Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Приказчик Лукьян Андреевич был отнюдь не дурак – мгновенно смекнул, что хозяйского племянника лишило дара речи некое диковинное зрелище, созерцаемое им. Лукьян тотчас же высунулся из-под опущенного тента коляски – развернулся всем корпусом в ту сторону, куда Валерьян глядел. И с уст приказчика сорвался радостный возглас:

– Иван Митрофанович! Слава Тебе, Господи!..

Выскочив из коляски, приказчик устремился навстречу подъезжающему Ивану, который вскинул одну руку, приветствуя его, и чуть придержал лошадь. Странный это был жест – не-Иванов. И, когда б ни слова приказчика, Валерьян, пожалуй что, решил бы, что обознался – принял за своего кузена какого-то неизвестного господина, старше летами и совершенно иного воспитания. И ощущение этого – что он всё-таки ошибся в опознании – усилилось у Валерьяна многократно, когда сидевший на козлах брички человек произнёс:

– Возвращайтесь к дому, Лукьян Андреевич. На улице сейчас может быть не вполне безопасно. У меня много новостей, и я вам их все расскажу, как только приведу себя в порядок. Да, и распорядитесь, пожалуйста, чтобы лошадь выпрягли из брички и задали ей корму на конюшне. Лошадь эта чужая, и за ней надобно надлежащим образом приглядеть.

Новый Иван Алтынов соскочил с брички и передал вожжи одному из работников своего отца, тут же подскочивших к нему. Валерьян решил: после этого его двоюродный брат сразу же захочет пройти в дом, и даже чуть посторонился на крыльце, чтобы дать тому дорогу. Однако Иван взойти на крыльцо не поспешил. Вместо этого он поднял взгляд и, будто рыболовным крючком, зацепил им Валерьяна. Формально кузен смотрел на него снизу вверх – стоял перед высоким крыльцом, на котором переступал с ноги на ногу Валерьян. Однако это обстоятельство не помешало Ивану Алтынову поглядеть на своего двоюродного брата так, словно тот был ничтожным насекомым, которого энтомолог пришпилил булавкой к листу картона.

Наверняка и сам Иван при этом видел, каким взглядом смотрит на него кузен. Потому как на Ивановых губах возникла на миг усмешка, которая выражала не только сарказм, но ещё и – удивительное дело! – брезгливую жалость. Впрочем, не исключено, что такое двойное значение саркастической усмешки Валерьяну просто примерещилось, поскольку его двоюродный брат почти сразу улыбаться перестал. Не сводя глаз с Валерьяна, он в несколько размашистых шагов поднялся на крыльцо. А потом, по-прежнему удерживая двоюродного брата своим взглядом-крючком, выговорил – едва слышно, так что его слов не смогли бы разобрать ни купеческие работники, ни отдававший им распоряжения Лукьян Андреевич:

– Сейчас я пойду умоюсь и сменю одежду, а ты, братец, шагом марш к себе! И приготовь свой гримуар, где бы ты там его ни прятал. Через десять минут я буду у тебя – и ты мне его предъявишь. Да, и не трудись убеждать меня, будто не понимаешь, о чём речь. Я бы сдал тебя исправнику прямо сейчас, но благодаря твоему гримуару ты мне пока нужен здесь.

И тут уж Валерьян не сдержался – прошипел прямо в ухо своему обнаглевшему двоюродному братцу:

– Гляди, как бы тобой самим полиция не заинтересовалась! Где сейчас твой отец? Что ты с ним сделал?

1

Иван Алтынов непроизвольно отпрянул назад, когда Валерьян упомянул о его отце. И с неприятным чувством прочёл выражение злобного удовлетворения на лице своего кузена. Но тот, конечно, и предположить не мог, что повергло Ивана в смятение. То был отнюдь не страх, что его, сына купца первой гильдии, заподозрят в том, будто он чем-то навредил своему отцу. Ивана ошеломило, что он ухитрился почти позабыть о предстоящих поисках отца. Равно как почти позабыл и о том обещании, которое истребовал с него дед. И о данном самому себе обете раздать всех своих голубей. Да и мудрено было бы всё это беспрерывно держать в памяти, когда столько времени прошло!

