Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

В первый момент Николай подумал: это лёгкая дымность здешнего воздуха создаёт подобный эффект. Но Талызин, явно заметивший, что Скрябин вперился в его лицо, спокойно произнес:

– Вижу, вы кое-что углядели. Да, это место особым образом влияет на живых людей, если им вдруг случается попасть сюда. Помните сказочную историю о живой и мёртвой воде? Так вот, это пространство – оно что-то вроде мёртвой воды. Здесь у людей пропадают раны, полученные ими в мире живых, и все недуги уходят моментально. Человек становится таким, каким он был в свои лучшие годы. Жаль только, по возвращении обратно эффект мертвой воды перестаёт действовать... А если оставаться здесь чересчур долго, то и вовсе можно не вернуться: этот мир затягивает почище любой трясины.

3

Михаил Афанасьевич Булгаков совсем не удивился бы, если бы Николай Скрябин проник в его санаторную палату, скажем, через эркерное окно. Да, пожалуй, не удивился бы даже, если бы в потолке вдруг открылся невидимый глазу люк, и молодой человек спустился бы из него по веревочной лестнице. Однако тот способ появления, который избрали для себя старший лейтенант госбезопасности Скрябин и его неведомый спутник, поразил Булгакова настолько, что в первый момент он решил: теперь уже не только зрение отказывает ему, но и рассудок. И у него начинаются галлюцинации. Ибо на месте одной из стен его палаты вдруг возникла воздушная промоина с размытыми краями, из которой выкатилась примерно на полметра кабина броневика – на каких разъезжали красные командиры в великие и страшные годы революции. А потом из кабины этой выбрался Николай Скрябин, и следом за ним – какой-то неизвестный субъект в бежевом свитере.

Однако теперь и Скрябин, и его спутник, назвавшийся Петром Александровичем, преспокойно сидели в креслах напротив Михаила Афанасьевича. А из промоины за их спинами даже сквозняком не тянуло. И только виднелись – словно бы сквозь марлевую завесу – какие-то дома и деревья. Совсем не занесённые снегом, между прочим. Даже ослабевшее зрение не помешало Булгакову это понять.

Скрябин же говорил:

– Всё вышло именно так, как вы и предполагали. Фёдор Верёвкин и вправду решил организовать покушение на Сталина. И не только на него: он всё Политбюро хотел порешить одним махом. Но благодаря вашему предостережению этого удалось не допустить.

И еще минут пять он излагал подробности того, что произошло в Кунцеве.

– Надо же, как я всё угадал! – с мрачной иронией подытожил Булгаков, когда рассказчик умолк.

Услышанное так мало взволновало Михаила Афанасьевича, что он даже сам на себя удивился. Куда больше его интересовало и притягивало сейчас зрелище, открывавшееся за кабиной броневика. Скрябин, отвечая на вопрос, что там, лишь сказал: «Другая Москва». А вот Петр Александрович, уловивший, как Булгаков усиленно вглядывается в пространство за промоиной, явно хотел прибавить что-то ещё. Но пока что разговором рулил Николай Скрябин, который тотчас после своего рассказа спросил:

– Как вы считаете, Михаил Афанасьевич, для чего Верёвкин всё это предпринял? И что он станет делать дальше?

– Будет выжидать, конечно же. Ждать новостей: о трагических событиях, которые, по его мысли, потрясут всю страну. Так что он затаится где-нибудь на пару дней. Ну, а какую цель он преследовал... Если я правильно всё понял, главная цель у него была одна: самому встать у руля.

– Что-что? – переспросил Николай – явно изумленный. – Встать у руля – в смысле, самому занять место генсека ВКП(б)? Ну, уж, чтобы такое провернуть...

Однако второй посетитель, Петр Александрович, не дал ему договорить.

