Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Поразительно, но расстрельщика попытался предупредить один из узников.

– Эй, эй! – неуверенно произнес приговоренный: тот самый начальник отдела кадров с фабрики военных и учебных фильмов. – Смотрите‑ка… – И он поднял худую руку, указывая пальцем в сторону ямы с трупами.

Палач повернул голову, и – коротко, по‑собачьи, вскрикнул.

Прерванная экзекуция была второй подряд, и в яме должны были находиться около двух десятков тел. Только теперь они находились уже не в яме: изуродованные, с затылками, разбитыми пулями, сплошь перепачканные кровью и собственным мозгом, они поднялись на ноги и довольно бодро вышагивали в сторону застывшего на месте наркомвнудельца. И впереди всех двигался – почти бежал – бывший профессор МГУ.

Выхватив пистолет, палачи начали палить по негодяям, посмевшим восстать из мертвых, и многие выпущенные им пули достигли цели. Каждое попадание отмечалось радостным возгласом стрелка, которому в школе ОГПУ‑НКВД не объяснили, что невозможно убить того, кто и так уже умер. Комиссар госбезопасности Семенов мог бы просветить его на сей счет, но Семенова здесь не было, и палачу предстояло самому разбираться с ходячими покойниками; на время отброшенные попавшими в них пулями, те перегруппировались и снова пошли в наступление.

Приговоренные, которых не успели расстрелять, взирали на происходящее с таким выражением, что становилось ясно: все они решили, что в действительности уже умерли, и вот теперь их преследуют чудовищные посмертные галлюцинации. Правда, галлюцинации эти не были безмолвными. Узники, расстрелянные только что и восставшие теперь из мертвых, не утратили способности говорить, и выкрикивали в адрес палача все те проклятия, которые прежде они не решались произнести. И громче всех кричал профессор‑историк, возмущавшийся вероломством сотрудников НКВД.

Палач расстрелял всю обойму и выхватил из кармана запасную, но пальцы так плохо слушались его, что с перезарядкой у него ничего не выходило. Профессор МГУ подскочил к «шаферу» и с очевидным удовольствием нанес ему удар кулаком в лицо, от которого тот выронил пистолет и повалился на пол. Оружием тотчас завладел другой кадавр, который поднял также и обойму, вогнал ее в рукоять «ТТ», передернул затвор и собрался выстрелить в живот наркомвнудельцу.

Но не успел: его оттеснили другие. Два узника, расстрелянные последними (один из них – тот, кому пьяный палач разворотил выстрелом челюсть), схватили сотрудника НКВД за голову. Профессор МГУ вцепился в его правую руку, а все прочие кадавры ухватились по двое, по трое – за левую руку палача, за его ноги, за туловище. И все одновременно стали тянуть в разные стороны.

Конечно, силы профессора и двух «утренних» приговоренных оказались несопоставимы с напором полутора десятков «вечерних» мертвецов. Они, будто соревнуясь в перетягивании каната, переиграли утреннюю команду вчистую: тело палача было выдернуто ими у соперников и оказалось полностью в их распоряжении. За одним исключением: у остервенившегося историка осталась правая рука чекиста, вырванная в плечевом суставе и повисшая на одном сухожилии. Кровь хлестала из тела палача, но земляной пол тира быстро впитывал ее.

Оставшиеся в живых узники удивлялись даже не тому, что происходило (если это была галлюцинация, в ней ведь могло случиться всё, что угодно, разве не так?), а молчанию чекиста, только промычавшему что‑то при отделении его руки от туловища. Откуда им было знать, что двое их мертвых товарищей, державших палача за голову, вырвали ему язык, прежде чем у них отобрали их добычу?

Тем временем профессор дернул еще раз, плечевые связки чекиста лопнули, и бывший преподаватель Николая Скрябина, бывший доктор наук, принялся с размаху лупить палача его же собственной рукой, как дубиной, и восклицая при каждом ударе:

– Думай, в кого стреляешь!.. Думай! Думай…

Однако подумать сотруднику НКВД так и не довелось. Мертвецы растащили в клочья: сперва – его новенькую форму, а затем – и всё его тело, крупное, дебелое, покрытое коричневатыми веснушками, с профилем товарища Сталина, наколотым на груди слева.

