Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 131 (всего у книги 339 страниц)

И, отзываясь на его слова, Скрябин громко произнес:

– Бегите – я следом за вами!

Он так и не отвел взгляда от сонмища призраков, превращенных им в подобие груды мусора.

– Ну, уж нет! – крикнула Лара, и голос её обрел на миг прежнюю звонкость. – Или – с тобой вместе, или – никак! Выбирай сам!

Глава 20. Византийская реликвия

22 июля 1939 года. Другая суббота в другой Москве

1

Скрябин уже имел возможность убедиться, что спорить с Ларой – бессмысленно, только время впустую потратишь. Если он и знал человека, еще более упрямого, чем он сам, то это была она: Лариса Рязанцева, в их Москве – сотрудница Библиотеки имени Ленина, а здесь – призрак среди местных обитателей. Как и он сам, надо полагать. Так что Николай стал медленно отступать к холму, на котором находилась Лара. И не отводил при этом глаз от сметаемой им толпы.

Девушка побежала к нему, вниз по склону холма, и схватила его за свободную левую руку. В правой руке Николай по-прежнему сжимал уши Фесора, который волочился за ним по траве притворно безжизненной тушкой.

– Ты поймал здесь кролика – такого громадного? – изумилась Лара, но тут же сама себя и поправила – ведь именно она отыскала ту статью в словаре Колена де Планси: – Хотя нет, какой там кролик!

«Только имя его не произноси!» – хотел предостеречь её Николай. Но не успел.

– Это же Фесор! – воскликнула девушка. – И, надо думать, Газиэль тоже где-то поблизости?

И, словно отвечая на её вопрос, демон-обезьяна тут же возник из воздуха. Причем встал именно так, чтобы перекрыть Скрябину обзор: между ним и теми сведенборгийскими духами, которых Николай спроваживал обратно на площадь. И призрачный конгломерат тут же начал распадаться.

– Итак, – произнес демон-обезьяна, тоже говоривший голосом вполне человеческим, как и его так называемый брат, – девица, относительно которой мы заключили договор, находится подле тебя! Теперь твоя очередь исполнять обещанное. Ты обязан отпустить моего брата! Немедля!

Николай почувствовал, как дернулась рука Лары в его ладони. Девушка явно уразумела, что сделала что-то неправильное. А между тем призраки, отброшенные Скрябиным, очень быстро начали возвращать себе утраченные позиции. И сама пятиугольная площадь приходила уже в свое исходное состояние: её пальцы разгибались.

А демон-кролик Фесор, до этого изображавший кончину, задергал ушами, которые не отпускал Николай.

– Товарищ Скрябин! – прокричал инженер Хомяков. – Поторопитесь!

Бывший сосед Скрябина видел то же самое, что и сам Николай. И понимал: повторную атаку призраков отразить они вряд ли сумеют. Теперь злобное шевеление охватило уже не только духов советской эпохи. Все не упокоенные сущности, потревоженные вмешательством Скрябина, жаждали поквитаться с ним за это.

И Николай принял решение: за уши рванул Фесора с земли и швырнул прямо в обезьянью башку его названного брата. Мнимый кролик непроизвольно выбросил вперед лапы и повис на кишащих насекомыми космах Газиэля – вцепился в них когтями.

Демон-обезьяна взвыл и сделал именно то, чего ожидал Николай: схватил своего брата обеими руками и стал отдирать от себя. А сам Скрябин, резко отпрянув, сумел на несколько мгновений восстановить контроль над разъяренными призраками, которые уже почти прихлынули к травянистому холму. Старший лейтенант госбезопасности не вернул их на прежнее место – на площадь-звезду. На это у него просто не было времени. Он всего лишь затормозил их – ненадолго.

– Бежим! – послышался еще один мужской голос; Николай понял, что это кричит владелец оглобли, и мгновенно этот голос узнал – теперь-то память его не подвела! – Живо уносим ноги!

И Скрябин вместе с Ларой побежал по холму вверх – к инженеру Хомякову, Дику и тому неизвестному мужчине, который призывал их поспешить.

