Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

И не зря боялся!

Свое «дело пяти казней» Верёвкин задумал еще тогда, летом 1936 года, после открытого процесса по делу Зиновьева и Каменева. Решил: только так он сумеет воплотить свой грандиозный план. И для этого ему, Фёдору Степановичу Верёвкину, требовалось экстрагировать из крови Топинского алкахест, которого хватило бы на пять раз. А выкачать из него сразу всю кровь он не мог. Они с Еремеевым проводили опыты и поняли: меньше, чем через час после извлечения, кровь донора становится бесполезной. Добыть из неё алкахест становится невозможно. А их оборудование для экстракции позволяло обработать за один раз не более пятидесяти граммов жидкости, притом что сам процесс занимал около суток. Так что следовало забирать кровь Топинского небольшими порциями, сохраняя ему жизнь.

И, конечно, Антона Топинского нужно было где-то надёжно спрятать. Вот тут-то и пригодилось Фёдору Верёвкину знакомство с одним старым железнодорожником, которое он свёл в начале 30-х именно благодаря Глебу Бокию. Тот посещал правительственную дачу в Зубалове ещё в то время, когда товарищ Сталин не проникся к ней неприязнью. И тогда же Бокий сделался закадычным приятелем начальника близлежащей от Зубалова станции «Усово». К нему-то Верёвкин и спровадил в своё время Топинского. И на этой же станции не раз отсиживался сам – вплоть до недавнего времени.

Однако сегодня он собирался отправиться не туда. Он поднялся с земли, отряхнул снег с чёрного пальто и двинулся по лесу к полуторке, спрятанной на грунтовой дороге неподалёку от кунцевской дачи Хозяина. Пока что – дачи Хозяина. Раз Ежов исполнил всё порученное, никакие дачи Иосифу Сталину очень скоро не понадобятся вовсе.

А вот он сам, Фёдор Верёвкин, намерен был сейчас ехать именно на дачу. Не на свою собственную, правда. Своими он не обзавёлся. А вот его бывший патрон, Глеб Иванович Бокий, дачей владел. Даже после его ареста туда никого не вселили – словно бы оставили за ним. Чем Фёдор Степанович, уж конечно, воспользовался. Во-первых, он хранил там свой реквизит: все те атрибуты, что требовались ему для проведения пяти обрядов. А, во-вторых, там же проживал в течение минувшего года Никита Озеров, владелец домика в Черкизове и страшный дурак.

В Кучино-то бывший сотрудник проекта «Ярополк» Верёвкин и планировал теперь поехать. К грядущим событиям следовало хорошенько подготовиться. А где это было сделать, как не там: на территории опустевшей дачной коммуны?

Так что и по сей день Бокий продолжал помогать своему бывшему подчинённому, который совсем недавно сделался причиной его настоящей смерти – а не той, мнимой, объявленной официально. Плохо было только, что Глеб Иванович так и не сказал ему, где находится сейчас его уникальная библиотека.

А ведь книги бывшего руководителя «Ярополка» ему, Верёвкину, ох, как нужны были! Возникли непредвиденные осложнения, когда он выполнял завершающее действо своего плана – то, в Комаровском овраге. Действо, которое должно было сделать его, Фёдора Верёвкин, неуязвимым для пули. Но в дополнении сделало его одержимым духом убийцы, чью казнь он решил воспроизвести: Василия Комарова, шаболовского душегуба. И лишь книги Бокия могли подсказать ему, как перестать быть двоедушником – теперь, когда не осталось в живых Антона Топинского, убитого им так опрометчиво рано. Вот уж нечего сказать – повезло!..

– Кому повезёт, у того и петух снесёт... – прошептал Фёдор Степанович с мрачной иронией, а затем вздрогнул от собственных слов: понял, кому в действительности они принадлежали.

4

Как только Николай Скрябин произнес кодовую фразу (строчку из пушкинских «Стихов, сочинённых ночью во время бессонницы»), Самсон Давыденко тут же опустил зеркало отражающей поверхностью вниз. Положил его на верблюжье одеяло, расстеленное на полу. Зеркало могло им ещё понадобиться, и к нему следовало относиться бережно. И тут же Скрябин и Кедров, которые только что напротив этого зеркала стояли, одновременно шагнули в разные стороны. Так они условились заранее – чтобы ненароком на зеркало не наступить. Лара предлагала просто набросить на него одеяло, но Николай сказал: в книге Агриппы говорится, что Spiegelнужно опустить стеклом вниз, чтобы устранить Doppelganger. И нарушать технологию уж точно не следует.