8

Призрак кинооператора сдержал обещание: привел Скрябина и Анну туда, куда следовало. Николай отыскал нужные элементы дверного механизма, замаскированные под кирпичи, отпер секретную дверь, и беглецы успели скрыться за нею раньше, чем палач в тире был растерзан кадаврами. И, уж конечно, до того, как вызванная подмога прибыла в подвал НКВД.

Скрябин захлопнул дверь, невидимый замок сработал, и беглецы очутились в полной темноте. Оба они пытались отдышаться, но им это долго не удавалось. Коля был твердо уверен, что с того момента, как он покинул потайной ход, воздух здесь стал более тяжелым и затхлым. С трудом переведя дух, он пошарил руками по полу, отыскал свечу и спички, заранее приготовленные им, и зажег огонь – с некоторой неохотой и промедлением, словно боялся того, что может увидеть. Фитиль свечи загорелся светло‑янтарным пламенем, и в свете его Скрябин и Анна некоторое время молча взирали друг на друга.

– Это еще не всё, – проговорил, наконец, Николай и передернул плечами, будто стряхивая с себя нечто невидимое. – Нам надо поторопиться, если мы хотим выбраться отсюда. Полагаю, вы не слишком удивитесь тому, что я вам сейчас скажу…

И он в двух словах рассказал беглянке о завершающей части своего плана. Аннины брови поползли вверх, а губы недоверчиво дрогнули, однако она ни слова не сказала против. Только поинтересовалась:

– А чем это здесь так пахнет?..

Вместо ответа Николай шагнул со свечой к телу своего расстрелянного двойника – Анна только тогда его и увидела; в желтоватом свете он казался бесформенной грудой тряпья. Скрябин скинул с себя чужой пиджак и обратился к Анне:

– Помогите мне, пожалуйста.

Вдвоем они опустились на колени и стали натягивать пиджак на мертвое тело.

– Неплохо придумано, – кивком головы женщина указала на двойника, и ее волосы – рыжие, словно у Фридриха Барбароссы, – на мгновение коснулись Колиного лица.

Юноша бросил на нее быстрый взгляд и тотчас отвел глаза.

– Уверен, – проговорил он, – вы придумали бы не хуже, если б вам предоставили такую возможность. Ловко вы распорядились кадавром!

– Вряд ли так уж ловко, – Анна одернула рукав пиджака на мертвой руке и поднялась с колен. – Думаю, убить мерзавца Семенова будет непросто.

– Я знаю, – кивнул Коля. – Откровенно говоря, я вообще удивлен, как он допустил, чтобы с ним случилось такое? Конечно, он думал, будто я – ходячий мертвец. На это я и рассчитывал. Но вот почему он выбрал заклятье des Umlaufes, чтобы упокоить меня?.. Ведь есть же другие… – Скрябин на полуслове осекся, сообразив, что слишком уж он разоткровенничался с рыжеволосой дамочкой.

– Да, есть другие заклятья, – усмехнулась Анна, словно прочитав все до единой его мысли, – в той самой книге. И я могу назвать только одну причину, по которой Семенов не воспользовался ими: не все заклятья из этой книги ему известны. По‑видимому, к нему попала лишь неполная копия «Die magischen Körper», а раздобыть ее подлинник ему так и не удалось.

«Что не удалось – это точно», – собрался уже было подтвердить ее догадку Скрябин, но вместо этого произнес другое.

– Скажите, Анна, – вопросил он, – а откуда вы знаете о «Die magischen Körper»?

9

Семенов видел, как стремительно удалялись от него по коридору рыжеволосая беглянка и ее спутник, наблюдал он и то, как впереди них плыло под потолком эктоплазменное облачко. Но всё это он созерцал сквозь красноватый туман, который застилал ему взор; кадавр продолжал затягивать на его шее удавку. Любой другой на месте Григория Ильича отбивался бы от кадавра всеми силами, но чекист стоял теперь неподвижно.