2

Николай, хоть и не был коренным москвичом, неплохо знал тот район, где они очутились. Точнее, знал аналог этого района в настоящей Москве – городе живых. Ему доводилось там бывать по делам проекта «Ярополк», связанным с возникновением паранормальной активности в местах массовых захоронений заложных покойников. Их называли так вследствие старинного табу: запрещалось закапывать в Мать Сыру-Землю самоубийц, а также людей, пострадавших от сил природы, и тех, кто знался с нечистой силой. Так что подобных мертвецов хоронили, закладывая их тела ветками, досками, камнями, а то и вовсе – каким-нибудь мусором. Потом, когда христианство окончательно одолело языческие обычаи, милосердного погребения в земле стали удостаиваться почти что все. Но скудельницы, которые становились последним пристанищем для нехороших покойников, живым людям всегда доставляли немало хлопот.

И теперь Скрябин, вспомнивший свои расследования на Божедомке, сразу понял, куда они направляются – еще раньше, чем увидел длинный фасад желтого больничного здания. Сжимая руку Лары, он бежал следом за человеком с оглоблей. Точнее, теперь уже без оглобли: по дороге тот бросил её. А справа от них поспешали инженер Хомяков с Диком; и человек, и пес то и дело оборачивались на бегу.

Скрябин тоже посмотрел через плечо: сзади их настигали словно бы волны какого-то безмолвного моря. Николай крепче стиснул Ларину руку, и они припустили быстрее прежнего – что оказалось не так уж трудно в мире, где законы гравитации действовали через пень-колоду.

Позади них Дик яростно зарычал, а потом кто-то завопил от боли. Скрябин и Лара обернулись почти синхронно: пес терзал зубами лодыжку самого ретивого из призрачных преследователей. Николай не думал, что люди здесь могут испытывать подлинные физические страдания. Но призрак наверняка считал, что укус немецкой овчарки должен причинять ему нестерпимую боль – потому как с воплем повалился наземь и свободной ногой пытался бить собаку.

Дик его не отпускал, но к ним приближались уже и другие потревоженные души, обиталище которых взбаламутил Скрябин.

– Нам нужно к больнице! – прокричал бывший владелец оглобли. – Там временами проявляется изваяние моего сына. А для призраков оно – вроде кадильницы для черта!

«Так вот кто это такой!» – осенило Николая.

– Михаил Андреевич, – крикнул он, – а где же вход в больничный парк? Как нам туда попасть?

– Вход – вон там! – Скуластый господин указал на отдаленную подъездную аллею, что вела к главному крыльцу больницы.

И в этот момент инженер Хомяков закричал:

– Сзади, сзади!

Скрябин оглянулся – и едва успел отбросить от себя десятка полтора призраков, которые настигли их как-то очень уж быстро. Он отшвырнул их при помощи своего дара так, чтобы они на время создали заслон – вроде небольшой баррикады – на пути других преследователей. Но те, другие, то ли пролетали над ними, то ли пробегали прямо сквозь них. И Николай хотел уже нанести новый – упреждающий – удар, когда его вдруг потянула за руку Лара:

– Посмотри туда!

Он повернул голову почти в раздражении – знал, что не имеет права сейчас отвлекаться. И тотчас позабыл о призрачных преследователях.

– Бегом – все туда! – Он махнул рукой в ту сторону, куда безотрывно глядела Лара. – Думаю, там – лазейка в ограде парке.

– Да нету там никакой лазейки! – попробовал возразить отставной лекарь Достоевский; но, когда они все – включая Дика – побежали в указанном направлении, тоже к ним присоединился, хоть и бухтел при этом что-то себе под нос.

Там, куда они спешили, по разные стороны ограды парка стояли две девушки в античных греческих нарядах. И перебрасывались между собой небольшим темно-красным мячиком.

3

Из парковой ограды кто-то выломал – будто специально для беглецов – два чугунных прута. Именно сквозь этот промежуток и перекидывали свой мячик юные гречанки с картины Фредерика Лейтона, которых никто – кроме Лары и самого Скрябина – так и не увидел. Так что Михаил Андреевич Достоевский лишь издал изумленный возглас, когда Николай вывел их всех прямиком к пролому, сквозь который они поспешно пролезли в больничный парк.

