Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

22 июля 1939 года. Другая суббота

1

Лариса Рязанцева не решалась спросить Николая Скрябина, что именно ощущает он в этом странном мире. Но вот с тем, что ощущает она сама, у неё была полная ясность: ей казалось, будто она после долгих странствий вернулась домой. Это ощущение завораживало её – но вместе с тем и пугало до чертиков.

Однако сейчас говорить об этом с Николаем было не ко времени. Он уже измыслил какой-то план – чтобы выполнить условия, поставленные лекарем-прохвостом. И Лара знала, что не имеет права мешать ему.

А между тем с лекарем что-то было нечисто. Темнил Михаил Андреевич, наводил тень на плетень. И Лара пребывала в недоумении: если уж она это поняла, то как мог не понимать этого Николай? Или уж он настолько увлекся своими приготовлениями, что перестал замечать что-либо – как инженер Хомяков не замечал признаков заговора, который сплела против него жена?

Но если Лара решила пока не обсуждать с Николаем свои впечатления от города призраков, то о странностях, касавшихся отставного лекаря Михаила Достоевского, она уж точно молчать не могла.

– Послушай, Коля, – начала она, когда они вдвоем вышли из больничного флигеля, – я не уверена, что отец писателя играет с нами честно.

– Да и я не уверен, – сказал Николай.

Они шли к той части больничного парка, которая находилась ближе всего к площади-звезде. Лара решила бы, что это опасно и недальновидно, но, коль скоро Николай взял её с собой, приходилось предположить: он всё продумал. Да и о самой себе девушка в любом случае переживать не стала бы. Этот мир приводил её в состояние почти отрешенного равнодушия к собственной участи.

Они остановились возле прутьев ограды, которые уходили заостренными навершиями под самые кроны парковых деревьев. И Николай сказал:

– Сейчас я позову их – тех двоих. И мы посмотрим, что будет.

Лара поняла, о ком он ведет речь: о двух демонах – в облике кролика и в облике обезьяны.

– А для чего они тебе понадобились? Неужто ты думаешь…

Она умолкла на полуслове, но Николай кивнул – понял ход её мыслей:

– Да, я планирую попробовать. – И тут же, без всякого перехода, он крикнул – каким-то образом преодолев свойственную ему здесь приглушенность голоса: – Газиэль, Фесор, сюда!

Если бы в парке гнездились птицы, то от такого возгласа они с возмущенным галдежом поднялись бы в воздух. Но – ни одного пернатого существа Лара в этой Москве не видела. А на призыв Николая Скрябина не среагировал вообще никто. Даже призраки с площади, ещё не все отхлынувшие от ограды, не глядели на Лару и её спутника – будто забыли про их существование.

– Так я и думал, – сказал Николай. – На мой призыв они не явятся. Придется тебе их позвать. Но если я после этого скажу тебе бежать – то уж лети со всех ног обратно во флигель.

2

Николай хотел верить, что в самом парке вызываемые демоны не объявятся, и что убегать Ларе не придется. Она и так уже набегалась изрядно. Вид у неё был утомленный и как бы – отсутствующий.

– Газиэль! Фесор! – позвала девушка.

Она произнесла имена демонических сущностей гораздо тише, чем сам Николай. Однако сероватый воздух за парковой оградой мгновенно задрожал, закачались ветки столетних деревьев, и на миг Скрябину показалось, что он ощущает сильный запах животных – какой бывает в зоопарках или цирках. Хотя это, уж конечно, была чистейшая иллюзия: в этом мире никаких запахов не было вовсе. А пища и вода – если они тут имелись как таковые – наверняка не обладали никаким вкусом. По счастью, проверять это у них с Ларой не возникло необходимости: ни голода, ни жажды они не испытывали. Как, по всей видимости, и местные жители. В этом мире людям не требовались вода и пища для восстановления запасов энергии, как здешним деревьям не требовалось солнце, чтобы их листва сохраняла хлорофилловую зелень.

Демон-кролик и демон-обезьяна застыли прямо перед прутьями чугунной ограды. И Николай подумал: может, их всех останавливала не только особая аура каменного изваяния перед входом, но и железо – традиционный антидот против любой нечистой силы?

– Ты призывала нас, дева? – вопросил демон-кролик с комичной торжественностью.