– Мы всё видели и слышали, – быстро сказала теперь Лариса Рязанцева. – Но мне нужно кое-что проверить!..

И она метнулась к одному из своих чемоданов. Там среди прочих её вещей был аккуратно уложен свернутый в трубку лист пожелтевшей плотной бумаги: карта господина Талызина, отображавшая другую Москву. Лара извлекла подаренную ей вещь, присела на край дивана, развернула бумажный свиток. А затем коснулась кончиками пальцев литеры «W» – будто придавленной, из-за чего девушка приняла её изначально за очертания изломанной московской улочки. И...

И с Ларой произошло вдруг нечто, никогда прежде не случавшееся. То, что она искренне считала исключительным даром таких особенных людей, как Николай Скрябин или Валентин Сергеевич Резонов, руководитель проекта «Ярополк».

Ей повезло, что она сидела, когда её накрыло видение. Иначе она, пожалуй что, рухнула бы на пол. Она словно бы покатилась со снежной горы, но – покатилась лишь мысленно. И, будто пласты мокрого снега, Лару стали облеплять со всех сторон чужие воспоминания.

Причём тот, кому эти воспоминания принадлежали, одновременно перед ней представал. И Лариса Рязанцева точно знала, кто это был: Петр Александрович Талызин, генерал-лейтенант и командир лейб-гвардии Преображенского полка. Тот, о ком Степан Талызин, подаривший ей карту, сказал: «Здесь никто не был. Здесь все – есть. А уж мой брат – тем более».

Лара будто воочию видела высокого темноволосого мужчину лет тридцати пяти, крепко сложенного, с темно-серыми глазами, во взгляде которых явственно читались возбуждение и напряженное ожидание. Черты его лица были красивыми и твердыми, хотя и обладали легкой неправильностью. Округлые скулы господина Талызина были чуть широковаты, а веки над светло-серыми глазами нависали излишне низко, так что взгляд этих глубоко посаженных глаз всё время казался испытующим и недоверчивым. Его предок, мурза Кучук, сын Тагай Ильдыза, в 1436 году прибыл из Золотой Орды в город Муром, чтобы служить князю Василию Темному. Да так назад и не вернулся, сделавшись основателем русского дворянского рода Талызиных. И, хоть от знатного ордынца Петра Александровича отделяло немало поколений,монгольская кровь его предка до сих пор давала о себе знать.

Лара понятия не имела, откуда ей стало известно всё это, но в достоверности пришедших к ней познаний она ни на миг не усомнилась.

Сразу было ясно, что господин Талызин состоит на воинской службе: его мундир Преображенского полка висел, тщательно вычищенный и отглаженный, на специальной распорке из красного дерева в его кабинете, где Петр Александрович сейчас и расположился. На верхней части распорки находились его треуголка и белый парик, который он явно снимал нечасто: его коротко стриженые черные волосы топорщились у него на голове жесткой щеткой. На той же распорке висела сейчас и его перевязь со шпагой, на эфесе которой красовался золотой, с красной финифтью Аннинский крест.

– Он получил этот крест от императора Павла – а потом вступил в заговор против него! – громко проговорила Лара, но не с возмущением, а скорее с печалью.

И в тот же момент кто-то взялся за бумажный свиток с другой стороны. Но не забрал его у Лары из рук. Она поняла, что это был Николай, лишь когда минуту спустя тот произнес – с нескрываемым удивлением:

– Не может быть!.. Хотя – почему не может? Если Семенов провернул в своё времятакое, то и он мог... А мне ведь раньше попадался его портрет, да я не опознал его без парика... Однако господина Талызина понизили: сделали вместо генерал-лейтенанта всего лишь капитаном госбезопасности!

Он издал смешок – такой знакомый Ларе. И всё, что происходило дальше, они наблюдали уже вдвоём.

Глава 22. Генерал-лейтенант

5 декабря 1939 года. Москва

Май 1801 года. Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин не мог припомнить, случались ли у него прежде столь ясные и определённые видения. Отчётливые, как эхо в горах.

Тот мужчина, которого Скрябин пару дней назад видел в чёрных фланелевых брюках и бежевом свитере, был сейчас облачен в совершенно иную одежду. В партикулярном жилете, надетом на белую батистовую рубашку с расстегнутым воротом, в панталонах с белыми чулками, он сидел на стуле, придвинутом к самому окну. И всматривался в смутные очертания домов за стёклами, по которым катились дождевые капли. Мужчина этот (Сергей Родионов? Петр Талызин?) явно пытался уловить те немногие звуки, что доносились с ночной улицы.

