Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

А летающие существа, облаченные в заштопанные саваны, приблизились к ограде кладбища и некоторое время висели, ничем не поддерживаемые, возле неё. И лишь тогда, когда небо полыхнуло последним оттенком розового и окончательно приобрело сине-свинцовый цвет, все четыре твари выстроились цепочкой и перенеслись по воздуху за пределы Пятницкого погоста.

Здесь их строй претерпел изменения: из шеренги они перестроились в каре, внутри которого и оказался несчастный пёс. Припав к земле и зажав между задними лапами хвост, Валдай издавал звуки, напоминавшие уже не столько лай, сколько жалобный щенячий скулеж. Время, когда еще можно было спастись бегством, он безнадежно упустил.

Квадрат, образованный летающими мертвецами, начал вращаться – наподобие развеселого хоровода, всё убыстряя свое движение. И у Валдая, следившего за тварями, форменным образом закружилась голова. Перед глазами у пса всё поплыло, а сознание слегка помутилось – что, по правде говоря, оказалось для него благом. Валдай был верным и преданным псом, и, уж конечно, заслужил перед смертью это маленькое послабление. Благодаря накатившей на него дурноте он не заметил, как одна из тварей совершила в воздухе кульбит. А затем костлявые руки сдавили собачье горло, и песьи шейные позвонки с хрустом переломились.

И на том прижизненные мытарства Валдая закончились. Когда создания, облаченные в штопанные саваны, сдирали с него шкуру, он уже отправился в свой собачий рай.

Кузька видел всё это. И, если бы коты могли испытывать раскаяние, то наверняка он пожалел бы о том, что выманил со двора беднягу Валдая. Впрочем, и сам кот оказался инструментом в чужих руках: в руках костлявых, с трепыхавшейся вокруг них белой материей. Наделенный, как и все представители семейства кошачьих, зачатками экстрасенсорных способностей, «медиум»-Кузька был использован макошинскими мертвецами по полной программе: исполнил для гнусных тварей всё, что им требовалось.

5

– Все ведьмы делятся на прирожденных и наученных, – проговорил Скрябин. – Прирожденную ведьму легко распознать: она отбрасывает две тени вместо одной. И такие ведьмы стараются не смотреть людям прямо в глаза, поскольку в их зрачках можно увидеть перевернутое отражение человека. Но прирожденная ведьма – явление редкое, можно сказать, исчезающее. К примеру, род прирожденных ведьм Анцыбаловых пресекся на старой Наталье. Ведьмы же наученные встречаются гораздо чаще, а силу свою они перенимают у других чародеек. И для подобной передачи требуются, как я понял, сложные ритуалы.

Лара хотела было что-то сказать, но не решилась перебить Николая: все, кто находился в зале, вслушивались в его слова с напряженным вниманием.

– Полагаю, для проведения необходимых ритуалов использовался каменный алтарь в лесу, – продолжал Скрябин. – Одна из сценок, вырезанных на нем, показывает, как одна женщина рожает не младенца, а другую женщину. Причем существовало поверье, что ведьма не может умереть, если не передаст кому-то свою колдовскую силу. Так что ворожея, чувствуя близкий конец, обычно подбирала себе преемницу из числа нескольких претенденток, которые хотели получить от неё колдовской дар. И такие соискательницы проходили строгий отбор с целью выбрать самую из них подходящую.

– Вот уж не обязательно! – произнесла вдруг Евдокия Варваркина, а затем сама же прикрыла себе рот ладонью.

Но – слово не воробей, и все мгновенно повернули к ней головы.

– Ты что, тетя Дуня, имеешь в виду? – спросил Григорий Петраков.

Старая женщина помялась, поерзала на скамейке (и, надо думать, мысленно изругала себя за проявленную несдержанность), а затем проговорила:

– Слушайте, как оно было с моей матерью.

