Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

1

Если бы Иван Алтынов допускал мысль, что его покойный дед мог повелевать силами природы, то решил бы: Кузьма Петрович умышленно подстроил всё так, чтобы в его внука, Ванятку на белой лошадке, ударила шаровая молния. И чтобы благодаря этому внук его загадочным образом прожил десять вневременных лет. Узнал всё то, что ему довелось узнать. Выучился тому, чему прежде даже и не помышлял учиться. Ведь без всего этого он, Алтынов Иван Митрофанович, никогда не сумел бы проникнуть в тайну той комнаты на верхнем этаже фамильного доходного дома.

Но, сколь бы ни была велика вера Ивана в могущество собственного деда, до управления молниями оно вряд ли простиралось. Так что по всему выходило: только счастливый случай да собственное озарение помогли Ивану Алтынову увидеть картину всего, что произошло с его дедом пятнадцать лет назад. Увидеть так ясно, будто он сам присутствовал при этом.

Вот Мавра Игнатьевна поднялась по чёрной лестнице на четвёртый этаж доходного дома купцов Алтыновых, где было до странности тихо и безлюдно. Вот она вошла в комнату, ключ от которой ей передала Аглая Тихомирова. А вот следом за нею туда вприпрыжку вбежал десятилетний мальчик: темноволосый, долговязый, с леденцовым петушком в руке. Иванушка не знал, сама ли алтыновская ключница додумалась привести сюда своего отданного на воспитание Софье Кузьминичне сынка – Валерьяна, или её надоумила сделать это Агриппина. Однако рассчитывал, что сегодня он это всенепременно выяснит.

– А кукловодами для этой марионетки были вы с доктором Красновым, правда, Агриппина Ивановна? – обратился Иван к бабке Зины Тихомировой.

Сергей Сергеевич Краснов предостерегающе вскинул руку, призывая свою бывшую пассию не отвечать. Однако ведунья явно уразумела, что значит срок давности. И выговорила с прежней своей усмешечкой:

– Ты, мил друг, правильно всё понял. Но, быть может, тебе известно также, для чего нам эта марионетка понадобилась?

Иван ответил раньше, чем успел свой ответ обдумать. И уж точно раньше, чем представил, как слова его воспримут все те, кого он пригласил на свой торжественный приём.

– Полагаю, – сказал он, – вам было известно, что моего деда сможет убить лишь тот, в чьих жилах течёт его собственная кровь.

Все, кто сидел за столами, перестали есть при этих словах: заахали, зашушукались. Исправник Огурцов сурово нахмурился. Софья Кузьминична приложила к груди левую руку – правая-то покоилась у неё на перевязи. А Валерьян Эзопов воззрился на Ивана так, словно тот объявил ему, что он, Валерьян, дракон о семи головах. Или бомбист, готовящий покушение на особу государя императора.

– Ты что такое говоришь? – У Валерьяна вдруг сделался голос, как у маленького мальчика: жалобный дискант. – Я не убивал Кузьму Петровича Алтынова, могу присягнуть в этом!

Агриппина же Федотова глянула на него с прежним ироническим выражением и даже махнула на него рукой:

– Да ещё бы ты не присягнул! Ты ведь позабыл о том напрочь! Уж я расстаралась: дала тебе потом такую настойку, что у тебя память отшибло. А ты, Серёженька, не хватайся за голову! – Теперь она повернулась к доктору Краснову. – Тебе же сказали: за всё, что мы тогда сделали, привлечь нас к суду уже нельзя!

Исправник Огурцов даже крякнул от досады, а Иван подумал мимолётно: как бы узнать, о чём исправнику только что сообщил городовой? Но вслух спросил о другом – и спросил опять-таки Агриппину Ивановну:

– Но как вы добились того, чтобы мой дед подставил свою спину под нож? Неужели вы и его чём-то опоили?