– Мы вместе призывали вас, – вместо Лары ответил Николай. – И у нас будет к вам предложение.

– Новая сделка? – это спросил уже демон с обликом обезьяны – Газиэль. – После того, как ты проявил к нам столь вопиющее неуважение? – И он демонстративно провел обезьяньей лапой по своей морде, исцарапанной когтями его братца-кролика.

– Эта сделка будет выгоднее для вас, чем для меня. Вы ведь стережете здешние сокровища, разве нет?

И Николай объяснил этим двоим, в чем именно новая договоренность будет состоять. А те с её условиями согласились – неожиданно легко. Правда, демон-кролик, Фесор, тут же заявил:

– Но ловить его ты будешь сам.

– Хорошо, – кивнул Николай. – Тогда мне понадобится несколько золотых вещиц – в качестве наживки.

И охранители подземных сокровищ тут же вручили ему старинные золотые часы – брегет на длинной цепочке. Будто заранее держали его наготове.

– Будешь часы заводить – он тебя услышит! – в один голос пообещали братья.

Лара явно поняла, что именно затевается. И попробовала возражать. Однако возражения её оказались куда более вялыми, чем Скрябин ожидал. И она довольно быстро согласилась пойти обратно во флигель и дожидаться там возвращения Николая. При иных обстоятельствах он бы порадовался, что всё уладилось так быстро и без препон, однако теперь это не просто насторожило его – почти напугало. С девушкой происходило что-то неладное, но Скрябин решил: это лишний повод уладить их дело побыстрее и тотчас же отсюда убраться. Так что, опустив часы в карман пиджака, он пролез через уже знакомый ему провал в ограде и покинул территорию Мариинской больницы.

Он опасался, что здешние призраки снова возьмут его в кольцо, но нет: по какой-то причине они потеряли к нему всякий интерес. Он прошел сквозь небольшую толпу, состоявшую из двух десятков здешних обитателей, но те будто не заметили его. То ли Газиэль и Фесор отвели им глаза, то ли – сработала коллективная интуиция сведенборгийских духов: они почуяли, каким делом собирается заняться незваный гость. И мешать ему не захотели.

Однако невмешательства всё же было недостаточно: Николаю Скрябину требовалась их помощь.

3

Отставной лекарь Достоевский сообщил Николаю, где случилось большинство предыдущих нападений шаболовского душегуба. Ну, то есть, где они случались на Божедомке. В здешнем Замоскворечье Василий Комаров вполне мог иметь и другие, основные охотничьи угодья. А тут его отъезжим полем стал берег старого пруда в бывшем имении графов Салтыковых. Пруд это почти сплошь затягивала ряска, и, если бы в этом мире существовали запахи, от воды наверняка исходил бы затхлый дух. Но – вода в пруду, как и всё остальное, тут не пахла ничем. И по какой-то причине, возможно – ностальгического свойства, местных обитателей постоянно тянуло прогуляться по бережку, когда время по здешним понятиям близилось к ночи.

Скрябина это и удивляло, и не удивляло. С одной стороны, жители этой Москвы наверняка знали о чудовищных нападениях, в результате которых мертвые переходили в состояние, напоминавшее деменцию или тяжелую форму аутизма. Тогда почему же они продолжали сюда приходить, спрашивается? Но, с другой стороны, покупатели лошадей, которые в начале 20-х приезжали в настоящую Москву из ближних деревень, тоже должны были слышать о пропавших в Замоскворечье крестьянах. Так что они могли, хотя бы, выбирать иные московские районы, чтобы прикупить себе лошаденку. Но – ведь не выбирали же! И объяснение этому Николай Скрябин видел одно: таким людям, как Василий Комаров, будто сам черт содействует в их делах. Что в одной Москве, что в другой люди будто сами напрашивались в жертвы душегубу.

Однако теперь по заросшему высокой травой берегу пруда никто, кроме самого Николая, не прохаживался. Скрябин чуть ли не каждую минуту заводил взятый во временное пользование золотой брегет, и тот раз за разом наигрывал мелодию известнейшей арии «Non piu andrai farfallone amoroso» из «Свадьбы Фигаро» Моцарта. Так что Скрябин даже начал напевать себе под нос русскоязычную версию этой арии: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» Но потом спохватился: голос мог выдать его! Ведь у них с Ларой голоса звучали здесь глухо, как если бы они зажимали себе рты фетровыми шляпами.