Скрябин тут же обернулся – готовый отразить новую атаку призраков. Но те не спешили за ними следовать: к ограде не приближались. Да и Хомяков с Диком явно почувствовали себя в этом месте как-то неуютно. У пса напряглась спина, и дальше он двинулся почти на негнущихся лапах. А Сергей Иванович Хомяков как-то вмиг осунулся – и неотрывно глядел вперед, туда, где виднелось между деревьями то самое изваяние: серый контур, выраставший из серого камня. Каменная фигура писателя Достоевского и в самом деле проявлялась: то очерчивалась ясно, то становилась подобием сумрачной дымки.

Но, как видно, здешним призракам вид Федора Михайловича был неприятен в любом отображении. И даже отставной лекарь слегка передернул плечами, когда они все очутились в парке. Хотя и проговорил со смешком:

– Я-то ничего – привык уже к этому месту. А всем остальным вид моего сынка – кость в горле. Мнится мне, это всё из-за того, что сам он давно пребывает в совершенно другом месте. И от его вида остальных тоже тянет уйти отсюда. Не из парка, а в иные сферы мироздания, так сказать. Только вот – смелости на это мало кому хватает. Идемте со мной – я отведу вас на мою бывшую квартиру.

И они зашагали к желтому, с белыми колоннами, зданию.

4

Лара подумала, что квартирой свое обиталище отставной лекарь назвал скорее по привычке: вся больница находилась теперь в полном его распоряжении.

– Я считала, – призналась девушка, когда все они вошли в докторский кабинет Михаила Андреевича, – что здесь тоже будет полно их – умерших. Ведь многие пациенты отсюда живыми не выходили.

Она тут же поняла, что сморозила бестактность, и глянула на Михаила Достоевского – не вызовет такое заявление вспышку его гнева? Но тот лишь усмехнулся саркастически:

– Что верно, то верно, барышня! Но вы, как видно, главного не понимаете. Души здешних покойников обретаются совсем не там, где все они преставились. Возьмите меня, к примеру. Ведь меня те мужики порешили не здесь, а в Чермашне – моей деревеньке в Тульской губернии. Не упокоенные души оказываются в тех местах, к которым они при жизни сильнее всего прикипели. Вот как я – к этой больнице. А те, кто поумирал в Мариинской, все, надо думать, разбрелись потом по своим домам.

– А как же – пятиугольная площадь? – тут же спросила Лара; этот вопрос более всего её занимал. – Почему там-то скопилось столько сведенборгийских душ?

Она думала: слово сведенборгийские вызовет у отставного лекаря недоумение. Но тот, как видно, отлично её понял – ничего переспрашивать не стал. Зато глянул на неё сумрачно – и словно бы с неприязнью.

– Это – особое дело, – неохотно выговорил он.

И, хоть Лара глядела на него вопросительно, больше ничего не прибавил. Зато наконец-то заговорил Николай. Пока они шли по коридорам левого флигеля пустой больницы, он лишь глядел по сторонам и будто прислушивался к чему-то.

– И во исходе души моея, – тихо произнес он, – помози ми окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содетеля, избавити мя воздушных мытарств и вечного мучения…

Лара узнала слова из молитвы, завершающей акафист Святителю Николаю. Но не поняла, к чему Скрябин произнес их. Разве что – он решил, что пора ему молитвенно воззвать к своему святому покровителю: великому Чудотворцу из Мир Ликийских.

Однако при этих словах изможденное лицо Федора Достоевского исказил такой ужас, и отставной лекарь с такой быстротой подался к говорившему, что Лара мигом поняла: нет, тут в чем-то ином кроется суть!

– Замолчите! – проорал Михаил Достоевский. – Не смейте этого здесь говорить!

И он, вероятно, зажал бы Скрябину рот своим искривленными тощими пальцами, да тот удержал его на расстоянии. Не отбросил, как он поступил с площадными призраками, а как бы уперся ему в грудь раскрытой ладонью – не давая подойти, но и не сшибая с ног.

– Не бойтесь, – сказал Николай – уже совсем другим голосом: своим обычным, твердым и уверенным. – Это никуда вас не затянет. Мы уже порядочно отдалились от лучей – я даже их призыва больше не слышу. И я должен поблагодарить вас за предостережение, которое вы сделали мне около недели назад. Хоть я, боюсь, так и не вник пока, в чем суть того дела, которое меня занимает.