Впрочем, Иван ясно осознавал, что время-то это прошло только для него одного. Для всех остальных и суток не минуло с того момента, как Митрофан Кузьмич Алтынов покинул свой дом. Да и потом – Иван почти забыл. Внутри себя, в глубине сознания, он не расставался с этими воспоминаниями ни на минуту. И не только в его сознании мысли об отце продолжали существовать. Каждая клеточка его тела, казалось, прятала в себе частички того давнего ужаса, который он испытал в разорённом фамильном склепе. И уж точно не его кузену – преступнику и чернокнижнику – было смотреть на него сейчас с таким злорадством.

– Очень скоро я выясню, что ты сделал с моим отцом, – бросил Иван. – Начну выяснять уже через десять минут. Для того мне твой гримуар и потребен.

И, отстранив Валерьяна с дороги, он переступил порог отчего дома.

Внутри, как он и помнил, сладко пахло пряниками, а ещё отчётливо ощущались ароматы кофе, чая, шоколада и сдобного дрожжевого теста. Иван сделал глубокий вдох, задержал дыхание, и секунды две или три ему казалось даже, что он этот дом никогда не покидал. По крайней мере, не покидал надолго. А потом он услышал голос Валерьяна у себя за спиной:

– Через десять минут вряд ли у тебя получится. Наша Мавра Игнатьевна куда-то запропала. Так что она, нянюшка твоя, не принесёт тебе ни свежую одежду, ни кувшин для умывания, как ты, братец, привык.

Иван, который уже сделал шаг к лестнице, ведшей на второй этаж дома, застыл на месте. Наверное, с четверть минуты он колебался: говорить ли? Но затем всё-таки повернулся к своему кузену.

– О Мавре Игнатьевне мне известно более, чем тебе, – сказал он. – В этот дом она уже не вернётся.

– Что, экономка сбежала? – Валерьян глумливо вздёрнул брови.

Однако Ивана это ничуть не обмануло. Он отлично понял, что сказанные им слова вогнали кузена в сильнейшее беспокойство. И от всей фигуры Валерьяна словно бы начало исходить не видимое глазу, не физическое, но при этом совершенно реальное трепетанье.

Но ответить на вопрос двоюродного брата Иван Алтынов не успел.

– Дружочек! – воскликнула его тётка Софья Кузьминична, невесть откуда возникшая на верхней ступеньке лестницы; он и теперь удивлялся этой её манере без конца выражать дружеские чувства в равной мере и ему самому и Валерьяну. – Ты вернулся! Я твой голос услышала, но даже испугалась поверить, что это и вправду ты! А что ты там говорил о Мавруше? И где сейчас Митрофан?

Иван подавил вздох: объясняться с тёткой он не имел ни времени, ни желания.

– Где сейчас мой отец, я не знаю, – честно сказал он. – А вот Мавра Игнатьевна совершенно точно – на Духовском погосте. Она погибла, спасая меня и Зину Тихомирову. Если я вернулся домой, то исключительно благодаря ей.

Он услышал, как у него за спиной Валерьян издал то ли вздох облегчения, то ли стон. Но Иван даже не повернул головы к своему кузену – слишком уж поразило его выражение лица тётки Софьи Кузьминичны. На миг – когда она только услышала слова племянника – лицо её озарилось ярким, как магниевая вспышка, торжеством. И лишь потом тётка Ивана изобразила приличествующую печаль.

– Что же у вас там приключилось, дружочек? – вопросила она, а затем, не дожидаясь ответа племянника, прибавила: – И как жалко, что Мавруша не дождалась приезда своей дорогой Танюши! Ведь твоя матушка телеграфировала сегодня, чтобы не позднее завтрашнего полудня мы ждали её в Живогорске. – А затем, будто спохватившись, она прибавила: – Но я надеюсь, дружочек, для тебя не сюрприз, что она жива? Ты ведь об этом знал? Я тебя таким известием не огорошила?

– Уже не завтрашнего полудня – сегодняшнего, – поправил её Иван. – А насчёт матушки вы меня нимало не огорошили, тётенька. Я сам и вызвал её в Живогорск. – И он быстро, перешагивая через две ступеньки, стал подниматься по лестнице.