– Не так уж это и невозможно, Скрябин, – сказал он. – Вспомните: он заставил меня выболтать ему всё, что он хотел узнать. А я, смею вас уверить, куда более стоек по части внушаемости, чем члены нынешнего ЦК! Да и потом, подумайте сами: какой хаос начался бы, если бы Сталина и всех его присных разом отправили на тот свет? В такой мутной воде Фёдор Верёвкин поймал бы свою рыбку без особых усилий!

Но Николай всё ещё качал головой – явно отказывался признавать подобную возможность. И тут Михаил Афанасьевич вдруг вспомнил:

– Я же главного вам не сказал! – Он, не вставая со своего кресла, повернулся к Скрябину. – Мне прошлой ночью сон необычный приснился. Будто я сижу в Художественном театре – смотрю постановку «Дней Турбиных». И вдруг ко мне со сцены обращается штабс-капитан Мышлаевский... Ну, то есть: артист Добронравов в роли Мышлаевского. И говорит следующее: «Передайте Николаю Скрябину: никакой это был не портсигар, а золотая табакерка! Он должен её найти и всё время держать при себе!» Он подразумевал, что императора Павла Петровича убили золотой табакеркой, и вы, Николай, теперь должны её каким-то манером отыскать.

При этих словах Булгакова второй посетитель издал совершенно неуместный смешок.

– Император скончался от удара... – будто декламируя, чуть нараспев проговорил этот самый Петр Александрович, а потом закончил фразу: – ...табакеркой в висок! В 1801 году в Петербурге многие острословы так шутили!

– И вы – в том числе? – Булгаков услышал собственный голос будто со стороны; он и сам не понял, с какой стати задал посетителю такой дурацкий вопрос.

Однако Петр Александрович невозмутимо ответил:

– Мне, поверьте, было тогда не до шуток. Что же касается табакерки князя Зубова... Я знаю, где она сейчас находится: я отдал её на хранение своему брату Степану. – А затем он обратился уже к Скрябину: – Кажется, настало время мне с ним повидаться! И эту вещицу у него забрать, раз уж она оказалась такой важной.

Пока он это говорил, Михаил Афанасьевич подумал: «До чего же знакомое у него лицо! На каком-то портрете я его видел, что ли?»

А Петр Александрович тем временем продолжал:

– И вас, доктор Булгаков, я приглашаю проехаться с нами: со Скрябиным и со мной. Вам такое путешествие наверняка пойдет на пользу. Хотя бы передохнете немного от своих недугов и от всего этого! – И он повёл рукой, обводя палату барвихинского санатория.

Михаил Афанасьевич при этом предложении испытал, как ни странно, поразительное воодушевление. Давно он уже не ощущал такого! И он совсем не удивился тому, что странный гость назвал его доктором – хотя так к нему уже много лет никто не обращался.

– Пожалуй, я не отказался бы прокатиться на этой вашей бронемашине! – Булгаков указал на транспортное средство, перекрывавшее проход в непонятный, не зимний город.

Но тут заговорил Скрябин – обращаясь к Петру Александровичу:

– А вам не кажется, Талызин, что подобное путешествие может оказаться очень рискованным?

Последние два слова он выделил голосом. Однако не это ухватил прежде всего Михаил Афанасьевич, а фамилию, которую произнес молодой человек. Мгновенно Булгаков вспомнил: ну, конечно же – портрет! Только на том портрете молодой генерал Талызин был изображен в белом парике – какие носили в конце XVIII века. И, снова удивившись самому себе, Булгаков обнаружил, что открытие это ничуть его не потрясло.

– Я готов рискнуть! – быстро проговорил он. – Только нужно предупредить персонал санатория, что я отлучусь ненадолго. А то ещё поднимут панику – позвонят моей жене: скажут, что я пропал.

– Не нужно никого предупреждать, – сказал Талызин. – В этом нет ни малейшей необходимости. Тут останется ваш заместитель! – Он взмахом руки указал куда-то в угол, за спину Михаилу Афанасьевичу. – Никто и не заметит подмены!