6

Наталья Анцыбалова, старуха с волосами цвета паутины и выцветшими карими глазами, умирала долго и страшно. В 1885 году, когда смерть решила прибрать её, Наталье было немногим больше семидесяти, но под конец она выглядела древнее любой столетней старицы.

Три дня подряд из избы (той самой, где потом жила мать следователя Петракова) доносились дикие вопли и адский грохот, заставлявшие жителей села креститься и шептать молитву «Да воскреснет Бог». Казалось, будто кто-то перекидывает с места на место мешки, набитые вперемешку камнями и живыми кошками. Но приемные дочери старой ведьмы (Дуне в то время исполнилось тринадцать лет, а Манечке – только семь) знали истинную причину такого шума. Терзаясь предсмертными муками, Наталья то и дело падала на пол с лавки, где она лежала, укрытая овчинным тулупом, старалась заползти под печь или в голбец, откатывалась к порогу и билась об пол головой.

Август уже перешел в сентябрь (то есть, по новому стилю шла вторая его декада), дни становились всё короче, и в осенних сумерках агония ведьмы казалась особенно страшной.

Сельчане, прекрасно осведомленные о прижизненных деяниях старой знахарки, ничуть шуму и грохоту не удивлялись. Все знали, что за связь с потусторонними силами колдовки расплачиваются смертью трудной и тяжкой. Но никакого злорадства по поводу мучений Натальи Анцыбаловой жители Пятницкого не испытывали. Ведьмы – или, как прежде говорили, мокоши, – всегда пользовались в сельской местности немалым уважением, поскольку от них, как считалось, зависела судьба урожая, домашней скотины – а, по большому счету, и благополучие всех жителей крестьянских селений. Многие сочувствовали Наталье и стремились, кто как мог, подсобить её приемным дочкам: приносили в дом еду, таскали воду, помогали топить печь.

Затяжная Натальина агония всех пугала и – обескураживала. Считалось, что любая ведьма за три дня знает о своей смерти, и за это время она должна беспременно передать кому-либо свою колдовскую силу. И сельчане думали, что для такой передачи старая колдовка избрала одну двух взятых ею в дом сирот. Но выходило, что никакой передачи она всё еще не произвела – раз мучения её столь затянулись.

Почему старуха Анцыбалова медлит – об этом в те сентябрьские дни говорило всё Пятницкое. Одни считали, что перед смертью ведьма раскаялась и не желает плодить умелиц по колдовскому мастерству – раз уж дочери она не родила и передать ведовство по крови не может. В пользу такой версии говорило и то, что в дом к умирающей наведывался настоятель Пятницкой церкви, отец Игнатий Успенский (у которого имелся сын Василий, в то время – семинарист).

Другие утверждали, что Наталья сомневается в пригодности приемных дочек для колдовского ремесла – может, из-за их малолетства. И потому колеблется, не зная, на что ей решиться: то ли передать свой дар в ненадежные руки, то ли испробовать какие-то иные способы перейти в мир иной.

Жители села знали, что можно помочь уйти даже той ведьме, которая своего дара никому не передала. Достаточно было, к примеру, протащить умирающую через хомут, символизирующий границу между двумя мирами. Или разобрать крышу дома – чтобы душа видела, куда ей отлетать (хотя считалось, что лучше разобрать пол, поскольку нечестивые души не возносятся к небесам). А иногда ведьму переносили в баню – почитавшуюся местом, открытым доступу потусторонних сил, которые должны были прийти за ведьминой душой. Некоторые сельчане напрямую предлагали Наталье свою помощь, но та упорно отказывалась.

И ходили слухи, что она имела на то особые причины. Какие – Мане и Дуне никто не открывал. Однако по взглядам взрослых, по разговорам, тотчас стихавшим в их присутствии, сестры догадывались, что с их наследством (и колдовским, и вполне материальным, представленным домом и усадьбой) не всё гладко.