И тут, удивив Ивана, заговорил Сергей Сергеевич Краснов – его будто прорвало:

– Его опоила Мавра – подала ему чай, в который я добавил настойку лауданума. Однако ваша ключница ничего не знала о том, что в чае – опиат. Она пришла в тот день сюда, в этот доходный дом, рассчитывая как-нибудь уговорить Кузьму Петровича вернуть ей сына. Ведь она узнала, что Софья Кузьминична намерена ехать за границу, и понимала: Валерьяна она, Мавра, может не увидеть долгие годы. А мы с Агриппиной сказали ей: пусть Кузьма Алтынов выпьет нашего чаю – сразу станет сговорчивым. Правда, Кузьма Петрович сперва впал в сильнейшее раздражение, когда поднялся в ту комнату и обнаружил: дама, назначившая ему свидание, оставила его с носом. Но потом увидел Валерьяна и перестал бушевать: видно, неловко ему стало устраивать скандал при собственном ребёнке. Ну а когда он тот чай выпил, то, само собой, очень быстро уснул.

– Тогда-то вы с Агриппиной Ивановной и велели Валерьяну ударить его ножом в спину… – прошептал Иван.

Какие бы номера ни откалывал его дед, что бы он ни вытворял, он уж точно не заслужил того, чтобы его закололи вот так – сонного. А потом ещё и выбросили из окна.

– Точно! – Доктор Краснов будто обрадовался догадливости Ивана. – Мы уложили вашего деда грудью на подоконник, чтобы мальчишке было сподручнее достать до его спины, а потом…

– Я этого не делал! – Валерьян вскочил со своего места, опрокинув бокал с красным вином, и по белой скатерти тотчас начало расплываться багровое пятно. – Никто бы меня не заставил этого сделать! Ни вы, ни Мавра, ни эта ведьма!.. – Он ткнул пальцем в Агриппину.

– А ты не понимал, что это нож, – всё тем же насмешливым тоном выговорила та. – У тебя в руках был леденец на палочке, и, когда я его поменяла на нож, ты этого даже не заметил. Я тебе сказала: «Подойди к Кузьме Петровичу – угости его своим леденчиком!» И ты пошёл. Хотя Мавра, надо отдать ей должное, пыталась тебя остановить, кричала: «Не надо!» Ну а меня пыталась пришибить подносом, на котором до этого подавала чай. Ежели бы я не увернулась, пробила бы мне им голову как пить дать. Так что пришлось нам с Серёженькой затолкать её в ванную комнату и там запереть. И ты сделал всё, что требовалось: подошёл к старому волку и ударил его в то место, которое мы тебе указали. Но, правда…

Агриппина вдруг запнулась, и ясно было: ей не очень-то хочется выдавать какую-то особенную деталь того происшествия.

– Мой дед очнулся в последний момент? – спросил Иван, осенённый очередным озарением. – Увидел, что это Валерьян нанёс ему удар?

– Очнулся! И весь изогнулся! – Это продолжил свои откровения Сергей Сергеевич Краснов. – Потому-то, я думаю, спину ему после так и не смогли разогнуть. Но видел он только Валерьяна. Может быть, даже одну только его руку. А когда Валерьян его ударил, мы тут же сбросили старого волка вниз.

– Вы чудовища! Монстры! – прошептала Зина Тихомирова, с ужасом переводя взгляд со своей бабки на новообретённого деда и обратно. – Как вас только земля носит!..

– Да не верьте вы им! – закричал Валерьян и хлопнул рукой по скатерти с винным пятном, так что правая его ладонь вмиг сделалась красной. – Никакая настойка не заставила бы меня забыть такое! Я точно знаю, что этого не делал!

И тут вдруг подал голос Василий Галактионович Сусликов, про которого Иван совершенно позабыл.

– Вы ещё скажите, Валерьян Петрович, – с ехидцей выговорил он, – что Мавру Топоркову вы тоже не били по голове – там, на Духовском погосте! И что не швыряли потом её тело в колодец!

2

Иван решил: сейчас Валерьян Эзопов уж точно грянется в обморок. Однако тот лишь рухнул обратно на свой стул да стиснул в кулаке край изгвазданной вином скатерти, пятная её ещё больше. Поменять скатерть было некому: Иван сам распорядился, чтобы официанты покинули зал до того, как там начнётся разбирательство дела. Глаза Валерьяна метались вправо-влево, как у часов-ходиков с кошачьей мордой, а губы что-то беззвучно шептали.