2

Валерьян Эзопов ощущал себя так, словно он очутился в какой-то кошмарной фантасмагории. Не то чтобы это ощущение было новым для него – он чувствовал себя так ещё со вчерашнего вечера. Из него словно бы высасывал все силы демон-суккуб – похотливая сущность в женском обличье, которая поминутно покрывала всё его тело ледяными поцелуями. Причём ясно было, что одними лобзаньями она не довольствуется. Однако появление нового Ивана потрясло его сильнее, чем все новости, какие он услышал накануне. И даже сильнее, чем известие о гибели Мавры Игнатьевны – по сути дела, от его, Валерьяна, руки. Уж это-то он должен был признать. Но вот чего он признавать не желал, так это особой связи, всегда существовавшей между ним и этой женщиной, которая, однако, отдала жизнь, спасая своего воспитанника Иванушку. И ведь не могла же она не понимать, что этот самый Иванушка является теперь его, Валерьяна, первейшим врагом!

Так что Валерьян очень быстро прогнал от себя и сожаление, и раскаяние. Да и некогда ему теперь было сожалеть и раскаиваться. Его кузен, так некстати спасённый дурой-экономкой, откуда-то узнал про красный гримуар. Хотя Валерьян ни одной живой душе об этой книге не рассказывал. А книготорговец, продавший ему книгу в красной обложке, никаким образом не мог сообщить о ней Ивану Алтынову. И что же тогда выходило? Его братец-дурачок сам обо всём догадался?

Впрочем, а такой ли уж он был дурачок? Демон-суккуб снова навалился на Валерьяна, заключил его в свои объятия, выпачкал его липким страхом с головы до пят. И, взбегая вслед за Иваном по лестнице, Валерьян почти оттолкнул с дороги Софью Кузьминичну, которая странным взором глядела вслед Ивану, быстро прошагавшему в свою комнату. Но грубости Валерьяна женщина словно и не заметила – прошептала рассеянно:

– Вот ведь чудеса… Это как будто и не он вовсе… Или он всегда был таким, да мы этого не могли разглядеть?..

На Валерьяна она и не посмотрела. Чему тот, пожалуй, был даже рад. Почти бегом он устремился к себе – дядя разместил его в гостевой спальне, в противоположном конце коридора от комнаты Ивана. И дверь своей спальни Валерьян всегда запирал на замок, хоть в доме Алтыновых такое и не было принято. Ещё на ходу он нашарил в кармане ключ, выхватил его, а потом в одну секунду отпёр дверь, проскользнул внутрь и тут же дверь захлопнул, привалившись к ней спиной.

Что ему делать дальше, Валерьян не знал.

Он окинул взглядом комнату, которую он так и не признал своей. Высокий – не меньше полутора саженей – потолок. Два окна, выходившие в Пряничный переулок. Массивный шифоньер красного дерева. Широкая кровать с резными столбиками по углам – разве что балдахина над ней не хватало. Круглый прикроватный столик, тоже краснодеревный. Горничная оставила на нём зажжённую масляную лампу под абажуром из цветного стекла. Четыре мягких стула с гнутыми ножками, изготовленных на петербургской мебельной фабрике мастера Гамбса. Умывальный столик – с фарфоровой раковиной и фарфоровым же кувшином, который горничная каждый вечер наполняла горячей водой. Дядя явно не поскупился на обстановку для своего дома.

Вот только для его племянника этот комфорт не значил ровным счётом ничего. Это был чужой комфорт, ему не принадлежавший. А ничто чужое не может иметь ценности. Только одна вещь в этой комнате составляла подлинную собственность Валерьяна. И лишь эту вещь он ценил по-настоящему. Поэтому-то и озаботился спрятать её так, чтобы она даже ненароком не попалась на глаза ни чрезмерно любопытной горничной, ни Мавре Игнатьевне, которая всегда неумеренно пеклась о его, Валерьяна, благополучии. Пусть ни горничная, ни экономка ничего не поняли бы в латинском трактате по чёрной магии.