И Николай Скрябин даже в своём парном – на двоих с Ларой – видении моментально уразумел, где происходит дело. Как-никак, до семнадцати с половиной лет он жил в Ленинграде – в центре города. И улицу Степана Халтурина, бывшую Миллионную, он узнал сразу.

Всё было тихо; лишь ночные

Перекликались часовые;

Да дрожек отдаленный стук

С Мильонной раздавался вдруг…

Строчки из «Онегина» пришли Скрябину на ум не просто так. Всё, что они с Ларой созерцали, явно происходило в то время, когда жил Пушкин. То есть – больше ста лет с тех пор минуло. Но вот, поди ж ты: знакомец Скрябина, способный задавать вопросы демонам, оказался родом из той эпохи. И выглядел он тогда, если не принимать в расчёт старинное платье, почти так же, как теперь.

Скрябин – даже по тем немногим строениям, которые он мог видеть из окна, – понял, в каком здании происходит дело. Ливень сопровождался грозой – был май, судя по заоконному пейзажу. И, благодаря вспыхивающим зарницам, Миллионная в ночной час походила на подсвеченную софитами сцену. Молнии освещали её куда лучше, чем тусклые и немногочисленные фонари с единственной сальной свечой в каждом, что имелись на улице. И всё, что мужчина в старинной одежде созерцал за окном, показывало: точка обзора находится внутри знакомого Николаю Скрябину четырехэтажного здания: песочного цвета, с красной крышей и длинным фасадом, выходящим на Зимнюю канавку. Когда-то в нём располагались казармы первого батальона Преображенского полка, где квартировали офицеры и генералы лейб-гвардии. А сейчас там, в доме номер 33 по улице Халтурина, размещалось одно из подразделений войск НКВД.

По ракурсу открывавшейся картины ясно было: Петр Александрович Талызин, генерал-лейтенант и командир лейб-гвардии Преображенского полка, занимал квартиру в третьем этаже этого строгого, лишенного изысков здания, выстроенного по проекту архитектора Трезини. И господин Талызин явно ждал кого-то в гости той ночью.

К приходу гостей он, похоже, удалил из дому всех слуг. И теперь оставался один в своей квартире. Иначе с чего бы ему было вскакивать со стула (с очевидным намерением устремиться в переднюю – отпирать двери), всякий раз, когда с улицы доносился колесный перестук? Однако подъезжали всё время не к его дому. Один раз карета остановилась напротив особняка коллежского советника Альбрехта – Скрябин вспомнил фамилию государственного деятеля, владевшего этим зданием в самом начале XIX века. Другой раз чей-то экипаж проследовал мимо нынешнего дома 33 – в сторону Зимнего дворца. Однако чаще всего кареты и не доезжали до Преображенских казарм – останавливались где-то в середине Миллионной улицы.

Но, наконец, цокот копыт раздался совсем близко. И долгожданная карета въехала в арку, что вела во внутренний двор бывшего Лейб-кампанского корпуса – элитной гвардейской части, основанной императрицей Елизаветой в благодарность за ту помощь, которую преображенские гренадеры оказали ей при восшествии на престол. И, хоть саму Лейб-кампанию расформировал еще Петр Третий во время своего недолго царствования, название это так и закрепилось за обширным строением на Миллионной улице.

Заслышав, как въезжает во двор карета, Петр Александрович Талызин вскочил так резко, что едва не опрокинул стул, а затем ринулся к дверям своей квартиры. И на губах его промелькнула какая-то нехорошая, почти сардоническая улыбка, когда он распахнул входную дверь, пропуская внутрь гостя. Казалось, он готовится поймать зверя в западню.

– Добрый вечер, господин генерал! – проговорил вошедший. – Извините, что заставил вас ждать. Не так-то просто оказалось собрать оговоренную сумму.

На госте были плащ, треуголка и дорожные сапоги. А лицо этого гостя – озаряемое свечами придверного шандала, – было отлично знакомо старшему лейтенанту госбезопасности Скрябину.

2

– Никита Озеров!.. – прошептал Николай – удивленный едва ли не больше, чем тогда, когда выяснилось, кем оказался в действительности Сергей Иванович Родионов.