Только тогда, когда со стороны тира донеслись вопли и выстрелы, Григорий Ильич вышел из оцепенения. И немедленно начал действовать. Он даже не схватился за свой пистолет, превосходно помня, что его обойма пуста: все пули были выпущены в злополучного профессора МГУ. И не стал больше подсовывать пальцы под удавку, зная уже, что толку не будет. Вместо этого чекист вдруг напружинился, по лицу его прошло нечто вроде судороги, а затем случилось невероятное.

Некоторые цирковые силачи – таких немного – могут рвать веревку, обвязанную вокруг их головы, одним лишь движением мышц. Так вот, Григорий Ильич их всех посрамил. Он напряг свою шею так, что она сделалась похожей на античную колонну, обвитую плющом, а затем этот плющ (кожаный ремень портупеи) с громким хлопком лопнул. Концы его ударили по лицу кадавра, оставив на мертвой коже довольно отчетливые красноватые полосы.

Как раз тогда и появилось подкрепление. Григорий Ильич услышал топот бесчисленных ног, но пока что – на некотором отдалении. И, стало быть, ему самому предстояло нейтрализовать плоды своего творчества. К его счастью, нечаянно сотворенный им кадавр был медлителен и неповоротлив; в конце концов, человек, которым он являлся всего четверть часа назад, был основательно пьян, да еще и получил огнетушителем по голове. Он с тупым изумлением вертел в руках разорванную портупею, пытаясь, видно, сообразить, как же ему действовать дальше? А Григорий Ильич точно знал, что в коридоре, откуда появились рыжая ведьма и ее спутник, должен находиться противопожарный щит.

Команда поддержки, подоспевшая несколькими минутами позже, увидела только, как комиссар госбезопасности 3‑го ранга пожарным топором рубит на куски извивающееся тело – облаченное, между прочим, в форму НКВД. Но никто даже и не подумал спрашивать у Григория Ильича объяснения этому поразительному факту.

Равно как никто не спросил его, почему он не сразу отправил в тир чекистов из отряда подкрепления, а велел им сначала отойти на некоторое расстояние и ждать. А сам принялся вполголоса что‑то говорить, осуществляя непонятную жестикуляцию левой рукой.

10

Кадавры – расстрелянные узники, на время восставшие из мертвых, – вернулись в свое прежнее состояние гораздо быстрее, чем выходили из него. Вот только что все они стояли над растерзанным телом палача, а в следующее мгновение уже лежали на полу, не проявляя более никаких признаков псевдожизни.

Первым опомнился при виде этого бледный пожилой кадровик.

– Они решат, что это сделали мы. – Он указал худым пальцем на то, что осталось от тела расстрельщика; лицо узника исказила гримаса, и стало видно, что у него не хватает трех передних зубов.

Удивительно: разрозненные части мертвого палача теперь странно подергивались, словно жизнь частично вернулась к ним. Но ясно было, что эти подергивающие части ничего не смогут сообщить об истинных обстоятельствах всего случившегося, и страшная кара падет на уцелевших узников.

– Может, в его пистолете остались патроны? – предположил еще один из участников незавершенной «свадьбы».

И два других прекрасно поняли, что тот имел в виду. Они втроем почти наперегонки кинулись к брошенному «ТТ».

Григорий Ильич со своими многочисленными новыми спутниками уже подходил к тиру, когда снова раздались выстрелы: сначала один, а потом, после небольшой паузы – другой. Что это значило – Семенов не столько понял, сколько почувствовал; на гладком его лице появилась улыбка – если только его растянутые губы можно было поименовать этим словом.

И в своем предчувствии он не обманулся.

Два узника помоложе совершили это первыми, не колеблясь. Едва только один пустил себе пулю в голову, как второй подхватил пистолет, не дав ему упасть, и сделал то же самое.