Отдавать гримуар двоюродному брату Валерьян, уж конечно, не собирался. И первым его желанием было снова замкнуть на ключ дверь своей спальни. Хоть ненадолго поставить преграду между собой и тем чудовищным, изматывающим страхом, который мог в любой момент его задушить – не в фигуральном смысле, а в самом буквальном. Но, во-первых, его двоюродный братец вполне сумел бы раздобыть запасной ключ от этой комнаты – как-никак это был его дом. А во-вторых, он легко мог бы войти и без ключа – просто вышибив дверь своим плечищем. Конечно, дверь можно было бы чем-нибудь подпереть, однако Валерьян даже не успел додумать эту мысль: в дверную панель, находившуюся у него за спиной, кто-то трижды стукнул – негромко, но с явными признаками нетерпения.

«Да ведь не прошло ещё десяти минут!» – мелькнуло у Валерьяна в голове.

И тут он услышал женский голос:

– Валерьян, друг мой, я могу войти?

Парализующий страх сдавил всё существо Валерьяна, и в голове у него помутилось. Он понял: вожделеющая его демоница-суккуб, которую он себе навоображал, теперь материализовалась и рвётся в его спальню. Но тут, не дожидаясь его ответа, на дверь надавили из коридора, так что Валерьяну, хочешь не хочешь, пришлось податься назад и впустить незваную визитёрку. И он почти уже готов был произнести латинское заклятие, которое вычитал в одной книге семнадцатого века – для возвращения демона в его (её) инфернальное обиталище. Даже набрал в грудь воздуху, чтобы начать произносить эти магические формулы. Но в спальню его проник отнюдь не суккуб.

– Что вам угодно, маменька? – сухо спросил Валерьян, когда женщина вошла и прикрыла за собой дверь.

– Ты о чём-то говорил на крыльце с Иваном. – Она опустилась на один из мягких гамбсовских стульев. – И я хотела бы знать о чём.

– Я спросил его, известно ли ему, где сейчас находится дядя Митрофан Кузьмич. Но вразумительного ответа не получил.

– И это всё?

– По-вашему, этого недостаточно? Вас-то разве не беспокоит вопрос, куда подевался ваш брат?

– Меня много что беспокоит.

И Валерьян подумал: она сказала чистую правду. Её ухоженное лицо как-то внезапно постарело, будто опало. Резкие носогубные складки придали ему выражение даже не озабоченности – скорби. А карминная помада на губах смотрелась так неуместно, что создавалось впечатление: женщина в кровь искусала себе губы. Или только что припадала ими к чьей-то кровоточащей ране. Так что мысли о демонице-суккубе снова нахлынули на Валерьяна. Окатили его ледяной волной – такой обжигающей, что она казалась нестерпимо жаркой, а не холодной.

– Ну, так и расспросите вашего племянника сами. Он вот-вот появится здесь.

– Что он появится, я поняла, – кивнула Софья Кузьминична Эзопова. – Я слышала окончание вашей беседы. Только не уразумела, о каком гримуаре Иван вёл речь? Об одном из тех, что остались от его деда? Или о какой-то книге твоего отца, которого все так упорно считают покойным? Но ты-то хотя бы на сей счёт не заблуждаешься, друг мой?

– Думаю, он не заблуждается, – раздался голос от двери.

Валерьян и Софья Кузьминична обернулись одновременно. Иван Алтынов – умытый, в чистой пиджачной паре, белоснежной сорочке и новых чёрных ботинках – закрыл дверь так же беззвучно, как до этого её открыл. А потом протянул руку к Валерьяну – вверх ладонью, на которой белела свежая бинтовая повязка:

– Ключ! Дела нашей семьи лучше обсуждать без свидетелей. Так что дверь уж точно следует запереть.

3

Софья Эзопова появлению такого Ивана не удивилась. Она уже уразумела: за минувший день с её племянником произошло нечто такое, что навсегда его преобразило. Но чему она и вправду удивилась, так это тому, что Валерьян без звука отдал ему требуемый ключ. Так что Иван тут же запер дверной замок на два оборота, после чего опустил ключ в карман своего пиджака. И тоже уселся на стул – на некотором отдалении от Софьи Кузьминичны. А потом указал своему двоюродному брату на один из двух стульев, оставшихся свободными.

– Присядь и ты, кузен, – сказал он. – Время у нас пока что имеется – до рассвета ещё почти четыре часа. Я сверился с календарём. А побеседовать нам есть о чём.