Впрочем, берег пруда по-прежнему выглядел пустынно. Скрябин сверился с брегетом: была половина двенадцатого. А Василий Комаров все свои посмертные нападения совершал до того, как наступала полночь, приход которой не сопровождался в городе призраков даже малейшим потемнением общего сумеречного фона.

Оставался лишь один способ привлечь внимание шаболовского душегуба. Скрябин снова завел брегет – а потом оборвал звучание мелодии прямо на первой ноте. Как и было условлено, сделал так четыре раза подряд. И, когда брегет недовольно звякнул начальной нотой в четвертый раз, из густого ивняка на краю пруда послышались совсем другие звуки. Низкий мужской голос начал выводить со слезливой пьяненькой растяжкой:

 
Средь высоких хлебов затерялося
Небогатое наше село…
 

Пел он правильно, не фальшивил. Да и нетрезвость своему голосу придавал прямо-таки виртуозно. И Скрябин подумал: с выбором помощника он угадал. Он снова глянул на стрелки брегета: до наступления полуночи оставалось двадцать минут.

 
Горе горькое по свету шлялося
И на нас невзначай набрело… –
 

продолжал между тем выпевать голос из кустов. «Не переборщил ли я? – подумал Николай. – Ведь в этом месте никто при всем желании не сможет напиться допьяна…»

И тут же (мнимый пропойца едва приступил ко второму куплету: «Ой, беда приключилася страшная…») ряска на воде заброшенного пруда вдруг заходила ходуном. Казалось, в неё кто-то бросил увесистый камень – но не с берега, а со дна, снизу вверх. От самой средины пруда по воде пошли круги, а потом вверх взметнулся фонтан густых брызг. Несколько капель попало Скрябину на руки и на лицо, и ему почудилось, что на него малярной кистью плеснули клейстер из ведерка. Пруд не только зацвел на поверхности: похоже, с его водой в этом мире произошла и какая-то внутренняя метаморфоза.

«Возможно, это всё из-за него», – успел подумать Николай. И тут же на поверхность пруда даже не вынырнул, а выскочил – прямо как черт из табакерки – человек: мужчина годами под пятьдесят, с размозженным пулей затылком, со сломанным, почти расплющенным носом. Как и все здешние обитатели, он обречен был вечно носить на себе клейма своих прижизненных увечий.

Что за одежда была на шаболовском душегубе – Николай не понял. И даже не из-за того, что она насквозь вымокла и её облепляла ряска. Нет, куда надежнее её прикрывало от глаз нечто другое: бесчисленные золотые побрякушки. Несколько часов на золотых цепочках выглядывало из карманов подводного жителя. Множество золотых колец он нанизал на шнур и повесил себе на шею – из опасения, должно быть, что в липкой воде они сами собой соскользнут с его пальцев. И еще один шейный шнурок он украсил – соорудил себе нечто вроде мониста – парой десятков продырявленных золотых монет: червонцев царской чеканки, судя по всему.

Но это было еще что! В своем стремлении сохранить добытое в этом мире добро душегуб пошел гораздо дальше – благодаря тому, что здешние обитатели не чувствовали физической боли. В мочки обоих своих ушей Василий Комаров вонзил золотые наконечники от генеральского аксельбанта, золоченый шнур которого он закинул себе на спину – наподобие конской уздечки. А в правое его ухо была, помимо этого, воткнута золотая женская серьга с грушевидной жемчужиной – единственная, не парная. Как она попала к нему – с учетом того, что нападал он исключительно на мужчин, – оставалось лишь гадать.

Мнимый пьяница в ивняке продолжал тянуть свою песню: «Меж двумя хлебородными нивами…» И шаболовский душегуб, шевеля в воде ногами, чтобы поддерживать себе в вертикальном положении, повернулся в сторону певца. При этом уши его навострились в самом прямо смысле слова: его ушные раковины зашевелились, изогнулись. А острия золотых наконечников в них нацелились вверх и асинхронно закачались вправо-влево, как если бы за ушами негодяя сидели два хулиганистых гнома, которые всем и каждому демонстрировали раззолоченные до зеркального блеска детородные органы.