В день же, когда мучения Натальи Анцыбаловой наконец-то пришли к концу (2-го сентября по старому стилю – в день памяти благочестивых Феодота и Руфины) налетела самая настоящая снежная буря. Иссиня-черная снеговая туча накрыла Пятницкое, и из неё повалил густой, как крахмальный отвар, снег. Сыпал он даже и не хлопьями: снеговой ливень падал сплошной стеной. И если кто-то выглядывал на улицу, то сразу покрывался слоем налипшего на него белого киселя. Такая же участь постигала очутившихся под открытым небом кошек и собак, а десятка два птиц, пытавшихся взлететь, попадало на землю с утяжеленными снегом крыльями – никто в жизни такого не видывал!

По счастью, следуя старинной примете, скотину в тот день сельчане оставили в загонах и хлевах, выгонять на пастбища не стали. Не зря же выдумали присловье: «Федот и Руфина не выгоняй со двора скотину: выгонишь – беду нагонишь». Даже церковной службы в тот день не служили, что было и не удивительно: ни сам священник, ни прихожане носу высунуть не могли из своих домов.

Но нашелся смельчак, который совершил-таки вояж через всё Пятницкое: от дома, где ныне жил ветеринар Куликов, до теперешней избы Марьи Федоровны. Шел он, согнувшись в три погибели и с усилием хватая ртом воздух, а когда ввалился в дом старухи Анцыбаловой, то смахивал на небрежно слепленного снеговика.

Девочки видели, как покрытый белой коркой мужчина подошел вплотную к лавке, где лежала их приемная мать, склонился к самому её уху и что-то ей прошептал. И сразу после этого ушел – даже снег на его одежде не успел растаять.

Маня и Дуня переглянулись: снежный гость был одним из тех, кто принимал наибольшее участие в Натальиной судьбе.

– Подойдите-ка сюда, – произнесла вдруг ведьма голосом неожиданно сильным – будто это и не она три дня срывала горло в предсмертных воплях.

Тут всё и решилось. Старшая из девочек, Дуня, прекрасно понимала, для чего подзывает их к себе приемная мать, и внезапно забоялась – застыла на месте, придерживая за рукав и Маню. Но та крутанула рукой, высвободилась и подбежала к Наталье. Старая ворожея схватила Манечку чуть повыше локтя и пробормотала: «На тебе – бери!».

После этого Натальины пальцы разжались, и всё разом закончилось: тело ведьмы в последний раз судорожно дернулось, её руки и ноги вытянулись, рот раскрылся – будто в последнем усилии сделать еще один вдох, – да так разинутым и остался. При этом из него вывалился необычайно длинный, будто у лошади, язык. И снежная буря сразу же унялась.

7

– Так что никакого отбора не происходило, – закончила свой рассказ Евдокия Варваркина. – Всё случай решил. Подойди я тогда первой к старой ведьме – и была бы сейчас такой, какой стала моя сестра. Потому-то и не верится мне, будто какой-то там обряд в лесу затевался – ведь Наталья передачу без всяких обрядов осуществила…

Пока Евдокия Федоровна говорила, стрелка хронометра только один раз перемещалась на серый сектор циферблата, а всё остальное время указывала на слово «правда».

Между тем за окнами совсем стемнело, и две тусклые лампочки, свисавшие с потолка зала заседаний, едва рассеивали сумрак. Располагались примитивные светильники справа и слева от председательского стола, так что все, кто сидел перед Николаем, отбрасывали по две тени.

– Как же Марья Федоровна могла быть ведьмой, – проговорил вдруг Денис, – если тогда, на кладбище… – Он явно хотел сказать, что освященная земля никак не подействовала на покойницу со свернутой шеей, но получил от сидевшего рядом Самсона локтем в бок, и окончание своей фразы проглотил.

Скрябин же, не давая остальным времени подумать, о чем заговорил Денис, обратился к Евдокии Федоровне:

– Выходит, вы так и не знаете, что так долго не давало умереть вашей приемной матери?