Пожилой кадровик подумал, что надо было ему попросить кого‑то из этих двоих застрелить сначала его. Но было уже поздно. Взявшись за пистолет, пожилой мужчина поднес его к виску, да только всё никак не мог нажать на курок; «ТТ» ходил ходуном в его руке. Так что, когда статная фигура Григория Ильича возникла в арке серого коридора, бедняга всё еще был жив. Улыбка комиссара госбезопасности – вот что заставило его надавить на курок. Узник весь сжался, собираясь принять пулю, но надежнейший «ТТ» дал осечку.

Семенов шагал к бывшему кадровику, деловито размахивая левой рукой; в правой его руке был перезаряженный пистолет. Пожилой мужчина щербато оскалился, как загнанный псами старый лис, и второй раз судорожно нажал на спуск. Выстрел опалил ему кожу на виске, но он этого уже не почувствовал.

Итоги «свадьбы» были неоднозначны, и Григорий Ильич понимал это. С одной стороны, все приговоры были приведены в исполнение – хоть и не совсем так, как полагалось. И это было неплохо. Однако вместе с узниками отошли в мир иной и три исполнителя из четырех, приданных ему этим утром. И это было не очень хорошо. А главное, огорчала необходимость объясняться по поводу инцидента с Ягодой, который и так давно уже недолюбливал комиссара госбезопасности 3‑го ранга. Впрочем, кто его любил – за исключением, разве что, некоторых не особенно разборчивых женщин?

Но, по крайней мере, одной женщиной, которая не любила Григория Ильича, в это утро стало меньше. Подмога, присланная Семенову, прочесала весь лубянский подвал и в одном из ответвлений «серого коридора» кое‑что обнаружила.

На полу возле стены сидели двое. Один из них был высокий пожилой узник в пиджаке, перепачканном свежей кровью – мертвый, окончательно мертвый. А рядом с ним привалилась к стене молодая рыжеволосая женщина, красивая несмотря ни на что. В груди ее темнело крохотное отверстие от пули, и его происхождение сомнений не вызывало: между двумя мертвецами лежал на полу пистолет «ТТ» – черный, как гаитянская магия вуду.

[1] Во имя пяти королей (нем.).

[2] Чем были они прежде (нем.).

[3] Задержи их! или Останови их! (нем.)

Глава 11. Мистики и анархисты

12 июля 1935 года. Суббота

1

Петр‑Павел жару прибавил. Что примета не врет, Коля Скрябин имел возможность убедиться. Он едва не расплавился на солнцепеке, пока шел с улицы Герцена (где находилась крохотная квартирка, адрес которой дал ему отец) через Охотный Ряд на Лубянку. Конечно, он мог бы добраться туда метрополитеном, но сначала ему нужно было сделать один телефонный звонок. А после того, как Николай его сделал, у него возникло сильнейшее желание прогуляться пешком.

Когда он дошел до здания НКВД, было уже около четырех часов дня.

Стебельков встретил его – не у центрально входа, возле одной из боковых дверей, и провел внутрь. Лицо капитана госбезопасности слегка подергивалось, когда он излагал Скрябину всё, что знал о завершении утреннего происшествия.

– Вот черт! – ругнулся Николай. – Всё насмарку!..

– Я мог бы попробовать помочь, если только вы… – начал было говорить Иван Тимофеевич, но Скрябин взмахом руки оборвал его:

– Вы уже сделали, что могли. Если понадобится ваша помощь – я с вами свяжусь. – И зашагал от Стебелькова прочь.

На подходе к «библиотеке» Скрябин чуть замедлил шаг и стал прислушиваться. Из‑за дверей до Коли доносился его собственный голос:

– А теперь давай переставим вот эту коробку…

– Давай, – соглашался с ним Миша Кедров.

Некоторое время спустя Колин же голос произнес:

– Мне нужны еще карточки для каталога.

– Возьми у меня, – охотно предлагал Миша.

Скрябин распахнул двери и вошел в архив.

