутри Валерьяна словно бы переломилось что-то – со стеклянным хрустом. В основание черепа ему вонзилась сразу тысяча мельчайших осколков этого невидимого, но вполне осязаемого стекла. А в следующий миг взор его застлала тьма. И лицом в пол он всё-таки упал, по счастью – на дядин персидский ковёр.

Последним, что Валерьян Эзопов расслышал, был громкий возглас Софьи Кузьминичны. Причём в этом возгласе поровну смешались испуг и удивлённая радость.

3

Новая вспышка молнии не заставила себя ждать. И почти тотчас Иванушку и Зину оглушил новый раскат грома. Это было совсем уж нехорошо. Домашний учитель когда-то разъяснил Ивану Алтынову ещё одну важную практическую вещь: если время между вспышкой молнии и раскатом грома постепенно увеличивается, то это означает, что гроза отдаляется от того места, где вы сейчас находитесь. Если же наоборот – гроза идёт прямо на вас.

Однако яркий голубоватый свет позволил купеческому сыну разглядеть то, что происходило внизу – возле стен алтыновского склепа и дальше, под деревьями погоста. И да: между кругами, которые нареза́ли мёртвые правики и левики, действительно имелся небольшой промежуток. Сажени в три, не более. Однако проскользнуть в него можно было – прямо сейчас, не теряя ни мгновения.

Иванушка схватил с крыши раздвижную лесенку – не решился взять её в руки заранее при подступавшей к ним грозе. А потом изо всех сил дёрнул на себя верхнюю перекладину, приводя в действие раздвижной механизм. С лязганьем лестница мёртвого пожарного стала удлиняться – медленно, будто нехотя. В первый раз, когда они с Зиной раздвигали её внизу, дело шло куда быстрее. Иванушка ухватил лестницу обеими руками и резко, словно ударяя по чему-то невидимому, выметнул раздвижную часть в сторону земли.

– Зина! – крикнул он. – Давай!..

Лестница снова залязгала, загрохотала и стала раздвигаться. А Иванушка ещё раз встряхнул чугунную штуковину – так, что у него разом заныли и руки, и спина, и почему-то даже ноги. А потом повалился возле самого края крыши животом вниз, удерживая лестницу на вытянутых руках. Ладоням его под батистовыми повязками сделалось мокро – порезы явно открылись снова.

Купеческий сын понимал: даже достигнув своей полной длины, лестница не покроет всего расстояния между крышей и землёй. Но если бы он сумел спустить её вниз до конца и прислонить к передней стене каменного строения, до верхней перекладины должно было остаться расстояние с аршин, не более. Им с Зиной ничего не стоило бы тогда перебраться на лестницу со ската крыши. Однако пока – Иванушка видел это даже в густых сумерках – до поросшей травой земли оставалось расстояние не меньше Зининого роста. Чёртова железяка никак не желала выдвигаться.

Тут небо разорвал новый световой зигзаг. Купеческий сын собирался мысленно засечь время между вспышкой молнии и ударом грома, но напрочь позабыл про это своё намерение. Он даже и самого громового раската почти что не заметил. Поскольку узрел: расстояние между двумя стаями мертвецов составляло уже не три сажени, как было только что. Теперь оно, пожалуй, едва достигало двух саженей и продолжало убывать. Правики и левики – они походили сейчас на два мельничных жернова, между которыми вскоре вовсе не останется никакого зазора.

И купеческий сын принял решение.

– Зина! – снова крикнул он. – Обходи меня сбоку, перебирайся на лестницу и спускайся!

– А как же ты?

– Живо, не спорь! Делай, что я говорю! – Иванушка не разговаривал ни с кем таким беспрекословным тоном ещё ни разу в своей жизни.

И всё равно поповская дочка вздумала артачиться:

– Я тебя тут не брошу! Да ты и не удержишь на весу лестницу со мной вместе!