И тут Лара наконец-то поняла, к чему именно Скрябин прислушивался всё это время! Да и вправду, звуков, напоминавших приглушенный колокольный звон, она и сама уже не слышала. А когда Николай повернулся к ней, глаза его выглядели обычными: светло-зелеными, как китайский нефрит, с россыпью иссиня-черных крапинок вокруг зрачков. Как видно, небольшое применение его дара по отношению к Михаилу Достоевскому не стоило молодому человеку ровно никаких усилий.

– Здесь вся суть дела в Никольских храмах, – проговорил отставной лекарь. – Они вытягивают заблудшие души к свету. Ну, по крайней мере – пытаются вытянуть. Свободу воли для человека никто не отменял и в мире духов. Кто не хочет уходить, тот и не уходит. Но о каком предостережении вы, сударь, говорите, я понятия не имею. Я пока еще ни от чего вас не предостерегал.

Лара тоже не уразумела, о чем вел речь Николай. Зато всё остальное сделалось ей понятно.

– Так вот оно что… – прошептала она.

Девушка мгновенно вспомнила, что впервые она услышала звук, находясь в непосредственной близости от улицы Фрунзе, бывшей Знаменки. А там стояла церковь Николы Стрелецкого у Боровицких ворот, покуда её не снесли в 1932 году. И гораздо более отчетливо Лара этот звук различила возле храма на Убогих Домех, один из престолов которого был Никольским.

Скрябин же с ироничной учтивостью поклонился Михаилу Андреевичу:

– Как вам будет угодно: не предостерегали – значит, не предостерегали. А здесь, на Божедомке, очень много сил слилось воедино. Тут не только Никольский храм, но и скудельница, где веками хоронили неблагополучных покойников, и – места милосердия: братские могилы, больница для бедных. Да и памятник вашему сыну, вероятно, тоже сыграл свою роль.

– Будь на то воля моего сына Федора, – зло проговорил отставной лекарь, – это место давно бы уже опустело.

– А почему вам такая идея не по душе? – спросил Николай.

– Да не стройте вы из себя дурака! – Михаил Достоевский в досаде махнул рукой и устало опустился на истертый диванчик с красной сафьяновой обивкой, стоявший в его кабинете возле стены. – Вы в существование ада верите?

Николай подумал с полминуты, потом проговорил:

– В то, что ад – это место, где грешников варят в котлах, я не верю. Это не более чем метафора. Но и для души – бесплотной субстанции – могут существовать и непереносимые мучения, и высшие наслаждения. Всякий об этом знает.

– И что же тогда – ад?

– В шестнадцатом веке жила одна святая подвижница – Тереза Авильская. Так вот, она определила ад как место, где душа сама разрывает себя на куски. Но её мнение, конечно, не может считаться истиной в последней инстанции…

– Не может считаться истиной! – передразнил его отставной лекарь. – Так вот, мы все – кто здесь обретается – не желаем на себе проверять, истина это или нет. Но вы сами, когда преставитесь, сможете всё проверить – вряд ли ваша-то бесценная душа в рай отлетит!

И Лара внезапно поняла, кого ей напоминает этот человек. Она и прежде слышала версию, что Федор Павлович Карамазов был списан Достоевским с его собственного отца. А теперь выходило: никакая это не версия, а неотразимый факт.

Но Николая Скрябина слова его оппонента нисколько не смутили.

– Ну, то, что вы не хотите выяснять, примет вас горний мир или вы будете низвержены в преисподнюю – это я понять могу, – сказал он. – Но неужто вам ни разу не хотелось выбраться в мир живых? Выбраться не потому, что вас начнут вызывать какие-нибудь спириты-неумехи, а по своей собственной воле?

– Кое-кто, – неохотно выговорил Михаил Андреевич, – может отсюда выходить. Я имею в виду, в ваш мир. Хотя, конечно, потом должен возвращаться обратно.

И Лара обнаружила, что Николая Скрябина данное заявление нисколько не удивило.

5

Насчет перемещений туда и обратно Николай всё понял, как только увидел ожившую репродукцию картины Лейтона.

– Только ходоков таких очень уж мало среди нас, – продолжал говорить отец великого писателя. – А когда они приходят обратно, то порой приносят с собой такие подарки, что поневоле подумаешь: timeo Danaos et dona ferentes[30]30
  Бойтесь данайцев, дары приносящих (лат.).