Миша при его появлении подскочил так, словно стул, на котором он сидел, сделался вдруг эйнштейновской горячей сковородкой. Колиному другу показалось, что к нему вломился какой‑то немолодой сотрудник «Ярополка», и лишь долгое мгновение спустя он понял: человек в штатском, со взъерошенными черными волосами – не кто иной, как Николай. Тот и впрямь выглядел повзрослевшим лет на двадцать: и взгляд его сделался жестче, и меж бровей резкой чертой легла складка. Он быстро прижал палец к губам, Кедров понимающе кивнул, и тотчас кто‑то произнес Колиным голосом:

– Я не нахожу ящик Б‑8.

– Вот он, у меня, – машинально, как по заученному, произнес Миша.

Губы Скрябина дрогнули в чуть заметной усмешке; он двинулся в угол архива, за стеллажи, и вытащил из‑под груды пустых картонных коробок поразительную игрушку – магнитофон. Приобретенный специально для «Ярополка», он и был тем самым техническим средством, на которое уповал Николай. И не зря: бобины магнитофона исправно вращались, воспроизводя ничего не значащие фразы, которые наговорил Коля.

Нажав на кнопку выключения, Николай вернулся к Мише и присел на краешек стула напротив него. Некоторое время они только смотрели друг на друга, не решаясь заговорить. У них не было ни малейшей уверенности в том, что архив «Ярополка» не напичкали жучками. Наконец Коля, взяв со стеллажа чистый листок бумаги, написал на нем несколько строк и показал другу; тот кивнул головой: «Хорошо».

В шесть часов вечера Миша и Николай беспрепятственно покинули Комиссариат внутренних дел. Коле отметили его пропуск, на котором значилось, что он вошел в здание в 8.45 утра (Стебельков расстарался), и студенты МГУ из прохлады лубянского вестибюля вышли на раскаленный асфальт самой страшной в Москве площади. Памятник Дзержинскому работы скульптора Вучетича еще не был установлен в ее центре; пространство площади крест‑накрест пересекали трамвайные рельсы. Некоторое время Кедров и Скрябин шли молча, словно опасаясь, что за ними невидимками следуют сотрудники товарища Ягоды. И лишь в Театральном проезде Мишу прорвало:

– Ну, спасибо тебе за твое порученьице! – воскликнул он. – Я чуть не умер сегодня!

– Я тоже, – признался Коля, – я – тоже…

И, опуская самые скверные подробности, он поведал своему другу о том, что приключилось в расстрельном подвале. И о том, как всё закончилось.

2

Семенов с самого начала почуял в ней опасность, но вовсе не для возглавляемого им проекта «Ярополк»: тайного лубянского Ордена, любимого детища Сталина. По совести говоря, плевать было Григорию Ильичу на «Ярополк» и, уж конечно, трижды плевать ему было на интересы товарища Сталина. Проект, по крайней мере, был Семенову полезен, давал ему широчайшие возможности делать то единственное, в чем он находил удовольствие: наблюдать, как терзаются и умирают люди. Странное дело, но это позволяло ему снова ощутить внутри себя нечто вроде души, в действительности давным‑давно им утраченной. А Сталин только мешал комиссару госбезопасности, был фактором неопределенности, который вечно приходилось принимать в расчет.

Анна же Мельникова, по мнению Семенова, была опасна для него лично. Он почувствовал это еще тогда, в вестибюле Наркомата внутренних дел, когда она заикнулась о его изображении на кинопленке. Григорий Ильич никогда специально не фотографировался, не имел такой привычки (случайные газетные снимки, где лицо его выходило смазанным, в расчет не шли). А уж в объектив кинокамеры он и вовсе никогда не попадал – до злополучного Беломорканала. Потому‑то слова Анны и явились для Семенова сущим откровением.

Справедливости ради надо отметить: Григорий Ильич не сразу решил столь быстро и круто разобраться с Анной. Поначалу ему подумалось: а не сделать ли ему красавицу ненадолго своею любовницей, прежде чем ее уничтожать? Но, увидев в ней явную и нескрываемую неприязнь к себе, понял, что не стоит откладывать дело в долгий ящик.