– Вы, Василий Галактионович, ничего не напутали? – Иван произнёс эти слова, как мог, веско и сопроводил их соответствующим взглядом. – Может, вы были нездоровы и вам что-то примерещилось?

Но учитель Сусликов нимало не стушевался.

– Ежели вы, господин Алтынов, намекаете, что я был нетрезв, – что же, я и сам того не отрицаю. Но не вам ставить под сомнение мои слова: вы и сами присутствовали при том, как ваш родственник огрел вашу ключницу каким-то горшком по макушке. Я не спорю: Мавра Топоркова вела себя при этом довольно-таки странно. И, быть может, господин Эзопов даже имел основания ударить её. Однако же тот факт, что затем он пожелал произвести сокрытие улик и спрятать мёртвое тело, явственно наводит на мысль: у вашего родственника имелся преступный умысел, когда он свои деяния совершал.

Иван попытался придумать, что Василию Галактионовичу на это возразить, но ни одного стоящего аргумента в голову ему решительно не приходило. И тут вдруг заговорил исправник Огурцов:

– А ведь Иван Митрофанович Алтынов прав! Ваши показания, господин Сусликов, вещественными уликами не подкрепляются. Городовые только что сделали мне донесение: они осмотрели колодец в алтыновском склепе. Один даже обвязывался верёвкой и нырял в воду. И что же? Никаких мёртвых тел там не обнаружилось. Я-то, впрочем, сам должен был сообразить, что ваши слова нельзя полностью принимать на веру, ещё когда нынче утром вы подскочили ко мне тут, возле доходного дома, и начали свою ахинею нести! Я ведь сразу учуял, что от вас перегаром разит за версту!

– Но разве ж вам не сообщили, в каком состоянии находится сам погост?! Там будто Мамай прошёл! Что, разве это не служит подтверждением моего рассказа?

Тут городовой, до этого шептавший что-то Огурцову, взглядом испросил разрешения у своего начальника и выговорил с ленивой растяжечкой:

– Ну, ежели после ночной грозы там и вправду не всё благополучно, это ваших баек, господин учитель, совершенно не подтверждает!

У Василия Галактионовича от возмущения вытянулось лицо, и он набрал уже в грудь воздуху – явно собрался возразить оскорбителям. Но неожиданно со своего кресла подала голос Софья Кузьминична:

– А вот я не стала бы сбрасывать показания господина Сусликова со счётов! В свете того, что сегодня открылось, не может быть сомнений: Валерьян имел основания убить Мавру Игнатьевну. Она ведь знала о его преступлении – пусть и совершённом много лет назад и в детском возрасте! Ведь неизвестно было, сколько впредь она станет его покрывать. И если даже ему и не грозило уголовное преследование за убийство Кузьмы Петровича, то ведь имелось ещё алтыновское наследство, на которое он претендовал! Наверняка Митрофан вычеркнул бы его из своего завещания, коли до него дошли бы сведения, что Валерьян убил нашего отца!

А дальше случилось нечто, чего не мог предвидеть ни Иван Алтынов, ни исправник Огурцов, ни, вероятно, сама Софья Кузьминична, которая невесть зачем решила подгадить своему приёмному сыну. Возможно, сочла, что это будет справедливым возмездием за то, что юный Валерьян когда-то сотворил – пусть даже и не по собственной воле. Но Иван думал потом: просто его тётенька никогда своего приёмного сына не любила. А в тот день нашёлся повод всю эту нелюбовь выплеснуть.

Валерьян же медленно поднялся со стула, аккуратно задвинул его и размеренным, как на военном параде, шагом двинулся к своей приёмной матери. Ещё на полдороге он выбросил вперёд правую руку, указав на Софью Кузьминичну. А потом заговорил – удивительно зычным голосом, в котором рокотало радостное безумие:

– Я всегда знал, что ты, Софья, суккуб. Демоница, которая жаждет осквернить мою плоть. А когда ты поняла, что тебе это не удастся, ты решила меня оклеветать и погубить. Вот только моей погибели ты уже не увидишь!

С этими словами он вскинул и вторую руку – явно с намерением вцепиться в горло своей приёмной матери, которая едва успела оттолкнуться рукой от края стола и чуть откатить кресло назад. Так что скрюченные пальцы Валерьяна только цапнули воздух.