Рука Лары, державшей карту-артефакт с противоположной стороны, ощутимо дрогнула: наверняка девушка тоже идентифицировала ночного гостя генерала Талызина. Узнала в этом госте человека, чьё тело они пару дней назад обнаружили в Комаровском овраге. И Скрябин отнюдь не считал, что Петра Талызина посещал в свое время какой-то далекий предок того, убитого.

Генерал-лейтенант сделал приглашающий жест, и посетитель – даже не сняв плаща и треуголки – последовал за ним в гостиную. И, едва войдя, так и вцепился взглядом в предмет, который Николай только теперь заметил. А, заметив, мгновенно опознал.

Талызин-Родионов прямо к этому предмету и шагнул, положил на него ладонь: на крышку салатницы чёрного металла, с навершием в виде руки рыцаря, держащей обнажённый меч.

– Вы не ошиблись, господин Озеров, – сказал он. – Ваш фамильный раритет оказался идеальным вместилищем для нужного вам вещества. Желаете взглянуть? – И, чуть приподняв крышку, он посмотрел на гостя испытующе и выжидательно.

Круглое лицо Никиты Озерова моментально покрылось испариной – даже тень, отбрасываемая треуголкой, не смогла этого скрыть. Он сделал резкий вдох, а потом дерганой, неуклюжей походкой двинулся к комоду карельской березы, на который Петр Талызин водрузил массивную чугунную чашу. С опаской, будто изнутри могла выскочить кобра, он заглянул в емкость – и перевёл дух. Вещество, что находилось внутри, являло собой всего лишь белесую субстанцию, от которой словно бы исходил лёгкий дымок. Ничего устрашающего и инфернального в содержимом чаши не просматривались.

– А вы уверены... – начал было говорить господин Озеров, но потом перехватил пасмурный взгляд Петра Талызина и умолк на полуслове.

Генерал-лейтенант между тем вернул на место крышку чаши и указал своему гостю на один из стульев, что стояли возле застеленного белой скатертью стола. Однако Никита Озеров присаживаться не пожелал. Он лишь подошёл к столу, вытащил откуда-то из-под плаща два туго набитых кожаных кошеля и положил их на скатерть, прислонив один к другому.

– Вот, – сказал он, – всё, как мы договаривались, господин генерал. Здесь полная сумма. Угодно будет пересчитать?

Та же нехорошая улыбка на миг вернулась на уста Петра Талызина. И у Скрябина пропали последние сомнения в том, что этот человек и капитан госбезопасности Родионов – одно и то же лицо.

– Разумеется, нет. – Он сдвинул оба кошеля в сторону, а потом вернулся к комоду, подхватил с него чёрную ёмкость с алкахестом и водрузил на их место. – Забирайте, вещество в вашем распоряжении. Но не забудьте, о чём я вас предупреждал: алкахест сможет продлить вашу жизнь на очень долгий срок, однако неуязвимым он вас не сделает. Будьте осторожны: клинок или пуля способны убить вас, как и всякого другого. Да, и я настоятельно рекомендую вам как можно скорее покинуть столицу! Это вещество... Здесь могут найтись и другие охотники заполучить его.

«Или же его могут хватиться истинные владельцы! – подумал Николай. – Вряд ли вы, сударь, собственноручно алкахест изготовили. Хотя вы его явно дегустировали!..»

– Я уеду немедленно, – пообещал Озеров. – У меня есть дом неподалёку от подмосковной деревеньки Кучино...

Но Петр Талызин жестом призвал его умолкнуть.

– Мне совершенно не нужно знать, куда вы далее направитесь, милостивый государь. Хотя одна вещь меня всё-таки занимает: сей предмет. – Он кивнул на чугунную чашу. – Как вы узнали, что ваша семейная реликвия окажется не подвержена воздействию всеобщего растворителя?

Озеров чуть поколебался, но потом всё-таки ответил:

– Предание, передающееся в моём роду, позволяет предположить, что тут всё дело в символе, который на сосуде изображен. Род Озеровых якобы ведёт своё происхождение от той самой Озёрной Леди, что воспитала когда-то рыцаря Ланселота.

Брови Талызина-Родионова поползли вверх.

– Того Ланселота, что был героем легенд о короле Артуре? – спросил он. – Одного из рыцарей Круглого Стола?