– Никто нам так и не сказал.

И стрелка прибора правды оказалась уже не в серой зоне, как при первом упоминании Евдокии Федоровны об их с сестрой неведении в детстве, а в секторе «ложь».

– Ну, может, вам хотя бы известно, какие существуют способы защиты от ведьм? – спросил Николай.

Старуха пожала плечами:

– Да разные… Например, можно одолеть ведьму, если ударить её несколько раз тележной осью или просто палкой – наотмашь, изо всех сил. И приговаривать при этом: «Раз, раз!» Но коли ошибешься и скажешь «Два», пеняй на себя: ведьма немедля вывернется, вскочит тебе на спину и заездит потом до полусмерти.

– Прямо Николай Васильевич Гоголь! – воскликнул парторг. – Повесть «Вий»!

Засмеялся шутке один лишь ветеринар Куликов. Остальные же напряженно наблюдали за Скрябиным, который с метрической книгой в руках встал из-за стола, подошел к холодной, давно не топленой печи и прислонился к ней плечом, так что входная дверь оказалась у него за спиной.

– А еще, – проговорил старший лейтенант госбезопасности, – можно оставить на пороге помещения, где находится ведьма, нож, топор или косу. Или любой другой железный предмет. – Он вытащил вложенные им в гроссбух изрядно проржавевшие ножницы, а затем вонзил их в порог зала заседаний, так что они встали вертикально, сделавшись похожими на лишенный стекол старинный лорнет.

Вздох удивления пронесся по рядам собравшихся. Однако задуманное Скрябиным представление лишь начиналось. Снова облокотившись о печь, он проговорил:

– Это – один из способов запереть колдунью в помещении, лишить её возможности покидать его. Есть и другие приемы – весьма несложные. Например, можно опрокинуть у печи ухват – и ведьма не только не сможет выйти из дому, но и лишится возможности использовать свою колдовскую силу.

И – стоявший возле печи чугунный инвентарь с грохотом упал на пол, хотя Скрябин к нему даже не прикоснулся, только посмотрел на него. Все вздрогнули и испуганно заморгали.

– Кроме того, – продолжал Николай, как ни в чем не бывало, – ведьмы боятся первенцев и ничего не могут им сделать. Вот вы, Лариса Владимировна, – обратился он к дипломнице Историко-архивного института, – случайно не первородная дочь?

– Да, вы угадали. Я – первый и единственный ребенок у родителей. Говорят, первородные дочери, – добавила девушка с нервическим смешком, – обладают также повышенными способностями к колдовству.

– Да, и я вас поначалу подозревал в пристрастиях к ворожбе, – без улыбки кивнул Скрябин. – Но сейчас, я думаю, среди нас находится настоящая ведьма. И узнать, кто она – проще простого.

Он шагнул к электрической лампочке, что висела на перекрученном шнуре справа от него, вытащил носовой платок из кармана, встряхнул его, словно фокусник, а затем взялся за горячее стекло через хлопковую ткань и чуть повернул лампочку в патроне. В зале сделалось вдвое темней – и абсолютное большинство посетителей осталось с одной тенью вместо двух.

Исключение составила только сухопарая женщина с выпиравшими на худом лице скулами и спрятанными под платок седоватыми волосами: Антонина Кукина, урожденная Куликова.

– Не подойдете ли вы ко мне, Антонина Васильевна? – обратился к ней Скрябин.

Председательша не удостоила его ответом и с лавки не сдвинулась. Остальные же как по команде повернули головы в её сторону и оторопело разглядывали двойной серый силуэт, распластавшийся у неё за спиной на полу.

8

– Как вы узнали, товарищ Скрябин? – спросил Самсон, раньше других пришедший в себя.