И теперь уж не оплошали двое городовых, что находились в зале. Оба они ринулись к Валерьяну Эзопову, словно коршуны, схватили его за руки и повалили на пол.

Валерьян тотчас принялся биться, пинать своих пленителей, плеваться в них и даже попробовал укусить одного из городовых за руку. Но тут подскочил доктор Краснов, у которого оказался при себе его медицинский саквояж. И, прежде чем его успели о чём-либо спросить или попросить, сделал обезумевшему Валерьяну какой-то укол.

– Я впрыснул ему морфий, – быстро пояснил доктор. – Сейчас он успокоится – уснёт.

– Я надеюсь, не вечным сном, – пробормотал Иван себе под нос.

Он думал, что в поднявшейся суматохе никто его слов не расслышал. Ан нет: исправник Огурцов тут же отозвался:

– И я тоже на это надеюсь, доктор! Новые мертвецы нам тут ни к чему. У нас в Живогорске и так уже объявилось без счёта живых мертвецов! – И Денис Иванович хохотнул, произнося это.

Иван Алтынов даже слегка подпрыгнул при этих его словах. А лицо Зины залила бледность мелового оттенка. И только потом купеческий сын догадался поглядеть, на кого с саркастической ухмылкой указывает Денис Иванович Огурцов. Поводя рукой вправо-влево, исправник наставлял указующий перст то на Татьяну Дмитриевну Алтынову, то на Петра Филипповича Эзопова, то на бабку Зины Тихомировой – Агриппину.

3

В городе Живогорске имелся свой дом для умалишённых – не очень большой, на тридцать или около того мест. И удивительное дело: он почти никогда не пустовал. То ли в самом воздухе уездного города витало нечто, способствовавшее помрачению рассудка его жителей, то ли в воде, то ли просто дурная кровь играла в их жилах. И в живогорских сумасшедших палатах всегда стояла наготове крытая повозка с двумя здоровенными санитарами – на случай срочного вызова к какому-нибудь ополоумевшему горожанину, впавшему в буйство.

Однако дом скорби находился на другом конце города. А потому, хотя Лукьян Андреевич тотчас подсуетился – отправил туда нарочного за санитарами, – их прибытия пришлось дожидаться около часа. И за это время гости Ивана Алтынова почти все успели покинуть зал для торжественных приёмов. Раньше всех это сделал бы доктор Краснов, но, когда уездный эскулап уже семенил к дверям вороватой побежкой, раздался начальственный бас исправника Огурцова:

– Куда это вы разлетелись, доктор? Вы останетесь тут, покуда за вашим пациентом не прибудут! – И он указал на Валерьяна Эзопова, который лежал на полу, спелёнатый, словно младенец: невзирая на впрыскивание морфия, его решили ещё и связать кухонными полотенцами.

И доктор, понурившись, побрёл обратно к своему стулу.

Но зато всем остальным Денис Иванович Огурцов не стал чинить препятствий к тому, чтобы помещение покинуть. Только провожал расходившихся гостей недобрым, тяжёлым взглядом. Ни сам исправник, ни городовые уходить пока что явно не собирались.

Первыми из зала вышли Аглая Тихомирова с дочерью Зиной, которая на ходу то и дело оборачивалась, глядя то на Иванушку, то на свою бабку. Иван попытался улыбнуться девушке, но та на его улыбку не ответила: глядела сумрачно. А вот Агриппина Федотова ни дочь, ни внучку словно бы и не замечала больше: её внимание приковал к себе спящий Валерьян Эзопов. Пожилая ведунья с таким выражением всматривалась в его лицо, будто выискивала в нём что-то.

Тем временем Пётр Филиппович Эзопов подошёл к Татьяне Алтыновой и прошептал несколько слов ей на ухо. После чего Татьяна Дмитриевна взяла его под руку, быстро повернулась к Ивану, бросив ему: «Увидимся в нашем доме на Губернской!» – и они вдвоём с Петром Эзоповым вышли за порог. Впрочем, Иван особого значения их уходу не придал: он следил за дверьми зала с одной целью – определить, кто будет входить в них. И уж он-то поджидал вовсе не санитаров из дома для умалишённых.