– А ты почём знаешь, удержу я или нет? Сказано тебе – лезь! – заорал Иванушка и повернул к Зине голову – всего на пару секунд, но и этого ему хватило, чтобы увидеть, как обида исказила лицо девушки; и даже морда Эрика, который высовывал рыжую башку у Зины из-за пазухи, явственно приняла оскорблённое выражение.

Но всё же окрик возымел действие, и поповская дочка стала приставными шажками обходить Иванушку с левого бока. Подошва её единственной уцелевшей туфли поехала было по каменному скату, но Зина тотчас её скинула, оставшись в одних чулках. Туфля скользнула по крыше, как лодка – по крутой волне, на миг зацепилась за невысокий поребрик, шедший по краю, и ухнула вниз. А Зина медленно (Слишком медленно, слишком!) перевернулась так, чтобы и ей лечь на крышу животом, свесила ноги и нашарила ступнёй верхнюю чугунную перекладину.

– Давай! – сквозь зубы выговорил Иванушка, когда Зина поймала его взгляд – её лицо было почти так же близко от него, как тогда, когда он её целовал. – Не мешкай!

Девушка ухватилась обеими руками за край крыши, ещё подалась вниз, покачнулась было – едва не упала, – но тут же и выровнялась: нащупала и второй ногой чугунную ступеньку, перенесла на неё свой вес.

Иванушке показалось, что его руки и плечи взорвались – такая их пронзила боль. Он испугался, что лестница сейчас утянет вниз его самого и он рухнет на землю вместе с Зиной и со своим котом. А чугунная штуковина, в довершение всего, ещё и огреет их по спинам и по головам. Но он всё-таки был гораздо тяжелее Зины. Да и каменный поребрик вдоль ската крыши – в пару вершков высотой – давал Иванушке хоть и небольшую, но опору.

Зина лезла вниз очень шустро, и лестница под её весом даже выдвинулась ещё немного. Но, увы, не настолько, чтобы существенно сократить расстояние до земли. Так что, когда девушка, перебирая руками, повисла на нижней ступеньке, между её необутыми ногами и землёй оставалось расстояние аршина в два. Эрик – тот даже и не стал дожидаться, пока девица Тихомирова примет какое-нибудь решение: выскользнул у неё из-за пазухи и прыгнул вниз. Только его пушистый хвост мелькнул в воздухе. И, надо думать, приземлился он мягко и удачно, потому как мгновенно сделал на земле разворот, вытянул шею и обратил к Зине запрокинутую морду. Иван Алтынов не мог как следует разглядеть кота в сумерках, однако готов был поклясться: рыжая морда Эрика выражала беспокойство и нетерпение.

– Зина, прыгай, не медли!.. – заорал Иванушка.

Мало того что жернова правиков и левиков сходились между собой, так ещё и те восставшие, которые не успели забрести внутрь алтыновского склепа, явно заметили Зину. И некоторые уже сменили направление своего движения – поволоклись в её сторону.

Впрочем, даже и не это беспокоило Иванушку более всего. Он начинал ощущать, что Зина была права, а сам он проявил самонадеянность и спесь, полагая, что удержит лестницу с нею вместе. Чугунная штуковина неотвратимо выскальзывала из его окровавленных ладоней. И купеческий сын понимал: ещё чуть-чуть – и он либо выронит лестницу с Зиной вместе, либо сам упадёт с крыши, этой лестницей увлекаемый.

Но Иван Алтынов ошибся. В действительности не случилось ни того, ни другого. Всё вышло куда хуже.

Зина наконец-то решилась – выпустила перекладину. И неловко шлёпнулась на траву: приземлилась не на ноги, а на ту часть тела, что находится пониже спины. Иванушка ещё успел услышать, как поповская дочка издала короткий болезненный вскрик. А затем небо над погостом прочертила очередная молния, почти тотчас прогромыхал гром, и купеческий сын увидел картину, которая поразила его едва ли не больше, чем всё, представавшее его взору в этот немыслимый день.