Николай крепился секунды три или четыре, а потом всё-таки не выдержал: даже не рассмеялся – разразился гомерическим хохотом. И его хохот полетел над прудом, заглушая и пьяную песню, и хлюпанье разгребаемой воды, которое производил поплывший к берегу душегуб. При этом левой рукой Василий Комаров делал неширокие гребки, а правую руку прижимал отчего-то к боку.

4

Скрябин перестал смеяться, сделав над собой героическое усилие, когда Василий Комаров, увешенный украшениями, как веревка прачки – бельем, вылез на берег. Тут же певец в кустах умолк – оборвал на полуслове фразу «Будут песни к нему хороводные…» А сам Николай наконец-то сумел разглядеть душегуба по-настоящему.

Лицо у того выглядело одутловатым и набрякшим водой – что было и понятно. А пуля расстрельщика не только разворотила негодяю затылок – она еще и пробила ему щеку, выбив, должно быть, несколько зубов. И теперь это отверстие с неровными краями прикрывала изнутри проложенная между щекой и языком золотая вещица – то ли монета, то ли округлый медальон. Губы Василия Комарова совсем пропали, подбородок втянулся, а волосы, покрытые ряской,поредели до такой степени, что больше походили на тонкую рыболовную сетку. Что же касалось его глаз… Николай уразумел теперь, почему Комаров полагался на слух, выискивая певуна на берегу. Глаза душегуба полностью побелели – утратили все призраки радужки. То ли на них возникли гигантские бельма, то ли их обесцветила здешняя густая вода.

Но, едва Николай подумал об этом, как душегуб посмотрел прямо на него: черные точки зрачков на его глазных яблоках всё-таки уцелели, хоть и были теперь не больше крапинок на спине божьей коровки. Скрябин тоже вцепился в него взглядом, вытянул перед собой руку и помахал брегетом на золотой цепочке – который в этот момент стал похож на самодельный мячик Ганны Василевской.

– Вот, смотри! Я знаю, ты хочешь эту вещь заполучить.

И медленно, спиной вперед, старший лейтенант госбезопасности отступил на два шага.

– А ты ведь, мил человек, не пьян. – Голос душегуба звучал так, словно рот его был набит кашей; дыра в щеке давала о себе знать. – И ты не таков, каковы тут все.

С этими словами шаболовский душегуб вскинул правую руку. И Николай понял, что Василий Комаров держал её плотно прижатой к боку не просто так.

На днях, читая в архиве НКВД материалы комаровского дела, Николай обратил внимание, что тупой предмет, которым душегуб проламывал головы своим жертвам, в ходе следствия так и не обнаружили. И теперь до Скрябина дошло, почему так вышло: слишком уж обыденным этот предмет являлся. В правой руке Василий Комаров сжимал сейчас длинную деревянную ручку от сковороды с чугунной насадкой на конце: чапельник или сковородник, как именовались такие съемные ручки в просторечии. В одной коммунальной квартире с Николаем жила не только Елизавета Павловна Коковцева, но и немолодая супружеская чета, оба – из фабричных рабочих. И соседка Скрябина постоянно грозила своему мужу, когда тот заявлялся домой в подпитии: «Вот я тебе чапельником голову размозжу!» Хоть никогда и не пыталась привести эту угрозу в исполнение.

И, едва Скрябин об этом вспомнил, как прямо возле его лица что-то с посвистом рассекло воздух. Николай успел отпрянуть – но лишь чудом. Чугунный наконечник чапельника обдал его мелкими густыми брызгами, а Василий Комаров мгновенно отвел руку назад – привычно и ловко делая новый замах.

У самого Николая ничего, кроме золотого брегета, в руках не оказалось. Этими часами, будто кистенем, он взмахнул перед белоглазой мордой шаболовского душегуба, рассчитывая выиграть хоть пару секунд времени, и крикнул, что было сил:

– Сюда, быстро!

Он даже не мог оглянуться – проверить, исполнено ли его приказание.

Комаров не утерпел – попробовал схватить брегет свободной левой рукой. Однако промахнулся, цапнул один воздух. И, грязно выругавшись, снова взмахнул своей палицей.