Сон Анны – о карлике‑почтальоне – был верным от начала до конца. От своих нанимателей Семенов и впрямь получил распоряжение покончить с «Горьким»; на то были особые причины. Так что Григорию Ильичу требовалась кандидатура: на кого возложить ответственность за уничтожение летучего агитатора. И он выбрал Анну, решив разом избавиться от двух проблем: и от пронырливой бабы, чуть было не раскрывшей его тайну, и от опасности разоблачения его, Григория Ильича, как тайного организатора страшной авиакатастрофы. Именно Семенов написал, ловко подделав почерк Благина, то самое письмо, которое очутилось затем в Анниной сумочке. И красавица ничуть не ошиблась, предположив, что автор этого эпистолярного шедевра – иностранец.

Но теперь, когда обнаженное тело прекрасной молодой женщины лежало перед ним на каталке в морге, чекист не испытывал торжества, а терзался крайне неприятными мыслями. Как могло случиться, что он не предвидел ни появления того существа из ямы для трупов, ни побочного эффекта от произнесенного им заклятья, ни, наконец, наличия у Анны знаний об эзотерических обрядах, каковые – знания – едва не послужили к его, Григория Ильича, уничтожению?

– Прикажете кремировать тела, товарищ Семенов? – обратился к нему Стебельков – очень кстати оказавшийся в здании Наркомата, когда случилась неприятность с расстрелом, и взявший на себе почти все последовавшие за этим хлопоты.

Тел и вправду было несколько: чуть поодаль на каталках лежало то, что осталось от трех палачей НКВД (останки одного из них продолжали подергиваться), а также длинное худое тело исхлестанного ремнями узника – Колиного двойника.

Происходило всё это за несколько часов до того, как Скрябин вошел в «библиотеку».

Григорий Ильич, поглощенный своими мыслями, Стебелькову не ответил. Никогда еще прежде не случалось комиссару госбезопасности настолько попадать впросак. А между тем разгадка была проста.

Да, Семенов не знал, что Николай Скрябин теряет в его присутствии значительную часть своих особых способностей, но не ведал чекист и того, что он сам в присутствии Скрябина также утрачивает почти все таланты, какими владеет. А таланты эти были немалыми. Неудивительно, что Григорию Ильичу так легко удалось одарить Анну бессмысленным и мучительным даром пророчества.

Выглядевший практически обыкновенным человеком и живший почти как все остальные люди, Семенов обладал не только способностью прочитывать чужие мысли (по крайней мере те из них, которые лежали на поверхности – вроде помыслов Анны о том, что хорошо было бы отправиться на Центральный аэродром снимать авиационный праздник). Нет, главный талант Григория Ильича состоял в другом: он мог видеть прошлое, настоящее и будущее как одно целое. Ибо греческое слово δαιμων (которое правильнее было бы произносить даймон, а не демон, как привычно нашему уху) как раз и означает «сведущий дух».

И теперь, когда Скрябин находился далеко, ничто не мешало дару Григория Ильича проявиться во всей полноте.

3

Окончание подвальной истории было, пожалуй, самой безумной и авантюрной частью Колиного плана. Анна, конечно, понимала это, но беспрекословно согласилась участвовать. Если б ей было известно, что до неё Скрябин только один раз попробовал осуществить такую штуку – да и то на своем коте Вальмоне, она, может, и заколебалась бы. Но выбора у неё всё равно не было.

– Ложитесь на пол, – велел Скрябин и, как только она исполнила это, принялся расставлять вокруг неё ритуальные свечи и рисовать мелом на полу какие‑то знаки, сверяясь при этом с не очень большой по формату книгой, принесенной им в заплечном мешке среди прочих вещей. Выражение Колиного лица было напряженным и упрямым.

Красавица с любопытством – без малейшего страха – следила за его действиями. Только теперь, когда он сбросил с себя чужой пиджак, когда стёр грим, уродовавший его лицо и превращавший в седые космы его черные волосы, Анна поняла, что спаситель её был юношей, почти мальчиком, и что он исключительно хорош собой.

Коля тем временем завершил свои приготовления.