– Что же, можно и присесть. – Валерьян недобро усмехнулся, опускаясь на стул. – Хотя сидеть ли, стоять – разница невелика. Пифагоровы штаны на все стороны равны, правда, братец?

Странное дело: при этих словах на лице Ивана возникло выражение полного непонимания. Он нахмурил лоб, будто силясь припомнить что-то, потом коротко улыбнулся:

– Ах, ну да: мой учитель геометрии когда-то пытался мне это втолковать. Но не о том сейчас речь. Так где же тот гримуар, который помог тебе поднять из могил покойников с Духовского погоста?

Софья Кузьминична не сдержалась – издала потрясённый вздох. Однако ни Иван, ни Валерьян явно не обратили на это никакого внимания.

– Я не понимаю, о чём ты ведёшь речь, – ответил Валерьян спокойно, но как-то слишком уж быстро. – Но готов над твоим вопросом подумать. Вот только и у меня к тебе будет вопросец: что всё-таки произошло с моим дядей Митрофаном Кузьмичом? Или ты по-прежнему станешь утверждать, что ничего не знаешь, братец?

В голубых глазах Ивана словно бы огонь полыхнул – Софья Кузьминична даже отпрянула при виде этого: резко откинулась на спинку стула. А затем губы её племянника искривились в усмешке, которая, впрочем, глаз его совершенно не затронула: в них плескалась ярость.

– Полагаю, – произнёс Иван, – пора нам разобраться, кто и с кем в каких родственных связях состоит. Правда, тётенька? – Он повернулся к Софье Эзоповой, и та отметила: в глазах племянника ярость на миг сменилась сочувствием, пожалуй что даже жалостью.

И Софья Кузьминична поняла: всем увёрткам – конец. Да ей и самой бесконечные увёртки надоели – за столько-то лет!

– Да, правда, – кивнула она, обращаясь при этом не к Ивану, а к Валерьяну. – Хотя, надо думать, Мавра Игнатьевна уже успела тебя, друг мой, на сей счёт просветить.

Валерьян и бровью не повёл.

– Вы правы, маменька. – На последнем слове он сделал насмешливый акцент. – Мавра Игнатьевна поведала мне о том, как много лет назад она произвела на свет ребёнка – мальчика. И как вы, остававшаяся в браке бездетной, решили этого рёбенка признать своим, раз уж отцом его был ваш супруг, Пётр Филиппович Эзопов. Хотя присутствующий здесь господин Алтынов всё же приходится мне братом. Только не двоюродным, а сводным – в свете последовавших затем событий.

И на сей раз уже сама Софья Кузьминична проявила полную индифферентность – только плечами пожала. Но тут в разговор снова вступил Иван:

– Де-факто, возможно, ты и прав, – сказал он, и у Софьи Эзоповой вновь зародились сомнения: да тот ли это Иванушка, который даже гимназию окончить не сумел? – А де-юре – нет. Какие бы отношения ни связывали сейчас мою матушку и Петра Филипповича Эзопова, с юридической точки зрения они не муж и жена. Да и будь они обвенчаны – это ничего не меняло бы.

– Ну да, – Валерьян саркастически искривил губы, – братом ты меня всё равно бы не признал.

– Не признал бы, верно. Но не из-за каких-то там фанаберий, а просто из нежелания искажать истину. Мавра Кузьминична открыла перед своей смертью всю правду – насчёт того, кто был твоим настоящим отцом. Так что никакой ты мне не брат. Вспомни-ка, что писал Пушкин своему дяде Василию Львовичу:

 
Нет, нет, вы мне совсем не брат;
Вы дядя мне и на Парнасе.
 

Молчание, которое повисло в комнате, показалось Софье Кузьминичне тугим и упругим, как надутый воздухом гигантский монгольфьер. Длилось оно минуту – не менее. Но этого времени Софье Эзоповой всё же не хватило, чтобы вникнуть в смысл того, что сказал её племянник. А вот Валерьян – тот явно что-то уразумел. И, очевидно, это разумение проняло его до самых печёнок. Или, быть может, его доконало упоминание поэта Александра Пушкина, стихи которого Валерьян с самого детства на дух не переносил. Но только приёмный сын Софьи Кузьминичны внезапно вскочил с гамбсовского стула. После чего схватил его за одну ножку – откуда силы взялись, стул-то был тяжеленный! – и швырнул его в Ивана Алтынова, который назвал его своим дядей.