– Церковные книги помогли. Очень уж большие в них несоответствия – и не только в том, что касается безбрачия Анцыбаловских женщин и отсутствия мальчиков в их семьях. А Бондарев признался мне, что о местоположении языческого алтаря в лесу ему рассказал не кто иной, как Никифор Андреевич Кукин. И по его совету Денис вылил внутрь жертвенника соляную кислоту.

– Так ведь председатель убедил меня, что после этого всё местное колдовство потеряет силу! – воскликнул бывший муровец, и собравшиеся поглядели на него: кто – сочувственно, кто – насмешливо.

– Ладно, – Николай снова уселся за стол, – вернемся пока к метрическим записям. – Он раскрыл на заложенном месте один из лежавших перед ним гроссбухов. – В 1848 году у супругов Куликовых, Якова Петровича и Агриппины Тимофеевны, родился сын, крещеный, как указано в церковной книге, 17 января по старому стилю – в день памяти преподобного Антония Великого. Имя ему было дано – Антон.

– Это был мой дед, – подал голос ветеринар Куликов. – Мой и вот её. – Он кивнул в сторону председательши. – Именно из-за деда нам обоим и дали похожие имена. Но бабе Антониной быть – это в порядке вещей, а вот каково жить мужику с таким имечком, как у меня?..

– Я, кстати, только сегодня и понял, что вы – двоюродные брат и сестра, – сказал Скрябин.

– Так в деревнях же все друг другу – двоюродные, троюродные, либо свояки, – ухмыльнулся Куликов. – Взять, к примеру, Ивана Петракова: он ведь приходился двоюродным братом Никифору Кукину.

– Да, Кукин – личность в своем роде тоже примечательная. Но сейчас речь о мальчике, которого записали сыном Якова и Агриппины Куликовых. Якову на момент рождения Антона шел семьдесят первый год, а его жене – шестьдесят пятый. И до этого ни одного ребенка у супругов не было. Конечно, чудеса порой случаются, но, я думаю, в данном случае всё объясняется проще.

– Мальчика усыновили! – догадался Давыденко. – А родной матерью приемыша была Наталья Анцыбалова.

– Я тоже так считаю, – кивнул Николай. – И лишнее тому подтверждение – две тени за спиной Антоновой внучки. Но вот что интересно: у Антона Куликова было два сына, Василий и Федот. И, я думаю, Антонин Федотович назовет нам сейчас дату рождения своего отца.

– 14 сентября 1885 года.

– А по старому стилю – 2 сентября, – сказал Скрябин.

– Это же день смерти моей бабки Натальи! – ахнул Петраков.

– Точно. – Николай поглядел не на Григория Ивановича, а на бабу Дуню. – Полагаю, вы, Евдокия Федоровна, всё же знали о том, что у вашей приемной матери имелся родной сын. И что его жена должна была родить второго ребенка как раз тогда, когда макошинской ведьме настало время умереть.

Старуха Варваркина предпочла промолчать, и старший лейтенант госбезопасности продолжал:

– Должно быть, Наталья до последнего надеялась, что не придется передавать чужеродным детям свою силу. Если бы у неё родилась внучка, она могла сделать «передачу» ей – хотя неизвестно еще, что случилось бы после этого с новорожденным младенцем. Но появление на свет внука Федота положило конец её надеждам – и предопределило её выбор. Марья Федоровна стала ведьмой – хоть вам, Григорий Иванович, это неприятно слышать. Но вот вашего приемного отца, Ивана Петракова, односельчане оклеветали: Пятницкую церковь он не поджигал.

– Я ж вам о том с самого начала талдычил!

– Что правда, то правда. Но ваш отчим никогда вам не рассказывал, почему в тот злополучный вечер он оказался возле церкви при начале пожара? Нет? Ну, тогда я вам этот секрет раскрою.

И он, захлопнув церковный гроссбух, откинул картонную обложку лежавшей перед ним книги записи актов гражданского состояния – начатой уже после революции.

9

– Угадайте, какая пара первой в Макошине заключила брак не в церкви, а по новой моде – расписавшись в ЗАГСе?