Тут и бывший учитель Ивана, господин Сусликов, решил отправиться восвояси. Ни на кого не глядя, он поднялся из-за стола и постарался прошмыгнуть к выходу, как мог, незаметно. Ни с Иваном, ни с исправником, ни с кем-либо другим попрощаться он не пожелал.

– Поеду, пожалуй, и я домой, дружочек, – со вздохом обратилась к Ивану Софья Кузьминична. – Что-то плечо у меня разнылось… Надо бы прилечь, отдохнуть после всех нынешних треволнений. Лукьян Андреевич меня отвезёт.

– Да, matante, поезжайте! – кивнул ей Иван. – Я прослежу, чтобы о Валерьяне позаботились, а потом и сам отправлюсь домой.

И его тётенька ушла – точнее, уехала на кресле, которое выкатил из зала старший приказчик Сивцов.

«Все они уходят, – подумал Иван, – и никто даже не спросит, что сталось с моим отцом. И ведь я изобличил дедовых убийц, как обещал! Неужто старик забыл о собственных словах? Он ведь сказал: я увижу батюшку снова, когда исполню все свои обещания!»

Тут за входными дверьми громко затопали, и купеческий сын даже вскочил со своего места, чтобы поскорее увидеть: кто сейчас войдёт? Вот только это был не Митрофан Алтынов, а двое дюжих молодых мужиков в белых балахонах: санитары из сумасшедших палат. С наработанной ловкостью эта парочка подхватила бесчувственного Валерьяна с пола, уложила на носилки и понесла к выходу.

И там-то, возле самых дверей, кое-что произошло.

Когда санитары дотащили носилки до порога, Валерьян вдруг распахнул глаза. И мгновенно вцепился взглядом в лицо Ивана Алтынова.

– Когда ты исполнишь все свои обещания, тогда и я исполню свои, – сказал он.

Агриппина Федотова при этом громко ахнула, да и сам Иван едва сдержал крик. Ибо прозвучавший голос он узнал: именно таким голосом говорил с ним человек, называвший его Ваняткой на белой лошадке.

Странное дело: санитары этой фразы словно бы и не услышали. Не замедляя шага, они вышли из зала, и двери за ними закрылись. Да и Валерьян больше ничего не произнёс: веки его снова сомкнулись, и он продолжил спать, будто и не просыпался вовсе. И, если бы не возглас Агриппины, Иван Алтынов решил бы, пожалуй, что ему просто померещилось, будто его дед заговорил с ним чужими устами.

1

Ивану Алтынову казалось: в голове у него с рокочущим грохотом перекатывается не менее дюжины чугунных гирь – таких, какие в алтыновских лавках использовали для взвешивания товаров, приобретаемых десятками фунтов зараз. Сахара, к примеру, или муки. Из-за этого-то Иван и пошёл к себе домой, на Губернскую улицу, пешком. Не воспользовался экипажем, который поджидал его возле крыльца доходного дома. По пути купеческому сыну многое следовало обдумать. А на свежем воздухе перекатывание гирь в его голове делалось не таким оглушительно громким.

Опустевший зал для торжественных приёмов в алтыновском доходном доме заперли уже около часу назад. Но Иван отправился восвояси не сразу: ему нужно было подписать ресторанные счета, а после того – ещё раз побеседовать с исправником Огурцовым, который упорно пытался вызнать у Ивана, что всё-таки ему известно о нынешнем местопребывании Митрофана Кузьмича Алтынова. И от вопросов этих чугунные цилиндры в голове у Иванушки начинали перекатываться с размеренной непреклонностью, как паровозные колёса. Так что Иван был весьма благодарен отцовскому нотариусу, господину Мальцеву, который покинул зал для приёмов последним – только после того, как оттуда вышел и сам Иван, и Огурцов со своими городовыми.

– Вы, Денис Иванович, – сказал исправнику Мальцев, – не имеете никаких юридических оснований проводить дознание по делу Митрофана Кузьмича Алтынова. И сами об этом знаете. Corpus delicti[10]10
  Состав преступления (лат.).


[Закрыть] отсутствует.

После чего исправнику только и оставалось, что удалиться ни с чем.