По воздуху, чуть пониже каменной крыши алтыновского склепа, плыл бело-голубоватый шар, издававший тихое, но совершенно отчётливое потрескивание и шипение. Он испускал во все стороны какие-то длинные искры. И летел прямиком к чугунной лестнице в руках Ивана Алтынова.

В этот момент Иванушка ещё мог бы лестницу бросить, однако испугался, что она насмерть зашибёт Зину. А втянуть чугунную раскоряку обратно на крышу он уже не сумел бы: руки его предательски ослабели, и все мышцы мелко подрагивали от изнеможения. Так что, когда шаровая молния врезалась в одну из чугунных перекладин, Иванушка по-прежнему держал лестницу обеими руками на весу. Держал крепко.

Часть вторая
Дело об убийстве купца первой гильдии

1

Зина Тихомирова ощутила где-то подле себя лёгкий сухой треск. И далеко не сразу уразумела: это трещат её собственные растрепавшиеся волосы. А короткие волоски около лба ещё и норовят встать дыбом. Однако всему этому поповская дочка не придала ровным счётом никакого значения. Всё её внимание поглотило зрелище: светящийся голубоватый шар, только что медленно плывший по воздуху, врезается в одну из чугунных ступенек раздвижной лестницы.

– Ванечка, бросай её! – как оглашённая, завопила Зина.

Рыжий, только что притиравшийся к её ногам, огромным прыжком от неё отскочил. И тут же развернулся мордой к Зине, явно на случай какой-то её новой непредвиденной выходки. Шерсть кота не только трещала, но также испускала хорошо заметные в сумерках искры.

Однако Иван Алтынов, который уж наверняка должен был услышать Зинин вопль, никак на него не среагировал. Продолжил удерживать на весу чугунную лестницу, которая явственно задрожала после соударения с ней голубого шара. И Зина увидела: почти так же подрагивают, вздымаясь вверх, и рыжеватые вихры на голове купеческого сына.

А голубоватый шар между тем распался на мелкие световые кляксы – медленно, будто нехотя. Эти неживые светляки ещё секунду-другую повисели в воздухе, испуская призрачное сияние, а затем один за другим погасли.

2

Мавра Игнатьевна несла фонарь со свечечкой внутри бережно, словно своё единственное дитя. У неё имелись при себе и запасные свечи, это верно. Однако, если бы свеча в фонаре погасла, Мавре понадобилось бы не меньше минуты времени, чтобы зажечь её снова. А лишних минут у алтыновской экономки уж точно не было.

Держа в одной руке свой блёклый фонарь, а в другой – ручку от сковороды, Мавра поспешала, как могла. И всё равно её не оставляло ощущение, что она непоправимо опоздала. Мало того что вечерние сумерки превращались уже в ночные. Мало того что грозовая туча, сиявшая огненными зарницами, вот-вот могла накрыть Духовской погост тяжёлой занавесью ливня. Так ещё и рваные тени впереди всё плотнее окружали алтыновский склеп. А перед храмом Мавра даже в полутьме разглядела, что осталось от алтыновский лошади. И теперь понимала: подступить к склепу, не подвергаясь опасности быть растерзанной заживо, она ни за что не сумеет.

«Да и стоит ли мне к нему подступать? – мелькнуло у ключницы в голове. – Чего я добьюсь-то этим?»

Однако эту мысль Мавра постаралась тут же из своей головы изгнать. Нет, она не может предать Митрофана Кузьмича и сына его Ивана окончательно. Она и так навредила им сверх всякой совести. Так что, когда путь ей заступил какой-то жуткий мужик в рванине – без глаз, однако сохранивший в целости все зубы, – Мавра отмахнулась от него сковородочной ручкой, даже не особенно его испугавшись. Ключницу обеспокоило только одно: как бы ещё не потерять драгоценное время. Чугунный наконечник чапельника вошёл в висок зубастого покойника так глубоко, будто череп у того состоял из пакли, а не из кости. Мертвец рухнул, словно был огородным пугалом, у которого подрубили основание. И Мавра едва успела выдернуть чапельник. А не то, чего доброго, его деревянная рукоять переломилась бы пополам.