– Не интригуйте нас, – попросил Антонин Федотович, – скажите!

– Были это Никифор Андреевич Кукин, будущий председатель колхоза, и его невеста, Антонина Васильевна Куликова, – сказал Скрябин. – А свидетелем со стороны жениха выступал ваш, Григорий Иванович, приемный отец.

– Не возьму в толк, – проговорил Степан Варваркин, – а при чем здесь пожар?

– Ясно, при чем. – Баба Дуня зло глянула на Антонину. – Ведьма эта, Тонька, никак не могла в церкви венчаться. Сестрица моя тоже ни с одним из своих мужей не венчалась. А уж анцыбаловская-то кровь – это и вовсе тебе не шуточки. Может, боялась Тонька, что после венчального обряда потеряет навсегда колдовскую силу. Или опасалась, что священник, выходя из царских врат, увидит её с подойником на голове.

– С каким еще подойником? – изумился Куликов.

– А с таким! – отрезала старуха. – В старину ведьм в церкви-то обычно и разоблачали. Считалось, что на Пасху во время возгласа священника «Христос воскресе!» все находящиеся в церкви ведьмы предстают с коровьими подойниками на головах вместо платков.

– А что же мой отец – отчим, то есть? – спросил Петраков. – Он-то как в историю с церковью впутался?

– Думаю, это хорошо известно Антонине Васильевне. – Скрябин глянул на Кукину. – Иван Петраков углядел, должно быть, невесту своего двоюродного брата, когда та поздним вечером куда-то шла. И, заподозрив неладное, за ней проследил. Скорее всего, он видел, как она подожгла храм – может, вручную, а, может, с помощью каких-то иных сил. Недаром же старые могилы вокруг церкви провалились и не дали прихожанам потушить пожар! Возможно, впоследствии об этом узнал от Ивана Петракова и сам Никифор Кукин. То, что он указал Денису, как пройти к алтарю Макоши и как повредить его, наводит на размышления.

– По всем вероятиям, – мрачно проговорила баба Дуня, – Тонька знала, что Иван её видел возле церкви. И уморила его каким-то ведьмовским способом. Он ведь тогда, в двадцать девятом году, очень быстро как-то сгорел – словно порчу на него навели!

– Выходит, мать была права! – воскликнул Петраков. – Помню, как она говорила, что на отца хомут надели!..

«Надевание хомута» считалось в деревнях одним из самых страшных видов порчи, наводимой ведьмами. Хомут, как и все другие атрибуты конской упряжи, относили к предметам колдовским. И в результате его символического «надевания» на человека тот начинал чахнуть, болеть и, как правило, очень скоро переходил в мир иной.

– Мать твоя тоже в долгу не осталась, – сказала Антонина, решившая, по-видимому, что терять ей нечего. – Трое детей у нас с Никифором было – три сыночка, – и не один даже до семи лет не дожил… Отошли Богу свечки…

– Молчала бы уж о Боге-то! – сказала Евдокия Федоровна. – Не тебе о Нем вспоминать. И детки твои в рай не попадут – ты ж их не крестила! Остальные хоть возили своих в город или в другие села, крестили тайком, подпольно, а ты – как же, разве можно? Жена председателя колхоза!..

Антонина Кукина с хриплым воплем метнулась к старухе Варваркиной. Одним махом она сорвала у неё с головы платок и, вцепившись в её жиденькие волосы, собранные на затылке в пучок, принялась ритмичными рывками дергать старухину голову вниз. Баба Дуня завопила, муж её кинулся на Антонину и попытался оттащить председательшу от своей супруги – но не тут-то было: в одиночку не смог одолеть хулиганку. В итоге на помощь поспешили все, кто находился в тот момент в здании сельсовета – включая старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина.

А потому никто не заметил, как за обращенными на улицу окнами зависли в воздухе четыре бесформенные тени.