А теперь время уже далеко перевалило за полдень, и шёл Иван медленно: жара и усталость будто придавливали его к земле.

Он понимал: если бы Денис Иванович Огурцов мог обвинить его в убийстве отца, то сделал бы это с превеликим удовольствием и даже со злорадством. В отместку за то, что именно он, Иван, а не сам исправник раскрыл дело Кузьмы Алтынова. Но предъявить обвинения в убийстве купца первой гильдии Митрофана Алтынова невозможно было не только Ивану. Их по закону вообще никому нельзя было предъявить. Равно как никому не могло быть предъявлено обвинение в убийстве Мавры Топорковой. Ведь напрасно городовые всё утро напролёт обследовали колодец в алтыновском склепе – ничего, кроме застоявшейся воды, в колодце этом не обнаружилось. Выходило, что и кости, которые Иван видел накануне, теперь бесследно исчезли.

Так что если бы даже Валерьян не загремел в дом для умалишённых и был взят под арест, его уже сегодня пришлось бы отпустить на свободу. Как говорится, нет тела – нет дела. А показания учителя Сусликова о том, что он видел, находясь на Духовском погосте – в состоянии сильнейшего опьянения, – ни один суд к сведению не принял бы. Особенно если бы он поведал обо всём, чему стал свидетелем. Кому-то спьяну черти зелёные мерещатся, а вот Василию Галактионовичу примерещились ходячие мертвецы. И что же, ему теперь следует верить? Уж конечно, Иван Алтынов подтверждать его слова не собирался. И рассчитывал, что Зина Тихомирова тоже не станет этого делать.

При мысли о Зине у Ивана болезненно сдавило грудь. Он понятия не имел, как скажется возвращение и последовавшее затем разоблачение Агриппины Федотовой на всём семействе священника. И тот взгляд, каким Зина одарила, уходя, своего Ванечку, ничего хорошего ему не сулил.

И всё же куда больше, чем все эти соображения, Ивана Алтынова занимала другая мысль: о словах, с какими обратился к нему дед через Валерьяна. Только одно обещание, которое он ещё не исполнил, приходило Ивану на ум: он пообещал раздать своих голубей, если ему удастся выбраться живым с Духовского погоста. Но чтобы их раздать, он должен был вначале оповестить и собрать у себя других живогорских голубятников, хотя бы даже мальчишек с Губернской улицы. А раньше завтрашнего утра они вряд ли собрались бы, поскольку сейчас наверняка сами гоняли своих птиц. И купеческий сын решил: сегодня он велит приказчику из кондитерской лавки, что располагалась на углу Губернской улицы и Пряничного переулка, вывесить соответствующее объявление. А заодно и на словах оповещать покупателей о том, что завтра поутру Иван Митрофанович Алтынов намерен раздарить желающим своих породистых птиц. Так что утром наверняка от желающих не будет отбою.

С этими мыслями Иван подошёл к своему дому, свернул во двор и с чёрного хода, через кухню, вошёл внутрь.

2

Первым, кого Иван увидел, был его котофей. Эрик Рыжий устроился на кухонном полу: свернулся калачиком, спиной привалившись к беленой печи, которая топилась даже летом.

– Кис-кис! – позвал Иван и несколько раз провёл ногтями по своей штанине, отчего возник скребущий звук, отлично знакомый пушистому зверю; тот всегда при этом звуке устремлялся к Ивану: знал, что хозяин обычно так подзывает его, чтобы угостить чем-нибудь вкусненьким.

Однако на сей раз рыжий котяра только дёрнул слегка одним ухом, но даже не приоткрыл глаза. А бок его продолжал равномерно вздыматься и опадать.

– Зря зовёшь его, Иван Митрофанович! – проговорила алтыновская кухарка Степанида, суетившаяся тут же, возле печи. – Спит твой Рыжик непробудным сном с самой ночи. Только один раз на четверть часика и просыпался. Я накормила его мясными обрезками, он сбегал во двор по своим делам, а потом опять сюда завалился. И снова на боковую: дрыхнет без задних ног!