1

Иван уловил движение мнимого кузена, приходившегося на деле ему дядей. Даже успел чуть привстать и слегка податься в сторону – в попытке уклониться от брошенного стула с цветной гобеленовой обивкой. Однако события последних часов не прошли для Ивана даром: он слишком устал и упустил драгоценные доли секунды. И, когда б ни тётенька Софья Кузьминична, вряд ли это спасло бы купеческого сына. Гамбсовский стул если бы и не раскроил ему череп, то наверняка оглушил бы, а то и серьёзно покалечил. Однако тётенька внезапно проявила такое проворство, какому могли бы позавидовать и гораздо более молодые женщины. Софья Эзопова вскочила с места и метнулась к своему племяннику, самоотверженно подставляя под удар самое себя, закрывая его от брошенного предмета мебели. И, поскольку Валерьян целил сидящему Ивану в голову, а тётенька была чуть ли не на пол-аршина ниже Ивана ростом, стул угодил ей гнутой ножкой в плечо. После чего – уже на полу – развалился: от него отпало обтянутое гобеленовой обивкой сиденье, а потом вывалилось что-то ещё. Однако что именно, Иван разглядеть не успел. Ему стало не до подобных мелочей.

Софья Кузьминична издала громкий болезненный стон и осела на покрытый персидским ковром пол. Даже сквозь тёткино платье Иван увидел, что её правая ключица искривилась, словно бы вдавилась внутрь. Но купеческий сын разглядел это за долю секунды, потратив на тётеньку лишь мимолётный взгляд. Он удостоверился, что она жива и даже сознания не потеряла, так что к Софье Кузьминичне он не ринулся. Да что там – он через свою упавшую тётеньку попросту перескочил, когда с яростным воплем бросился на мнимого кузена.

Валерьян, однако, не намерен был отступать. Схватив с умывального столика фарфоровый кувшин с водой, он и его метнул в Ивана. Но теперь уж тот не оплошал: уклонился так ловко, что его даже не облила выплеснувшаяся из кувшина вода. Упавший сосуд с мелодичным звоном разлетелся вдребезги. А Иван прыгнул на своего родственника, сшиб его на пол, придавил его руки к туловищу. Валерьян извивался, пробовал ударить Ивана головой в лоб, а потом плюнул в него. Но купеческий сын своего недруга не отпустил – даже ради того, чтобы утереть лицо после его плевка. Стиснул Валерьяновы руки с такой силой, что обе ладони Ивана, на которых он только-только сменил повязки, болезненно засаднило, а свежие бинты на них окрасились кровью и сукровицей.

– Прекратите! Прекратите сейчас же! – словно откуда-то издалека услышал Иван голос тётки Софьи Кузьминичны; звучал этот голос глухо и сдавленно – женщина явно превозмогала сильнейшую боль в сломанной ключице.

И всё же купеческий сын попросил тётеньку – больше-то просить было некого:

– Matante[4]4
  Тётя (фр.).


[Закрыть], если вы сможете встать, дайте мне что-нибудь, чем я мог бы его связать! Хоть полотенце!

И его тётушка, кряхтя и постанывая, всё-таки поднялась с пола. Как-никак она тоже была из семейства Алтыновых, где все были несгибаемыми упрямцами. Придерживая правую руку левой, она кое-как доковыляла до умывального столика своего приёмного сына. И сумела указательным и средним пальцами левой руки ухватить конец длинного белого полотенца. Сдёрнув его со стола, она перебросила его Ивану. И тот, придавив Валерьяна к полу коленями, соединил его запястья у него перед грудью и принялся стягивать их белым полотном.