– Понимаю, звучит смешно. – Сам Озеров, однако, даже не улыбнулся. – Так вот, Озёрная Леди то ли самолично эту чашу изготовила, то ли заставила гномов её отлить. А этот странный крест на ней – он будто бы символизирует меч Экскалибур, что был вонзен в камень. И ждал, когда Артур, будущий король, его извлечёт.

С этими словами господин Озеров бережно взял чашу и, прижав её к груди одной рукой, второй рукой набросил поверх неё плащ. После чего, ни слова более не говоря, двинулся к выходу из гостиной – в прихожую. Но последовал за ним Петр Талызин, чтобы проводить его, или нет – осталось неизвестным: карта другой Москвы вдруг сама собой вывернулась из рук Скрябина. И он услышал, как она с сухим шелестом упала на пол.

Николай вздрогнул, словно его внезапно разбудили, и посмотрел вниз. Карта, свернувшаяся в желтоватый бумажный рулон, лежала возле его ног. Лара потрясённо взирала на него, и вид у неё был заспанный – как, должно быть, и у самого Скрябина сейчас. А шагах в двух от них, будто опасаясь приблизиться, застыли с напряженно склоненными головами Кедров и Давыденко. Вид у обоих был – как у охотничьих собак, учуявших неведомого им зверя.

3

«А я ещё удивлялся, – усмехаясь, думал Николай, – что капитан госбезопасности Родионов без всякого словаря читал у себя в камере латинские трактаты! И чему же тут удивляться, если он, будучи Петром Талызиным, учился в Германии, в школе герцога Карла в Штутгарте? Наверняка латынь там ученикам преподавали корифеи языкознания! И лениться там школярам уж точно не позволяли. Иначе Петр Талызин вряд ли сделал бы столь блестящую карьеру в лейб-гвардии: стал командиром Преображенского полка в тридцать четыре года».

– Ну, и кто он такой – этот ваш Талызин? Что за фрукт? – вопрошал тем временем Самсон Давыденко.

Николай и Лара, сидя за столом, пили по второй чашке горячего сладкого чая – обоих слегка потряхивало после эпизода с картой. Миша Кедров эту самую карту изучал, усевшись на диван и разложив её у себя на коленях. А Давыденко нарезал круги вокруг стола, то и дело натыкаясь на мебель: дворницкая квартирка не предназначалась для людей такой комплекции, как у него. И всё допытывался у Скрябина и Ларисы, что же такое с ними сейчас происходило? И почему они четверть часа сидели, держась за какой-то старый ватмановский лист – не отзываясь, сколько бы к ним ни обращались?

Ответила Самсону Лара:

– Петр Александрович Талызин входил в число заговорщиков, которые в марте 1801 года организовали убийство императора Павла Первого. У него на квартире заговорщики и собрались, прежде чем отправились в Михайловский замок. Официально – для того, чтобы убедить Павла Петровича отречься от престола.

– А что потом?

Самсон явно заинтересовался: наконец-то перестал кружить по комнате – тоже уселся за стол. И на сей раз ответил ему уже сам Николай:

– А потом пьяные заговорщики случайно императора убили. На престол взошел его сын – ставший Александром Первым. А Талызин ровно через два месяца после смерти Павла Петровича то ли умер от внезапной болезни, то ли покончил с собой. По крайней мере, так принято было считать.

– Только на деле, – тут же подхватила Лара, – генерал-лейтенант Талызин продал господину Озерову бесценный алкахест, невесть от кого полученный – предварительно испробовав его на себе. И обретя способность жить, не старея. А потом, судя по всему, пустился в бега с деньгами, которые ему передал Озеров.

«И где этот фрукт находился до недавнего времени – можно только гадать», – мысленно прибавил Николай. Они с Ларой вкратце уже поведали Самсону и Мише, какие вещи им открыла диковинная карта господина Талызина. Но сейчас Давыденко принялся выпытывать у Ларисы новые детали. А Николай вытащил из кармана пиджака и положил на стол блокнот с пружинным переплётом и карандаш, которые он всегда носил с собой. Сразу после разговора с Власиком он решил: нужно непременно посетить станцию Усово. Однако теперь у Скрябина возникли новые идеи. И, почти не слыша того, что рядом с ним говорили Лара и Самсон, он принялся летящей скорописью заносить в блокнот вопросы:

– Верёвкин = смотритель на станции Усово?

– Домик Озерова близ деревни Кучино = Дача Глеба Бокия???

– Крест на чаше = Экскалибур? Фантазия Озерова?

– Символ W: что означает, как попал на карту Талызина-Родионова?