[Закрыть].

– И что же это за дары такие? – заинтересовалась Лара. – Вы сами видели что-то этакое? Или просто знаете понаслышке?

– Да уж не понаслышке, барышня. – Бывший лекарь осклабился. – И могу предъявить вам и вашим спутникам кое-что на обозрение.

Михаил Достоевский вытянул из-под ворота своей полотняной рубахи какой-то засаленный шнурок, на котором висел маленький, слегка заржавленный ключик. А потом поднялся с дивана и отпер верхний ящик письменного стола, задвинутого в самый темный угол его кабинета.

– Про Никольские-то храмы, – отставной лекарь вскинул глаза на Скрябина, – вы, милостивый государь, всё верно поняли. Вас ведь и самого Николаем зовут?

– Угадали. – Старший лейтенант госбезопасности снова не испытал удивления: сверхинтуиция обитателей здешнего мира была очевидна.

– Ну, тогда вам это тем паче придется по нраву.

Михаил Андреевич выдвинул ящик и вытащил из него небольшой мешочек из темно-коричневой замши. А потом, не растягивая завязанные на несколько узлов шнурки на нем, протянул его Николаю.

– Что это? – почти хором спросили Лара и Сергей Иванович Хомяков.

А Скрябин взял мешочек и стал распутывать его шнуры. Ему отчего-то не хотелось использовать свой карманный нож и разрезать их.

Инженер Хомяков и Лара с любопытством придвинулись к нему. А вот отставной лекарь – тот напротив: уселся за свой письменный стол и демонстративно отвернулся. Шнуры всё не распутывались, и Николай не утерпел: стал ощупывать содержимое мешочка прямо сквозь замшу.

– Что там? – повторила вопрос Лара.

– Похоже на монету не совсем правильной формы. И, если судить по весу мешочка, это – золото.

– Вы правы, сударь, – отозвался из-за своего стола Михаил Достоевский, а потом тоже процитировал отрывок из акафиста Святителю Николаю: – Видеша отроковицы, на брак скверный нищеты ради уготованныя, великое твое к нищим милосердие, преблаженне отче Николае, егда старцу родителю их нощию узельцы три злата таяся подал еси, самаго со дщерьми избавляя от падения греховнаго.

Как-никак, Михаил Андреевич был сыном священника – должен был знать канонические тексты.

И эти его слова произвели поразительное воздействие. Узел на замшевом мешочке распустился будто сам собой. И на ладонь Николая выпала золотая монета диаметром чуть больше двух сантиментов, по форме – не совсем круглая: с краями как бы слегка смазанными. На аверсе её отчетливо выступало изображение бородатого мужчины с диадемой на голове.

– Солид Константина Великого! – ахнула Лара – она первой вспомнила название старинной византийской монеты.

– Да, да, – снова покивал отставной лекарь. – Золото 900-й пробы. Жаль, что здесь на него ничего не купишь.

– То есть, – спросил Николай, – этот солид – из числа тех самых? Которые Святитель Николай бросил в окно разорившемуся богачу, чтобы тот смог дать приданое своим дочерям и выдать их замуж – не отдавать в публичный дом?

– Точно так-с! И один из переходчиков сумел, вообразите себе, притащить сюда из вашего мира эту реликвию. Глупец! Думал, что при помощи неё он сможет переправить здешние души к месту вечного упокоения!

Лара протянула руку, взяла с ладони Николая монету и шагнула с ней к окну, из которого струился блеклый сероватый свет.

– По кругу написано имя императора Константина, – благоговейным шепотом произнесла она. – Это – один из первых солидов. Их как раз и начали чеканить в то время, когда Святитель Николай был архиепископом Мир Ликийских.

– Да подлинная эта монета, не фальшивая! – Бывший лекарь издал неприличный смешок. – Не сомневайтесь, барышня!

– Так почему же тогда, – спросил Николай, – вы уверяете, что она бесполезна?

– Бесполезна – потому что имеется одно непременное условие. Этот кусочек золота отправит потерянную душу куда следует при одном условии: если на него упадет луч солнца. А где вы тут солнце видите, жаворонки мои?

– И кто доставил эту монету сюда? Кто он – этот ваш «переходчик»? – спросил Николай.