Оно было, конечно, и неудивительно: приключения на погосте вымотали Эрика ничуть не меньше, чем самого Ивана, который тоже охотно завалился бы сейчас спать. Вот только он себе такого позволить не мог. Слишком уж много имелось у него незавершённых дел.

– А птиц моих покормили сегодня? – спросил он у кухарки.

– А то как же! – Кухарка Стеша даже слегка обиделась: Иванушкиных голубей в его отсутствие всегда кормил её муж, алтыновский садовник. – Мой Алексей ещё с утра и зёрна им насыпал, и водицы свежей налил.

– Хорошо, – кивнул Иван. – Я, может, и сам поднимусь к ним чуть позже…

Он едва не прибавил: «Попрощаюсь», но прикусил язык. После всего, что произошло с ним за (десять лет) минувшие сутки, нелепо было бы сентиментальничать и переживать из-за расставания с птицами. И всё же на душе у купеческого сына сделалось вдруг так тягостно, словно какой-то его дурной сон грозил вот-вот сбыться.

Иван попробовал дать своим предчувствиям хоть какое-то рациональное объяснение. Но привело это лишь к тому, что дюжина гирь у него в голове заворочалась яростно, как стая слепых подвальных крыс, сцепившихся хвостами и образовавших «крысиного короля».

3

Со своею матушкой Татьяной Дмитриевной он рассчитывал переговорить наедине. Но не тут-то было. Как оказалось, нотариус Мальцев опередил Ивана: явно прибыл на Губернскую улицу в своём экипаже, пока купеческий сын вышагивал по жаре пешком. И горничная, которая проводила молодого хозяина до дверей комнаты, выделенной его маменьке, предупредила:

– У Татьяны Дмитриевны сейчас посетитель: законник наш – Николай Степанович.

Иван постучал и, когда его маменька крикнула: «Войдите!» – распахнул дверь.

В комнате, располагавшейся в гостевой части алтыновского дома и почти полностью повторявшей убранством спальню Валерьяна, он обнаружил не только свою мать и «законника». Рядом с нотариусом, который восседал на гамбсовском стуле, стоял Пётр Филиппович Эзопов и что-то горячо говорил, обращаясь к господину Мальцеву. А чуть поодаль сидела всё в том же кресле на колёсиках Софья Кузьминична. Этих двоих горничная, как видно, за посетителей не сочла и об их присутствии Ивана не предупредила.

Пётр Эзопов при появлении Ивана мгновенно замолчал, а Софья Кузьминична, напротив, сразу же заговорила:

– Ну, наконец-то ты пришёл, дружочек! Мы уже получили известие о Валерьяне: ему будет обеспечен надлежащий уход. Однако не о нём сейчас речь.

«Тётенька могла бы, по крайней мере, сделать вид, что участь приёмного сына ей небезразлична», – подумал Иван мимолётно. Однако Софья Эзопова явно не хотела тратить время и силы на то, чтобы притворяться.

– Речь о тебе, – продолжала она. – И о том, что все мы должны предпринять в свете исчезновения Митрофана.

– С точки зрения закона всё ясно, – вклинился в разговор нотариус, – поскольку Митрофан Кузьмич оставил недвусмысленные распоряжения на случай своей внезапной кончины или безвестного отсутствия. До тех пор, пока его сыну Ивану не исполнится двадцать один год, управление алтыновским делом должно быть передано законной супруге Митрофана Кузьмича – Татьяне Дмитриевне Алтыновой. А буде она откажется от исполнения возложенной на неё миссии, управлять всем станет Софья Кузьминична Эзопова. Но лишь при условии, что она в официальном порядке разведётся с супругом своим, Петром Филипповичем. Впрочем, – нотариус бросил быстрый взгляд на Ивана, – батюшка ваш оговорил и ещё одну возможность. Вы сможете в его отсутствие приступить к управлению делом Алтыновых и до того, как вам исполнится двадцать один год, ежели сдадите экзамены за полный курс гимназии и получите аттестат зрелости.

Пётр Эзопов хохотнул было при этих словах, однако смешок его вышел коротким: должно быть, ему припомнился нынешний – неведомый ему – Иван.

– Погодите, Николай Степанович! – Иван вскинул руку. – Я думаю, у нас ещё остаётся надежда, что батюшка вскоре вернётся домой!