На минуту он прервался, подумал: «Это "W" – прямо как на портсигаре Воланда в романе Михаила Афанасьевича!» А ещё – ему припомнилось другое название w-образного символа, помимо того – ленкавица – которое упоминала Лара, говоря о талызинской карте. Абданк – вот как ещё этот символ именовали. Он присутствовал на гербе у многих дворян польского происхождения. А выяснил это Николай Скрябин минувшим летом. Случайное это было совпадение или нет, но пресловутый Абданк являлся частью фамильного герба Владислава Сырокомли. Белорусско-польского поэта – автора баллады «Почтальон», преобразованной затем Леонидом Трефолевым в знаменитое «Когда я на почте служил ямщиком...» Несчастная и ужасающая Ганна Василевская мгновенно пришла на память Николаю, и он сделал новую запись в блокноте:

Абданк = Сырокомля = Пробуждение оккультных сил???

Но тут вдруг Миша Кедров отвлекся от изучения старинного листа бумаги – громко произнёс:

– На этой карте улица Герцена обозначена как Большая Никитская. А мы, по-моему, находимся сейчас рядом с тем местом, где на карте нарисованы маленькие ворота в виде арки. И я не думаю, что это – та подворотня, куда выходит наша квартира.

И тотчас же, словно кто-то его слов дожидался, в дверь квартиры из этой самой подворотни кто-то начал часто и нетерпеливо стучать. Уж конечно, электрического дверного звонка в бывшем жилище дворника не имелось.

Лара чуть не выронила чайную чашку – с громким звоном опустила её на блюдце. Миша и Самсон вскочили на ноги, поглядели на Николая вопросительно. И даже Вальмон, пробудившись, вскинул лобастую башку в своей корзинке.

Скрябин поднялся из-за стола, сделав знак Ларе, чтобы она оставалась на месте. А Давыденко и Кедрову показал, чтобы они шли за ним. И, вытащив из наплечной кобуры «ТТ», шагнул в крохотную прихожую.

Стук между тем повторился. А затем снаружи донесся негромкий мужской голос: незваный гость явно говорил, поднеся губы к самой замочной скважине:

– Скрябин, впустите меня! Неровен час кто-нибудь заметит, что я здесь топчусь! Да и холодно сейчас очень...

И голос это Николай тотчас узнал: слышал его совсем недавно, хотя тогда он звучал с иными интонациями.

Шагнув к двери, Скрябин нешироко её приоткрыл. И тут же внутрь бочком проскользнул высокий мужчина: с непокрытой головой, не по сезону облачённый только лишь в бежевый свитер и чёрные фланелевые брюки. Николай тотчас закрыл за ним дверь, запер её и только потом повернулся к вошедшему:

– А я-то предполагал, что вы сейчас смотрите сны в камере на Лубянке, Сергей Иванович! Или, может вас всё-таки стоит называть Петром Александровичем?

– Когда на Лубянке обнаружат моё отсутствие, уже не будет иметь значение, как меня называть. – Ночной гость вздохнул, поморщился. – Но, может, у вас найдётся что-нибудь для согрева? Чай, кофе? Или что-то покрепче? Наверняка вам захочется узнать, как я тут очутился. А говорить, когда зубы стучат от холода, трудновато.

И он окинул взглядом их всех; даже Лара, держа на руках Вальмона, вышла в прихожую.

А Николай повернулся к Мише:

– Ты, кажется, спрашивал про ворота? Я думаю, сейчас генерал-лейтенант Талызин нам всё о них поведает. Как бы он сюда попал, если не через них?

И незваный гость принял эти слова как должное. Только кивнул, а потом произнёс – голос его звучал так, словно у него и вправду зуб на зуб не попадает:

– Насчёт ворот – вы угадали, Скрябин! Но я в жизни вас не отыскал бы, если бы здесь не оказалась одна моя вещь. Которую кто-то из вас сумел активировать. Хотя нет – когда я учился в Германии, в школе герцога Карла, мы использовали другой глагол: wachrufen.

– То есть: пробуждать, воскрешать, – тут же перевёл с немецкого Николай.

А Лара воскликнула:

– Так вот что означает «W» на вашей карте!

И, похоже, даже Вальмона напугала своим возгласом. Котофей вывернулся у неё из рук – с мягким шлепком спрыгнул на пол; а потом, демонстративно игнорируя людей, что набились в прихожую, как сельди в бочку, потрусил обратно в комнату.