– Понимаю, к чему вы клоните. – Михаил Андреевич Достоевский снова хохотнул. – Вы желали бы с ним увидеться, чтобы он вас отсюда вывел. Ну, так что же – я вам путь к нему укажу. Да что там: подарю вам на прощание и эту монетку, которая привела вас в такую ажитацию. Но сперва вы должны будете кое-что сделать – не только для меня, но и для всех нас, кто тут очутился. А, покуда не сделаете, сия вещица побудет у меня.

Солид выпорхнул из Лариной руки, словно маленькая золотая бабочка. А одновременно и замшевый мешочек прыгнул обратно – на стол отставного лекаря. Монета нырнула в мешок, и коричневые шнурки на нем стянулись сами собой.

Скрябин видел и раньше похожие фокусы. Да что там: сам не раз проделывал нечто подобное! Но такой прыти и ловкости от бывшего лекаря он уж никак не ожидал.

Однако лекарь тут оказался не при чем.

– Эту вещь, – сказал он, – подарил мне один из бывших моих пациентов, которому я когда-то спас жизнь. И перейти к новому владельцу она сможет, только если я сам, по своей воле, её передам. А для того, чтобы я вам её отдал, вот что вы должны будете сделать.

6

Николая Скрябина так поразило требование, которое выдвинул отставной лекарь, что сперва он даже заподозрил: уж не мнится ли ему всё это? И хотел уже пустить в ход известный трюк: посмотреть на происходящее сквозь пальцы скрещенных ладоней. Да вовремя опомнился. Априори было известно: кроме Лары здесь все ему – мнятся. Или же, напротив: мнимые сущности здесь – они двое. А все остальные для этого мира – натуральные, подлинные создания.

Но если сам Николай всего лишь изумился, то Сергей Иванович Хомяков прямо-таки впал в исступление.

– Так я и думал! – закричал он, и даже подскочил на жестком докторском стуле, который он оседлал минуту назад. – Так и знал, что он где-то здесь!

– Но почему же он здесь? – недоуменно вопросила Лара. – Уж он-то должен был прямиком отправиться в ад!

– Он бы и отправился туда, любезная барышня, – заверил её Михаил Достоевский. – Да вот незадача: там, в вашем мире, – он ткнул тощим пальцем вверх, хотя вряд ли сведеноргийское пространство можно было считать миром нижним, – его казнили. То есть, формально он оказался убиенным.

Лара и Хомяков непонимающе переглянулись, а Николай лишь коротко вздохнул:

– Всё ясно: его статус убиенного дал ему шанс на некую реабилитацию.

Он всегда подозревал, что казнь преступников – это, по сути, благодеяние для негодяев. И грех на душу для тех, кто приводит приговор в исполнение.

– Только вот шансом своим он воспользоваться не пожелал, – сказал бывший лекарь.

И стал рассказывать, как было дело.

7

Василий Комаров попал сюда довольно давно – хотя время для территории теней особой роли и не играло. Но на «шаболовского душегуба» далеко не сразу обратили внимание. В этом мире никто не регистрировал вновь прибывших – институт прописки в сведенборгийской Москве не действовал. И лишь неизвестное время спустя до здешних обитателей стало доходить: в их бессолнечной Москве творится нечто по-настоящему скверное.

Оказалось, что и тем, кто уже умер, можно нанести ущерб – причем ущерб необратимый. Как-то среди ночи (условно говоря: смена времени суток тут внешне никак не проявлялась, но определенный регламент обитатели города призраков всё же соблюдали) Михаила Андреевича Достоевского потревожил стук в дверь его флигеля. Он его, конечно, не разбудил: в этой Москве никто никогда не спал. Но стучали до того громко и настойчиво, что бывшему лекарю на несколько мгновений погрезилось: он по-прежнему жив, всё еще состоит на службе и его срочно вызывают к пациенту.

И он почти угадал.

– Двое моих знакомцев с той площади, – сказал Михаил Андреевич, даже не обращаясь к Скрябину, Ларе и Хомякову, а просто озвучивая собственные воспоминания, – привели ко мне под руки третьего – с проломленным основанием черепа. Будь он жив, такая травма убила бы его на месте. Но на тех, кто уже умер, законы природы действуют иначе.

– Тот человек – с проломленной головой, – на него напал шаболовский душегуб? – задал вопрос Николай.