Булгаков обернулся – и никого позади себя не разглядел. А потом, поглядев на лицо Скрябина, понял, что и тот не видит в палате никакого заместителя.

– Да, да! – Петр Александрович покивал им обоим. – Для вас он сейчас – невидимка. А вот я его могу рассмотреть прекрасно.

– Так значит, он и здесь Михаила Афанасьевича нашёл... – прошептал Скрябин, и лицо его побледнело так, что стало почти в один цвет со снегом за окном.

Да и сам Булгаков похолодел: понял, о ком речь. И догадался, почему санаторное лечение вдруг перестало ему помогать.

– И как же он выглядит? – выговорил он, обращаясь к Талызину.

– Абсолютно так же, как вы. И даже темные очки на нем – такие же. Что весьма кстати! У этих сущностей глаза иные, чем у людей. Ну, а как только мы отсюда отъедем, любой сможет вашего двойника увидеть. И, поверьте мне, твари этой без вас придётся несладко: все ваши недуги тотчас перейдут на неё.

– А с чего вы взяли, – спросил Скрябин, – что это не последует за Михаилом Афанасьевичем на другую сторону?

Талызин снова рассмеялся, на сей раз – довольным смехом.

– По-вашему, я случайно выбрал для себя такое средство передвижения? – Он указал на броневик. – Броня-то на нём – стальная! А железо, как вы сами знаете, для инферналов – неодолимая преграда.

4

Сталин слышал, как что-то кричал подскочивший к столу Берия. Видел, как Посребышев схватился за трубку телефона, да так с ней и застыл, явно не зная, кому звонить. А сам он, будто завороженный, взирал на то, как падающие со стола стеклянные кристаллы укладываются на полу в причудливый узор. Как по столешнице расползается чернильная лужа, которую, словно дамба, рассекает вибрирующий гильотинный нож. Как фиолетовой капелью чернила стекают вниз. Однако затем, передернув плечами, очнувшись, Иосиф Виссарионович одним кивком головы дал понять Смышляеву, что помощь его более не требуется. И тот мгновенно вскочил на ноги. Лаврентий Берия сделал при этом такое движение, будто намеревался заломить руководителю проекта «Ярополк» руку за спину. Но Сталин коротким жестом остановил его, сказал:

– Уймись, Лаврентий! Товарищ Резонов спас мне жизнь. Лучше помоги подняться!

Берия кинулся к нему, поднял его, взяв за руку и придерживая за спину – будто малого ребёнка. И Сталин, отойдя от собственного стола, уселся на один из посетительских стульев; его собственный стул был весь изгваздан чернилами. Тут у Поскребышева прошёл, наконец-то, его столбняк: он опустил трубку на рычаг, воскликнул:

– Надо вызвать уборщицу, Иосиф Виссарионович! Пусть она приведёт здесь всё в порядок.

Но – хозяин кремлевского кабинета лишь поморщился. Не до уборщиц сейчас ему было. Да и следовало сперва вызвать сюда экспертов – чтобы они забрали для изучения фрагменты гильотины и чернильного прибора. Уж Берия-то должен был это понимать, однако стоял – не решался рта раскрыть.

– Всё – позже! – Сталин даже не посмотрел на секретаря. – Сейчас мне нужно конфиденциально переговорить с руководителем проекта «Ярополк». Выйдите оба!

Берия вышел первым, Поскрёбышев – следом за ним. И только тогда, когда секретарь плотно прикрыл за собой дверь, Сталин повернулся к своему посетителю, который так и стоял возле разгромленного стола, ногами – в чернильной луже. На лице Смышляева-Резонова блуждала его обычная, словно бы колеблющаяся улыбка. Однако смотрел он твердо; даже тени заискивания или неуверенности в его взгляде не было.

Ничего не говоря, Сталин поднялся со стула и принялся ходить по кабинету. Молчал и руководитель проекта «Ярополк» – ждал.

– Так чего же вы хотите, товарищ Смышляев? – спросил, наконец, Хозяин.