– Прикройте глаза и лежите спокойно, не двигайтесь, – сказал он, а затем принялся вслух читать текст из своей книги.

Это было издание на французском языке, и раздел, который Николай открыл, назывался Simulacres[1].

Поначалу вроде бы ничего и не происходило. Анна лежала себе среди горящих свечей, как покойница на отпевании, и даже воздух вокруг неё не колыхался. Перемены начались минуты через две: тело Анны вдруг стало само собой приподниматься над пыльным полом, и со всех сторон красавицу обволокли пылевые завихрения. Зависла она невысоко – в каких‑нибудь тридцати‑сорока сантиметрах над серыми каменными плитами. И – не открыла при этом глаз, не произнесла ни слова, не шевельнула даже пальцем.

Николай продолжал читать, но одновременно наблюдал за тем, как прямо под Анниным телом, слепляясь из неизвестного науке вещества, на полу образовывается точное подобие рыжеволосой красавицы.

4

Удивив и патологоанатома, и Стебелькова, Григорий Ильич вдруг резко повернулся и почти на прямых ногах пошагал – не к каталкам с другими трупами – к груде одежды, снятой с покойников и сваленной теперь в углу. Склонившись над ней, чекист стал разгребать кошмарное тряпье – отбрасывая назад то, что не удовлетворяло его требованиям; более всего он походил в тот момент на трущобного пса, роющегося в помойке.

Наконец (издав нечто вроде рычания, отчего сходство с псом еще более усилилось) Семенов выхватил из груды одежды окровавленную гимнастерку цвета хаки. Именно она была на кадавре, которого Григорий Ильич пожарным топором изрубил на куски.

– Товарищ Семенов, что… – сунулся было к шефу Стебельков, но тот глянул на него с такой яростью, что у Ивана Тимофеевича язык мгновенно прилип к гортани.

Семенов же принялся исследовать каждую пядь окровавленной тряпки и добрался, наконец, до подмышек гимнастерки. Там, вперемешку со следами пота и крови, имелись серые пятна явно неорганического происхождения. Григорий Ильич начал тереть их – усердно, как старательная прачка; Стебельков и служитель морга взирали на это, разинув рты.

Лишь тогда, когда руки Семенова сделались серыми от театрального грима, позаимствованного Колей в студенческом театре МГУ, чекист распрямил спину и произнес – пролаял:

– Делайте вскрытие трупа. – Он кивком головы указал на рыжеволосую покойницу. – Немедленно. Прямо при мне.

Вероятно, это был первый случай в карьере судебно‑медицинского эксперта, когда он приступал к своей работе с явным сожалением. Рука не поднималась кромсать скальпелем это тело: с сияющей белой кожей, с изгибами столь соблазнительными, что и при таких обстоятельствах ими трудно было не восхищаться. Но – Семенов стоял тут же, за плечом у патологоанатома, и тому некогда было предаваться сантиментам.

Привычною рукой врач сделал Т‑образный надрез на теле, вскрыл грудную клетку женщины – легко, как открывают саквояж, – и ахнул. Картина, открывшаяся взору судмедэксперта, была такова, что бедняга выронил реберные ножницы и, сорвав с лица очки, судорожно принялся их протирать.

Семенов, стоявший рядом с патологоанатомом, вмиг всё понял и грязно выругался, добавив к матерным словам какое‑то непонятное, нерусское слово – явно кого‑то обвиняя. Судмедэксперт даже не попытался вникнуть, кого чекист считает повинным в невиданном зрелище, которое им предстало. И кого тут вообще можно было винить? Удивительнейший феномен, да и только!..

Все внутренние органы рыжеволосой женщины: сердце, легкие, печень и всё остальное – были крохотными, будто у новорожденного младенца. В желудке не было даже намека на остатки хоть какой‑то пищи, а кишечник трупа напоминал несколько перекрученных жгутиков – что‑то вроде эмбриональных пуповин.