– Мы пытались того бедолагу расспросить, но без толку. Он только смотрел на нас всех – мутным взглядом. И ничего не отвечал. Да и навряд ли он слышал, что мы спрашивали.

– Вы оказали ему помощь?

– Перевязал голову, да. И те двое его увели. А после приводили его ещё три или четыре раза – менять повязку. Но, уж конечно, голова у него не заживала – это на живых может заживать. И ни одного слова он так больше и не произнес. Хоть с тех пор по вашему счислению минуло никак не меньше десяти лет.

– И, надо полагать, тот покалеченный пациент не был единственным. – Николай произнес это без вопросительной интонации.

– Знал, что вы догадаетесь.

– Мудрено было не догадаться! Ведь казненный душегуб так вас доехал, что вы готовы расстаться с бесценным артефактом в обмен на его поимку.

– Не на поимку, нет! – Отставной лекарь резко мотнул головой. – Вы должны убрать его отсюда! Только тогда я по доброй воле отдам вам ту вещь. Этого зверя надобно истребить. Ко мне потом приводили еще двадцать восемь человек с одинаково проломленными головами. Всего – вместе с тем, первым, – будет двадцать девять. И, видит Бог – а уж Он, конечно, всё видит, – перспектива довести этот счет до тридцати меня совсем не блазнит.

– А вы уверены, – подал голос инженер Хомяков, – что преступником являлся именно он – шаболовский душегуб?

– Да уж уверен, будьте благонадежны! Здесь очутились аж двое из тех лошадиных барышников, которых Комаров в свое время порешил. И они сразу смекнули, что к чему. Они-то умом не повредились – им ведь не здесь головы проломили. А я, к тому же, самолично сличил раны на их головах с теми, которые получили здешние жертвы. Вы ведь, – обратился Михаил Андреевич к Скрябину, – по следственной части служите? Я не ошибся? Так вот, во всех случаях modus operandi совпадал полностью.

Николай только кивнул, а потом спросил:

– Его жертвы – они были ограблены? У них забирали что-нибудь?

– Забирали, да. Как я сумел узнать, при каждом из пострадавших были ценные, памятные личные вещицы. При ком – золотой нательный крестик, при ком – часы, а у одного с руки сняли старинный перстень с изумрудом. Хотя для чего золотые вещи нужны ему тут, ума не приложу.

– Жаден он был – Василий Комаров – до золотишка и разных буржуазных побрякушек, – с тяжким вздохом произнес инженер Хомяков. – Да и детям своим эту склонность передал.

И Скрябин внезапно всё понял.

– Ваша жена, Сергей Иванович, – обратился он к Хомякову, – какая у нее была девичья фамилия?

Тут же уразумел, в чем дело, и Михаил Достоевский.

– Так этот душегуб – ваш тесть, стало быть?! – Вот теперь отставной лекарь изумился по-настоящему – чуть ли не впервые за всё время их короткого знакомства.

– Я об этом понятия не имел, когда расписывался с Варенькой, – сказал инженер и так понурился на своем стуле, что Дик тут же пошлепал к нему и в попытке утешения положил ему на колено свою длинную морду. –Её фамилия была – Великанова, и я знал, что она и её старший брат воспитывались в детдоме.

– А с её братом вы встречались? – Скрябин уже догадался, каким образом письмо, так его взбесившее, попало к нему в почтовый ящик.

– Он даже на нашей свадьбе не был.

Около года тому назад инженер женился на хорошенькой девушке Варваре, которая была моложе его на двадцать лет. Николай помнил это, потому что даже он сам побывал на той свадьбе гостем – как и все его соседи по дому. И Скрябин неоднократно встречал в подъезде жену – теперь вдову – инженера: с румяным личиком в форме сердечка, с короткими русыми локонами. И всё время с разными золотыми сережками в ушах.

– И вас не насторожило, что ваш родственник избегает знакомства с вами? – спросил Николай.

– Да как вам сказать… Я так потерял голову от Вареньки, что ни о чем вообще думать не мог. Даже когда она стала без конца требовать от меня подарков – всё новых и новых украшений из золота…

– Думаю, вы и более ценный подарок ей сделали, – сказал Скрябин. – Поведали ей свою семейную легенду – о призраке невесты ямщика.