И посетитель не сплоховал – не поспешил с ответом: помедлил секунд пять или шесть, прежде чем сказал:

– Иосиф Виссарионович, я прошу разрешить группе Николая Скрябина закончить расследование дела креста и ключа. В этой группе никто – не враг. Пусть с них снимут все обвинения.

– Вы не поняли. – Сталин остановился в двух шагах от Смышляева, посмотрел на него почти в упор. – Чего вы просите для себя? Конечно, вас восстановят в должности. Но, может быть, вы хотите чего-то ещё?

– Я прошу для себя, – сказал Смышляев. – Пусть доброе имя моих сотрудников будет восстановлено.

Сталин поморщился: ему предстояло сообщить о решении, доставлявшем ему крайнее неудовольствие. Однако в свете того, что случилось за последние дни, выбора у него не оставалось.

– Этого, товарищ Смышляев, я для вас исполнить не могу, – выговорил Сталин тихо и медленно, и пошел вдоль стола, повернувшись к посетителю спиной. – Старший лейтенант госбезопасности Скрябин скрылся от собственных товарищей, поставив себя вне закона. А вместе с собой поставил вне закона и тех, кто в его следственную группу входил. И, помимо того, у меня есть основания полагать, что Скрябин причастен к побегу из внутренней тюрьмы НКВД бывшего сотрудника ГУГБ Родионова.

Пожалуй, именно то, что Скрябин стакнулся с Родионовым, и решило для Хозяина всё. Ведь три с половиной года назад он, Иосиф Сталин, получил в своё распоряжение невероятную, немыслимую ценность: легендарный алкахест, о котором ему рассказывал когда-то его однокашник по Тифлисской семинарии – Георгий Гурджиев. Но Родионов заверил тогда Сталина, что вещество, полученное от Озерова – лекарство, способное исцелять лишь от демонской одержимости. Что человек, такой одержимостью не страдающий, просто погибнет, приняв его. И он, бывший семинарист Джугашвили, Родионову тогда поверил... А сегодня, когда стало известно, что тот из своей камеры пропал, обнаружилась целая стопка его дневников. Их доставили сюда, в Кремль. И то, что Сталин прочёл в них, показывало с несомненной ясностью: Родионов обманул его. Как, вероятно, обманывал его и Николай Скрябин, который всего несколько дней назад виделся с бывшим капитаном госбезопасности. Наверняка обговаривал с ним, как поспособствовать его побегу.

И Сталин, помолчав секунду-другую, сказал:

– Следственная группа Скрябина уже расформирована. Участники группы и он сам объявлены во всесоюзный розыск. И делом креста и ключа теперь займутся под вашим началом другие участники проекта «Ярополк». Может быть, у вас есть иные просьбы?

Сталин повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: Резонов-Смышляев простер в его сторону правую руку – будто в умоляющем жесте. Но тут же её и уронил.

5

По Красной площади, мимо Лобного места к Васильевскому спуску, шагал мужчина: рослый, широкоплечий, с глазами цвета чернослива, которых, впрочем, было почти не видно из-под низко надвинутой овчинной ушанки. В России тот, кто отрекомендовался когда-то господину Талызину как Магистр, всегда замерзал зимой. Слишком уж сильно здешний климат отличался от того, в котором он родился. Потому он и старался приезжать сюда пореже. Но сейчас дело было слишком важным, чтобы он мог передоверить его кому-то другому.

Интересы сообщества, которое он возглавлял уже очень, очень давно, требовали, чтобы здесь, в Третьем Риме, у Магистра имелись серьёзные рычаги влияния. Даже не так: требовались люди, которые в нужный момент могли исполнить то, что должно. Или поспособствовать исполнению этого, как в своё время – Петр Талызин.