– Надежда остаётся, – согласился нотариус. – Но мы обязаны рассмотреть все возможные шаги в той ситуации, которая сложилась в данный момент. Матушка ваша не выказывает особого желания осуществлять управление предприятиями Алтыновых, о чём она мне сообщила непосредственно перед вашим приходом. Она желала бы вернуться обратно в Москву. И в Живогорске готова задержаться на месяц, самое большее – на два. А за столь короткое время, как мы только что говорили с господином Эзоповым, произвести расторжение брака между ним и его супругой Софьей Кузьминичной не представляется возможным. На бракоразводный процесс уйдёт полгода минимум. Так что ситуация, сами понимаете, патовая.

– Не патовая! – Иван мотнул головой, но тут же сморщился от боли: чугунные гири снова пришли в движение. – Ежели в ближайшие дни мой батюшка не вернётся, я берусь сдать все гимназические экзамены экстерном. Полагаю, двух месяцев на подготовку мне вполне хватит.

Да, подобное развитие событий отличалось бы от того, что происходило с ним в пропавшие (или, напротив, невесть откуда взявшиеся) десять лет. Тогда он, Иван Алтынов, сдал экзамены на аттестат зрелости и уехал учиться в Москву, а его маменька, напротив, осталась в Живогорске и взяла на себя управление семейными делами. Однако Иван уже понял: полного повторения всего, что он помнил о времени своего десятилетнего отсутствия, не будет. Взять хотя бы то, что Николай Степанович Мальцев теперь уверен: Ивану уже известно всё о содержимом конверта из коричневой манильской бумаги. Так что законнику не будет нужды сообщать о запечатанных в этом конверте документах Ивану – в тот день, когда ему исполнится двадцать один год. Какое бы будущее ни было предначертано купеческому сыну ранее, теперь оно необратимо поменялось.

Почти минуту все хранили молчание, и только потом нотариус произнёс с нарочитой бодростью:

– Ну, в этом случае всё устроится наилучшим образом! А пока что Софья Кузьминична мне поручила… – Он осёкся было, но тётушка Ивана взглядом показала господину Мальцеву, что тот может говорить, и он закончил фразу: – Поручила мне выправить необходимые документы, касающиеся пребывания Валерьяна Петровича Эзопова в лечебнице для душевнобольных. И, боюсь, мне придётся прибегнуть для этого к помощи доктора Краснова, невзирая на все те чудовищные обстоятельства, которые нынче в отношении него выяснились.

– Боюсь, – Софья Кузьминична вздохнула, – что следующей в очереди за его помощью могу оказаться я. Ежели не удастся отыскать в городе другого подходящего доктора, я вынуждена буду снова вызывать его – убийцу моего отца! Остаётся только уповать, что он вместе со своей Агриппиной не решит прикончить и меня тоже!

При этих её словах матушка Ивана поморщилась так, словно ей пришлось глотнуть хинной настойки, а Пётр Эзопов сказал:

– Агриппина Федотова уже обратилась к Татьяне Дмитриевне с просьбой о расчёте. Полагаю, она собирается не позднее завтрашнего дня покинуть Живогорск.

4

Когда Иван вышел из комнаты, которую занимала Татьяна Дмитриевна, первым его побуждением было пойти к себе и всё-таки завалиться спать. Взять пример с Эрика Рыжего. Тогда – кто знает? – могла бы схлынуть и та тяжесть в голове, из-за которой всё окружающее для купеческого сына словно бы подёрнулось туманной пеленой. Но на полпути к своей комнате он столкнулся с запыхавшимся садовником Алексеем, кухаркиным мужем, который в господскую часть дома и не заходил-то никогда.

– Вы уж не прогневайтесь, Иван Митрофанович, на мою бесцеремонность! – смущённо проговорил он. – Но я побоялся опоздать! Приказчик в лавке мне сказал: вы решили раздать ваших голубей тем, кто пожелает их забрать. Вот я и подумал: нельзя ли и мне получить пару? Наш со Стешей младший сынок, Парамоша, тоже голубей разводит, как и вы. У него, конечно, таких породистых птиц нет, но очень уж он любит с ними возиться!.. Так, может быть…