Николай хотел отпихнуть страшное орудие убийство при помощи своего особого дара, вот только – не сумел этого сделать! Чапельник колыхнулся в руке душегуба, но не выпал из неё. Ручка сковороды лишь слегка изменила траекторию своего движения, так что её чугунный наконечник не ударил Николая по голове, а всего лишь задел по касательной его левое плечо. И впервые в этой Москве Скрябин испытал боль: резкую и внезапную, словно к плечу ему приложили брусок раскаленного железа. В него еще никогда не попадали из огнестрельного оружия, но он успел подумать: если бы попали, ощущения были бы такими же.

Скрябин ясно понял: если орудие шаболовского душегуба всё-таки ударит его по голове, ему придет конец – настоящий, не мнимый. И он не только застрянет в этом мире навсегда – никогда не вернется в настоящую Москву. Он еще, скорее всего, станет имбецилом наподобие тех, кого Василий Комаров награждал ударом чапельника в этом вроде бы нереальном мире. Примитивное орудие убийства явно обрело здесь свойства, которые сближали его с живой материей – на которую Николай не мог воздействовать в своей реальности. Слишком уж много предсмертных витальных флюидов впитала в себя это ручка от сковороды – наверняка та самая, которой Василий Комаров убивал при жизни. А потом отыскал её и в своем посмертном существовании.

Когда душегуб снова сделал замах, Скрябин отпрыгнул назад, попытавшись одновременно толкнуть Комарова в корпус при помощи своего дара. И – этот толчок подействовал: душегуба заметно повело вбок! Он резко уронил правую руку, так что огрел самого себя наконечником чапельника по берцовой кости. После чего злобно выматерился. Николай отступил еще на шаг, думая: Комаров повторит свою попытку ударить его. Но тот вдруг уставился своими белыми, как сваренные вкрутую яйца, глазами куда-то за спину Скрябину. И старший лейтенант госбезопасности мигом смекнул, кого душегуб заприметил.

– Василий, погляди-ка сюда! – закричал он, открыл крышку брегета и отшвырнул золотые часы далеко в траву: в ту сторону, что находилась в противоположном направлении от кустов ивняка.

Механизм снова заиграл мелодию Моцарта, и наконечники аксельбантов в ушах Комарова опять пришли в движение. А сам душегуб отвел взгляд от своего противника. И Николай с таким расчетом дернул его, чтобы тот совершил разворот «кругом» и оказался спиной к четырем помощникам Скрябина, которые подоспели, наконец, к месту действия.

5

НКВД – это был отнюдь не институт благородных девиц. Но и там Николай Скрябин не слыхивал таких выражений, которые срывались теперь с уст Комарова. А невнятность речи душегуба придавала им прямо-таки гротескную непристойность.

Но, сколько бы тот ни матерился, сколько бы ни дергал руками и ногами, четверо мужчин, все – с пробитыми еще при жизни головами, держали его крепко, растянув на земле. Каждый схватил его за руку или за ногу. И теперь душегуб напоминал более всего дряхлого паука, у которого из восьми лап остались только четыре. Скрябин вырвал из руки Комарова чапельник и обнаружил, что от ручки и наконечника дьявольского инструмента исходит такое же свечение, какое источали в этом мире они с Ларой.

Но Николай даже не успел обдумать, что ему делать с комаровской собственностью. Воздух на берегу, прямо рядом с ним, вдруг словно бы раздернулся в стороны – как театральный занавес. А брегет, по-прежнему лежавший в траве, перестал играть мелодию «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» и начал отбивать двенадцать часов. И где-то рядом – но вряд ли на колокольне церкви на Убогех Домех – почти в унисон с этим мелодичным звоном загудели колокола. Так что Скрябин совсем не удивился, когда из-за воздушного занавеса вышли все трое: Анаразель, голова которого снова обрела цельность – и он больше не походил на женщину, скорее уж его лысый череп напоминал голову гигантской игуаны; Газиэль – демон-обезьяна; Фесор – демон в обличье кролика.

– Моя вещь всё еще у тебя, – произнес лысоголовый Анаразель.

Он будто нюхом учуял медный свисток, что лежал у Николая в кармане.

– Предположим, я верну эту вещь тебе, а что дальше? – спросил Скрябин.

– Мы все трое уйдем. И заберем его. – Анаразель кивнул на Комарова, который перестал материться и, запрокинув голову, с ужасом взирал своими белесыми зенками на трех неведомых ему существ. – Но у нас будет одно условие.