Тут в небесах снова сверкнуло – да так ярко, что под деревьями сделалось светло, почти как днём. И в этом устрашающем свете Мавра Игнатьевна отчётливо увидела алтыновскую погребальницу, до которой оставалось не более трёх десятков шагов. А рядом с этим каменным строением… Ключница в изумлении хотела даже протереть глаза, да обе руки у неё были заняты.

Впрочем, несмотря на свой далеко не юный возраст, зрением Мавра Игнатьевна обладала отменным. И сразу поняла: картину, которую высветила молния, она разглядела верно, без обмана.

Возле передней стены алтыновского склепа, где вместо окна из цветных стёкол теперь зиял провал с оскольчатыми краями, стояла, запрокинув голову, поповская дочка Зина Тихомирова. Возле её ног выворачивал шею – тоже глядел вверх – рыжий кот: обжора и хитрюга Эрик. А наверху – там, куда они глядели – лежал на двускатной крыше Иван Алтынов, свешиваясь вниз чуть ли не до пояса. В руках он держал здоровенную бандуру: откуда-то взявшуюся здесь лестницу с перекладинами. На ней там и сям вспыхивали, перебегая с места на место, голубоватые искорки. И такие же в точности мелкие вспышки Мавра углядела в густых светлых волосах своего бывшего воспитанника.

Зина что-то крикнула, явно обращаясь к Иванушке. Однако её слов ключница не разобрала: их заглушил громовой раскат. Зато смысл открывшегося ей зрелища Мавра Игнатьевна уразумела моментально. Да, естественным наукам её никто не обучал. Но она прожила на свете достаточно долго. И что могут означать подобные искры при подступающей грозе, объяснять ей было не нужно.

С быстрого шага она перешла на бег, да так резко, что у неё сразу закололо в боку. И, не раздумывая, на бегу размозжила чапельником голову ещё одному ходячему мертвецу. Тот свалился ей под ноги, так что ключница запнулась о его туловище и едва не упала. Но, слава богу, сумела устоять на ногах. И во мраке, который почти не рассеивал свет единственной свечи в её фонаре, помчала дальше.

3

Даже в густых сумерках Зина видела, как тело Ванечки сотрясает крупная дрожь. И как мелкие искры, будто подмигивая, скачут по его голове. Но это было далеко не самое худшее. При новой вспышке молнии поповская дочка разглядела, что глаза её друга детства закатились под веки и его крепко стиснутые зубы обнажились в сардонической гримасе. А на приоткрытых губах Ивана Алтынова – тех, что совсем недавно целовали её – пузырилась белая пена. Зина в жизни своей не пугалась сильнее, чем при виде этого зрелища. Пожалуй, даже облик восставших покойников ужаснул её меньше.

А главное – она понятия не имела, как ей помочь Ванечке. Пожалуй, она повисла бы на нижней ступеньке лестницы, чтобы только выдернуть её из рук своего друга детства. И, уж конечно, ничем хорошим это для поповской дочки не закончилось бы. Однако нижняя лестничная ступенька была слишком далеко от земли. Так что Зина, на своё счастье, не смогла до неё дотянуться, даже когда подпрыгнула.

Между тем в воздухе стал отчётливо различаться запах, который уже не походил на тот, какой бывает при грозе. То была явственная вонь разложения, смешанная с густыми миазмами, какие исходят от застарелой грязной одежды. Зина обернулась и в первый момент почти ничего не смогла разглядеть. Когда она смотрела на Ивана Алтынова, мрак отчасти разгоняло мерцание страшных вспышек у него в волосах. И по сравнению с этим блёклым, но всё же светом, тьма под деревьями Духовского погоста казалась почти непроглядной.

Но потом поповская дочка увидела их. Охнув, она непроизвольно шагнула назад, запнулась о кота, который не отходил от неё, и чуть было снова не плюхнулась на землю – с трудом удержала равновесие. Эрик, которому она нечаянно наступила на лапу, при этом даже не мяукнул. Наверняка он тоже видел. И явно предпочёл никаких звуков не издавать.