Странное дело: Валерьян теперь сопротивляться перестал. То ли – смирился, то ли – обеспокоился тем, что шум и крики могут привлечь в его спальню прислугу. Что уж точно было против его интересов. Да и так уже походило на чудо, что никто не сбежался сюда – после грохота падающего стула и звона разбитого кувшина. Быть может, всё объяснялось тем, что спальня Валерьяна располагалась в гостевой части дома, в ночное время обычно пустовавшей. А не то к ним в дверь наверняка уже барабанил бы Лукьян Андреевич, и так не находивший себе места от беспокойства после пропажи своего хозяина.

– Давай, давай, – сквозь зубы процедил Валерьян, – вяжи меня крепче! Если думаешь, что тебе это поможет.

Ивану почудилось, что голос родственника звучит как-то неестественно. Да, в нём звучала злоба, однако она казалась какой-то деланой, ненатуральной. А ещё Иван отметил мимоходом: смотрел Валерьян не в лицо ему, а через его плечо, ему за спину.

Впрочем, Иван не успел выяснить, куда именно тот смотрит. Отвлёкся на другое. Из кармана сюртука, что был на Валерьяне, вдруг выпал предмет, отлично знакомый купеческому сыну, – серебряные часы на длинной цепочке, подарок его отца. При виде их Иван Алтынов замер на миг, но потом просто поднял серебряный предмет и опустил в карман своего пиджака. Ему очень хотелось расспросить родственника о том, как тот использовал его часы. Однако сейчас уж точно момент для расспросов был совершенно неподходящий.

Тётенька между тем подошла к одному из уцелевших гамбсовских стульев и буквально рухнула на него, продолжая придерживать правую руку, которая повисла у неё плетью. Удивительно, но и она не выказывала намерений позвать на помощь прислугу – хотя бы для того, чтобы привести доктора. Что-то и её заставляло медлить. И очень скоро Иван понял, что именно.

Едва только он закончил связывать родственника и встал на ноги, оставив того лежать на полу, как тётенька заговорила:

– Верно ли я поняла, что его отцом, – она указала подбородком на связанного, – был в действительности не мой муж, а мой отец – Кузьма Петрович Алтынов?

– Да, matante, всё верно, – кивнул Иван. – Мавра призналась, что у неё была связь с моим дедом – вашим батюшкой. А с вашим мужем Петром Филипповичем она в связи не состояла. По крайней мере, так поняла из её слов Зина Тихомирова.

– Ты врёшь, всё врёшь, – подал с полу голос Валерьян; но произнёс он это как-то вяло, чуть ли не равнодушно.

Иван на его реплику даже головы не повернул.

– Поначалу я не догадался, – продолжал он, – о какой сестре Мавра Игнатьевна вела речь, когда мы спросили её о судьбе внебрачного рёбенка. А потом до меня дошло: да о сестре этого самого ребёнка! О вас, тётенька.

Бедная Софья Кузьминична только головой покачала.

– Но ведь я-то считала, что Мавра родила мальчика от моего Петруши! Потому-то и согласилась признать этого ребёнка своим – заботиться о нём, как о собственном сыне. Ведь Петруша пришёл тогда ко мне в совершенно покаянном настроении. Сказал, что ключница от него родила и что он умоляет меня выправить этому ребёнку метрику, в которой его родителями будем значиться мы двое. Вот я и подумала тогда: раз уж нам с Петрушей не дал Бог деток, то пусть, по крайней мере, при нас будет его сынок от другой женщины. Хоть бы и от Мавры. Только это всё равно не помогло… – Она то ли издала влажный смешок, то ли всхлипнула.

– Ну да, – снова встрял Валерьян, – муженёк ваш всё равно пустился в бега!

И после этих слов Иван Алтынов не сдержался: пнул родственника в бок носком ботинка. Не сильно, впрочем, пнул – просто чтобы привлечь его внимание.

– Замолчи, дядюшка! – приказал он ему. – Лежачих не бьют, но я ведь могу об этом и позабыть. – А затем снова обратился к Софье Кузьминичне: – Так что же выходит: связь между вашим мужем и Маврой всё-таки имела место? Или…

Осенённый догадкой, купеческий сын умолк на полуслове. А тётенька глянула на него пристально, цепко. Явно и ей самой пришла в голову та же мысль, что и ему. Только пришла раньше. Поэтому-то она и решила, что не время сейчас звать сюда прислугу, пока они не обсудят всё между собой. В кругу семьи, так сказать.