«Да уж кто бы сомневался!» – подумал Николай, но вслух произнес:

– Говори, я слушаю тебя.

– Это создание, – Анаразель кивнул на нелепую фигуру, растянутую на земле, – попадет туда, куда ему и положено. И вечно будет оставаться там. Но для этого ты должен будешь уничтожить артефакты, сотворенные известным тебе Святославом Даниловым. Если в течение одного дня – двадцати четырех часов по вашему счислению, – ты этого не исполнишь, Василий Комаров снова вернется в ваш мир. И не в своем нынешнем обличье: мы озаботимся тем, чтобы он получил новую телесную оболочку. А какое занятие он себе найдет, если вернется – ты и сам понимаешь.

Николай не стал уточнять, что именно он должен уничтожить. Ломать комедию не имело смысла.

– А какие у меня будут гарантии? – спросил он.

И Анаразель указал на золотые часы, которые больше не издавали никаких звуков – просто поблескивали тускло в траве, отражая мутный свет этого дня-вечера-полуночи.

– Ты отдадим тебе это. Если по истечении суток по этим часам ты всё исполнишь, то они остановятся. И сделка будет закрыта. Если не исполнишь – они не остановятся, и никаким способом уничтожить часы или остановить их ты не сумеешь. Что это будет означать – ты уже понял. Но если вдруг я не выполню условия сделки, и это создание, – демон снова кивнул на Комарова, – вернется в ваш мир, тебе достаточно будет снова завести остановившиеся часы. И я обязан буду явиться к тебе и нести перед тобой ответ.

– Хорошо, – кивнул Скрябин. – Но у меня одно требование: пусть отсчет времени идет с того момента, как я вернусь домой. Я ведь пока что здесь! И, как я понимаю, оказывать мне содействие в возвращении вы не планируете.

– Ты правильно понимаешь, – сказал Анаразель; два других демона в его присутствии помалкивали. – Но твое требование я не исполню. Двадцать четыре часа – с этого мгновения. У тебя достаточно сил и способностей, чтобы самому, без нашей помощи, воротиться домой вовремя и всё успеть.

– А что будет с ними? – Скрябин кивнул на четырех своих помощников.

– О них не волнуйся. Над ними у этого места власти больше нет. А нам пора уходить.

При этих словах все три демона синхронно простерли к лежавшему на траве Василию Комарову свои руки-лапы. И тотчас же участок берега, на котором душегуб лежал, начал проседать – образуя почти идеальный круг. Комаров снова завопил – перемежая ругательства с мольбами. А Николай Скрябин отступил в сторону и поднял отброшенные часы.

Он так и стоял, держа в одной руке – их, а в другой – ручку от сковороды, когда проседающий под Комаровым берег стал словно бы закручиваться воронкой, затягивая убийцу внутрь. И одновременно с душегуба начали спадать золотые украшения. Часы из карманов и кольца на шнурках, будто выброшенные струей сжатого воздуха, перелетели в лапы Газиэля и Фесора, которые ловко поймали их. А когда из ушей душегуба выскочили наконечники аксельбантов и единственная жемчужная серьга, тот издал удивленный крик боли: как видно, уразумел, что теперь от физических страданий он уже не защищен. И Анаразель, поймав на лету выдранные с мясом золотые вещицы, недобро усмехнулся. А потом слизнул длинным языком рептилии капли исчерна-красной крови Василия Комарова, оставшиеся на поверхности золота.

В тот же миг злополучный чапельник вывернулся из руки Николая, описал в воздухе крутую дугу и вонзился шаболовскому душегубу в левую часть груди. А медный свисток выпрыгнул, словно кузнечик, из брючного кармана Николая Скрябина и скакнул прямиком в ладонь Анаразеля.

Отвлекшись на это, Николай едва не пропустил момент, когда лицо Василия Комарова начало деревенеть. Но не в смысле – застывать. И оно не начало походить на лица деревянных скульптур в парке возле детского дома. Нет, передняя часть головы душегуба стала обращаться в подобие древесного ствола: обрастать грубой корой, как на старой липе, и одновременно терять все свои черты. Так что ни глаз, ни носа, ни рта на этом (стволе) лице не осталось. Деревянная же ручка чапельника, торчавшая их груди Комарова, обратилась в толстую ветку дерева, которая начала сама собой гнуться внутрь воронки – как если бы на неё сверху дул ураганный ветер. И, выгибаясь так, ветка эта стала словно бы заталкивать одеревеневшего Василия Комарова вглубь земли.