Семенов молча ринулся к выходу. Только оказавшись за двойными дверями морга, он дал волю своему гневу и во второй раз прошипел то слово, которое давеча не разобрал судмедэксперт:

– Симулякр… Она сотворила свой симулякр! И помогал ей живой, загримированный под труп.

Он должен был ожидать чего‑то подобного уже после того, как эта ведьма напустила на него кадавра. Семенов сам на себя удивлялся: как ему не пришло в голову еще там, в подвале, вспороть трупу женщины живот?

Впрочем, комиссар госбезопасности и теперь продолжал кое в чем ошибаться: в том, что сказал – она сотворила. Относительно же симулякра – бездушной копии живого существа, созданной при помощи эзотерических приемов особого свойства, – он всё угадал верно. Григорию Ильичу – в давние‑давние годы, когда он носил еще другое имя (Гарет Ллевелин Симмонс), и самому случалось баловаться такими вещами. Один человек научил его этому: великий врач и эзотерик.

5

– Теперь можете двигаться, – разрешил Николай.

Анна уже не висела в воздухе: возлежала на холодной безжизненной копии своего собственного тела. Скатившись с самой себя, она оглядела симулякр с некоторой завистью: изумительная кожа, изумительные волосы – так должна была выглядеть она сама, если б не провела последние два месяца в главной тюрьме НКВД.

Коля тоже посмотрел на свое творение – и неожиданно для себя смутился так, как никогда раньше за всю свою жизнь.

– Вам придется переодеться… переодеть simulacre в свою одежду, – слегка сдавленным голосом произнес он. – А потом вы наденете на себя вот это. – Он указал на платье и туфли своей сбежавшей подружки.

– А… всё остальное? – поинтересовалась Анна. – Я имею в виду – белье?

– Белья, к сожалению, нет, – признался Скрябин. – Зато я прихватил кое‑что другое.

И он выложил перед Анной (стараясь не глядеть на ее обнаженную копию) полный комплект косметики и белокурый кудрявый парик.

Двумя часами позже, когда в подвале уже улеглась тревога (оба нарушителя спокойствия были мертвы – мертвее не бывает), в столовой НКВД, где перекусывали многочисленные люди в форме, появилась странная парочка. Непонятно было, откуда вообще взялись эти двое.

Мужчина был очень молод, но носил форму сержанта госбезопасности – стало быть, уже успел окончить школу или курсы ГУГБ НКВД или пройти соответствующий стаж работы. Что же касается женщины, которую он держал под руку… Многие, многие из тех, мимо кого она проходила, переставали есть и долго, выворачивая шею, глядели ей вслед.

Ярко накрашенная красотка с колышущейся грудью, явно не стянутой лифчиком, шла, высоко держа белокурую голову. Платье было ей коротковато, и стройные ее ноги были видны всем почти до середины бедра. Глаза ее – цвета кобальтового стекла – как будто излучали свет. Одно только портило дамочку: чересчур темный загар, делавший ее лицо, шею, руки и ноги коричневыми, как едва разбавленный молоком кофе – словно особа эта несколько месяцев кряду провела под палящим солнцем.

В переполненном зале гремела посуда, громко переговаривались между собой люди в форменных гимнастерках цвета хаки, за окнами грохотали трамваи, и потому Скрябин, не боясь быть услышанным, обратился к своей спутнице довольно громким шепотом:

– Ты переборщила с косметикой. – (Так сложилось, что за минувшие два часа они перешли на ты.) – Смотри, как все на тебя глазеют.

– Зато уж точно никто не сможет меня опознать, – заметила Анна.

И оказалась права.

В середине дня, когда она и Скрябин давным‑давно уже покинули столовую ведомственного клуба НКВД, расположенного в доме № 11 на площади Дзержинского, здесь объявились‑таки представители Григория Ильича Семенова. И долго расспрашивали персонал столовой, не проходила ли здесь бледная рыжеволосая баба в сопровождении рослого мужика? Все честно ответили: нет, не проходила. Тем более что та баба, о которой их спрашивали, явно не могла находиться в компании молодого сержанта госбезопасности, глядевшего на нее ревнивым взором.