Зина помнила, как Ванечка говорил про правиков и левиков. И теперь она сумела разглядеть и тех, и других. Двумя сходящимися кругами восставшие мертвецы двигались в сторону алтыновского склепа, как если бы им тут мёдом было помазано. Шли они, раскачиваясь, и некоторые падали, но с пути не сворачивали. И как же их было много! Зина подумала: столько народу одновременно она не видела, даже когда прихожане Свято-Духовской церкви собирались для крёстного хода. Впервые поповская дочка поняла: численность мёртвых в уездном Живогорске давно уже превзошла число его живых обитателей.

– Господи, помоги нам! – Зина трижды перекрестилась и заозиралась по сторонам, пытаясь отыскать для себя хоть какое-то оружие.

И на миг поповскую дочку посетила ужаснувшая её саму завистливая мысль: Ванечке, пожалуй, ещё повезло. По крайней мере, эти твари его не растерзают!

А потом она увидела кое-что ещё и сама себе удивилась: как она не заметила этого сразу? Прямо к ней между сближающимися правиками и левиками быстро двигался жёлтый огонёк.

4

Мавра Игнатьевна была уже не в тех летах, чтобы носиться очертя голову. Она проскочила между восставшими покойниками и вышла прямо к передней стене алтыновского склепа, но уже едва дышала, когда очутилась возле него. Снова полыхнула молния, и ключница увидела искажённое ужасом и оторопью лицо Зины Тихомировой. Но Мавре понадобилось ещё долгих пять или шесть секунд простоять на месте, наклонившись вперёд и опустив руки с фонарём и сковородочной ручкой, дабы восстановить дыхание.

– Мавра Игнатьевна? – Зина Тихомирова явно отказывалась верить собственным глазам. – Вы-то как здесь очутились? – И сразу же, без всякого перехода, не дожидаясь ответа Мавры, поповская дочка воскликнула – уже совсем другим, отчаянным голосом: – Ради бога, помогите Ванечке! Он же погибает!

И алтыновская экономка уже готова была признаться: она, хоть и бежала сюда опрометью, не имеет представления, как ему помочь. Она бы так и сказала и ничего не рассмотрела на земле, когда бы жестокая одышка не заставила её низко склонить голову. Но, благодаря тому что фонарь её оказался возле самой земли, ключница внезапно углядела в траве вещь, прекрасно ей знакомую: шестик-махалку своего воспитанника.

И Мавра уразумела, что ей делать, по какому-то наитию свыше.

Она бросила чапельник, ставший для неё совершенно бесполезным, а фонарь сунула в руки Зине со словами:

– Подыми его, девка, и держи высоко!

А сама подхватила махалку с земли, крепко сжала обеими руками и ринулась туда, где раскачивалась и подрагивала чугунная лестница, которая будто прикипела к ладоням несчастного Ивана Алтынова.

Мавра Игнатьевна не была особенно рослой. Но, приподнявшись на цыпочки, она сумела достать палкой до нижней перекладины лестницы. В первый раз конец шестика соскользнул, когда ключница надавила на махалку, чтобы вытянуть лестницу из рук Ивана. Но во второй раз Мавра просунула конец шеста так далеко, как только смогла, и навалилась на махалку всем своим весом.

Лестница колыхалась в руках купеческого сына так сильно, что эта дрожь передалась Мавре от ладоней до самых плеч. Но алтыновская экономка продолжала давить, и шестик даже слегка выгнулся у неё в руках.

– Ой, сейчас переломится! – испуганно вскрикнула Зина у Мавры за спиной.

«Замолчи, не каркай!» – тут же отозвалась ключница мысленно. Тратить силы и дыхание на то, чтобы произнести эти слова вслух, она позволить себе не могла.

Но поповская дочка будто услышала её мысли: больше ничего про палку говорить не стала. Вместо этого она прошептала едва слышно:

– Да ведь они уже совсем близко!