А четверо помощников Скрябина, которые проваливались в воронку вместе с Комаровым, вдруг отлепились от него. И устремились куда-то вверх и вбок – туда, где сияли длинные световые полосы, источаемые старинным храмом. Эти лучезарные дороги отлично были видны даже с такого расстояния.

6

– Может быть, – закончил свой рассказ Николай, – братья-демоны поволокли Комарова в седьмой круг ада, где в раскаленной крови варят разбойников, совершивших насилие над ближними и их достоянием. Ему там самое место. Пусть в Дантову структуру ада я и не особенно верю.

Они все снова сидели в кабинете отставного лекаря Михаила Достоевского – во флигеле Мариинской больницы.

– А те четверо, которые помогали тебе? – спросила Лара.

– Думаю, они отправились туда, где изначально было их место – как невинно убиенных.

– А как же вам удалось убедить их сотрудничать? – изумился инженер Хомяков. – Ведь здешние обитатели живых людей на дух не переносят! – Он смутился было, но потом всё-таки продолжил: – Даже я чувствую к вам некоторую неприязнь. Вы уж не обижайтесь, товарищ Скрябин.

– Да и я бы на вашем месте наверняка чувствовал нечто подобное. Однако люди, покинувшие мир живых, часто сохраняют огромный потенциал мщения. – Николай подразумевал и Ганну Василевскую, но сейчас вел речь не о ней. – А души невинных жертв только потому и застряли здесь, что их удерживал неутоленный гнев.

– Так вы отыскали лошадников, убитых Комаровым в вашей Москве? – Михаил Андреевич Достоевский впервые глянул на Скрябина с нескрываемым уважением – почти с восхищением. – И с их помощью пленили его?

– Я и выманил Василия Комарова из его убежища тоже с их помощью.

При жизни душегуб всегда выбирал своими жертвами тех, кто уже изрядно набрался или же готов был угоститься в компании с ним. Он явно не рассчитывал одолеть тех людей, чьи рефлексы не были приторможены алкоголем. А такие, как Комаров – Скрябин помнил это по прослушанному в университете курсу криминалистики – свои привычки не меняют почти никогда.

– Выходит, – проговорила Лара, – те четверо – они теперь отсюда ушли?

– Перешли, да, – кивнул Скрябин. – У них не осталось тут неоконченных дел. Однако это не значит, – он повернулся к отставному лекарю, – что там, в нашей Москве, нам не понадобится ваш артефакт. Оттуда духам изгнанья осуществлять переход не в пример труднее.

Михаил Достоевский, не говоря ни слова, шагнул к своему письменному столу, отпер его верхний ящик и вытащил оттуда замшевый мешочек.

– Подойдите сюда! – позвал он Николая и, когда тот встал рядом с ним, велел: – Вытяните руку ладонью вверх!

Михаил Андреевич растянул узлы на замшевом мешочке и вытряхнул на ладонь своему гостю тускло блеснувший солид. После чего громко, раздельно произнес:

– Я, раб Божий Михаил, передаю тебе, раб Божий Николай, вещь сию – по доброй воле и без принуждения. Можешь употреблять её так, как ты сам пожелаешь. А если я и впрямь узнаю что-то, о чем захочу тебя предостеречь, то сделаю это – задним числом. Это не будет важно. Здесь, у нас, прошлое и будущее – одно и то же. Правда, напрямик я вряд ли смогу с тобой говорить. Таким, как я, подобное не под силу, даже если нам удаётся пробиться в ваш мир. Но ты ведь не дурак – сам смекнешь, в чем дело.

С этими словами он положил замшевый кошель поверх монеты. И солид с изображением императора Константина Великого будто сам собой запрыгнул в него.

– Однако погодите радоваться, – сказал отставной лекарь, когда Николай Скрябин опустил мешочек с бесценной реликвией во внутренний карман своего пиджака – но не в тот, где лежал брегет. – Я должен вам кое в чем признаться.

Николай совсем не счел добрым знаком, что Михаил Андреевич снова перешёл с ним на «вы». И, когда тот сделал своё признание, почти и не удивился.