– Я думаю, – сказала Софья Эзопова, – твоя Зина верно поняла последние слова Мавры. Я и сама тогда, много лет назад, подивилась: с чего бы это Петруше было связываться с ключницею? Она ведь и старше его была, и красотой не блистала. А главное… – Она замолчала и посмотрела на племянника словно бы с жалостью.

Впрочем, тот сперва о смысле этого взгляда не догадался. Ивана будто тёплой волной окатило, когда он услышал от тётеньки: твоя Зина. И он чуть ли не полминуты лелеял в себе это ощущение, смаковал его – так оно ему оказалось приятно. Но тётенька не отводила от него глаз, и он опамятовался, проговорил:

– Вы хотели сказать: главное – у него уже тогда начинался роман с моей матушкой? Выходит, вы об этом знали ещё до того, как они решили вместе покинуть Живогорск?

– Вместе сбежать, – хохотнул Валерьян; но на сей раз его кузен-племянник бить его не стал – отнюдь не та давняя история волновала его теперь.

– Я догадывалась об этом, – сказала Софья Кузьминична, – и твой батюшка догадывался тоже. У Петруши по всем признакам был с кем-то роман на стороне, вот только мы не знали наверняка – с кем. А теперь я думаю: может, он с Маврушей нарочно сговорился, чтобы она ему подыграла? Создала для всех видимость, будто ребёнок от него, чтобы снять с Татьяны подозрения в адюльтере?

– Скорее уж, – заметил Иван, – Мавру Игнатьевну уговорила так поступить её воспитанница Татьяна – моя мать.

И тут Валерьян снова подал голос с пола:

– Вот они прибудут завтра в Живогорск – вы их обоих и сможете обо всём расспросить: и Татьяну Дмитриевну, и моего не-отца Петра Филипповича.

– Да с какой же стати Петру Филипповичу завтра сюда прибывать? – изумилась Софья Кузьминична – даже перестала баюкать безжизненную правую руку левой рукой.

Но Валерьян изумился ещё больше, чем она. Даже перекатился на бок – явно для того, чтобы вглядеться в её лицо. Оценить, не морочит ли она ему голову? А потом – быть может, сам того не замечая – снова поглядел куда-то Ивану за спину.

– Разве ж не вы сами вели о том речь давеча, маменька? – медленно выговорил он.

И, к удивлению Ивана, его тётенька вдруг рассмеялась – смехом звонким и молодым. Как будто ей не пятьдесят лет было, а самое большее двадцать пять. Казалось, она даже боль в сломанной ключице перестала ощущать.

– Так вот почему, друг мой, ты грянулся в обморок при нашем прошлом разговоре? – воскликнула она. – Испугался, что твой так называемый батюшка едет в Живогорск?

– Но разве не это вы имели в виду, когда сказали… – начал было спрашивать Валерьян, но осёкся на полуслове.

Иван проследил наконец-то направление его взгляда. И, шагнув к развалившемуся на части гамбсовскому стулу, выдернул из-под лопнувшей гобеленовой обивки толстую книгу в ярко-красном переплёте.

2

Зина даже не предполагала, что её папенька станет так бушевать, когда поймёт, что она поднималась на чердак и копалась в вещах своей бабки Агриппины. Да что уж там: куда больше поповская дочка опасалась отцовского гнева, вызванного её возвращением домой посреди ночи в обществе Ивана Алтынова. Но об этом её папенька будто совсем позабыл. Когда они после отбытия Ивана вошли в дом (Зина – с рыжим котом на руках), отец Александр отправился к себе – переодеваться в сухое. И только на ходу бросил дочери:

– Поди умойся да смени платье! А то, не ровён час, простынешь.

И Зина облегчённо перевела дух.

А вот теперь, когда она стояла перед папенькой в сухом и чистом домашнем платье, с убранными в пучок волосами и умытым лицом, тот вёл себя так, будто рассудком повредился.

– Я миллион раз тебе говорил, – орал он, словно полоумный, – чтобы ты не смела даже прикасаться к бабкиным пожиткам! И матушка твоя миллион раз тебе о том напоминала. А ты – что?! Как мы из дому, так сразу лезть в бабкин сундук?