Магистр знал, что тот находится сейчас здесь, в Москве. Однако не собирался ни привлекать его снова к своему делу, ни, тем паче, мстить ему за давнишний обман. Ни в том, ни в другом не было необходимости. А если Магистр и научился чему-то за свою долгую жизнь, так это прагматизму. Запасов алкахеста у него хватало: его организация владела секретом изготовления этого чудодейственного эликсира. Так что – мелкая кража Талызина давно была забыта. Главное – он оставил испанский гладиус у себя на квартире, когда сбежал тогда, в мае 1801 года.

А в качестве потенциального рычага влияния Магистр выбрал другого индивида. Зря, что ли, он старался минувшей ночью: вторгался в его сон? А потом ещё и в сон того поразительного литератора – Булгакова. И теперь всё шло в полном соответствии с замыслами Магистра.

Конечно, поломка гильотины в кабинете Сталина и взрыв его чернильного прибора случайностями не являлись. Но доказать, что кто-то приложил к произошедшему руку, не сумеет даже Лаврентий Берия. Ну, разве что, отыщет какого-нибудь, как здесь говорят, стрелочника. Да и у Магистра пока что не было намерения убивать Сталина. Сейчас это могло только навредить. Он другого хотел: добиться, чтобы Валентин Смышляев, руководитель проекта «Ярополк», вернул себе доверие всесильного Хозяина. Смышляеву следовало оставаться на своем посту, чтобы быть полезным.

Конечно, более выгодным представлялся другой вариант: сделать в предстоящей игре ставку на Николая Скрябина. Однако тот был слишком уж своеволен и непредсказуем – мог, не моргнув глазом, порушить всё. Потому-то Магистр и предпринял действия, которым надлежало исключить Скрябина из уравнения.

Глава 26. Не он!

6 декабря 1939 года. Среда

Москва – одна и другая

Подмосковье

1

Ох, как же тягостно было Ларе ждать возвращения Николая, сидя у окошка! Тем более что кто-то заклеил кухонное окно – единственное, имевшееся в квартире – газетными листами. Причём заклеил явно давно: газеты успели стать бежево-желтыми, как лежалый сыр. А на одной из них – на истрепавшемся экземпляре «Гудка» – Лариса Рязанцева разглядела дату: 11 мая 1935 года. Уголок этой газеты, приклеенной то ли мылом, то ли клейстером, слегка отходил от оконного стёкла. И девушка, удостоверившись, что Михаил и Самсон за ней не наблюдают, потихоньку край газетного листа отогнула и припала одним глазом к образовавшейся щелке: выглянула на улицу Герцена.

Никто с улицы её увидеть не должен был: свет горел только в комнате, лишенной окон – там сейчас тихо переговаривались Кедров и Давыденко. И Лара к их разговору не прислушивалась: смотрела, как мимо окна проходят люди и проезжают редкие автомобили. Из-за того, что их было мало, она сразу же и обратила внимание на ту машину. Ну, а ещё, конечно, из-за того, что Николай разъезжал именно на таком служебном транспорте: шагах в десяти от подворотни остановилась вдруг чёрная «эмка». А затем из неё выбрались три человека в шинелях НКВД. А четвёртый – водитель – остался сидеть в кабине; Лара видела его плечи и затылок.

Девушка вздрогнула всем телом: ей показалось, что сейчас они всё-таки увидят её – прямо сквозь пожелтевший газетный лист. И она хотела уже отпрянуть от окна. Хотела бежать в комнату – сообщать Самсону и Мише, что их убежище раскрыто. Так что придётся теперь либо сдаваться, либо прорываться с боем: у Кедрова и Давыденко имелись при себе табельные «ТТ». Но – трое из машины явно не спешили идти их арестовывать. Встав на краю тротуара, они принялись что-то обсуждать – скупо жестикулируя: указывая то на один из домов, что стояли вблизи, то на другой. Ну, и на подворотню, куда выходила дворницкая квартирка, указывали тоже.

«Их прислали проверить весь район! – поняла Лара. – Даже если они ищут именно нас, они не знают, что мы именно здесь!»

И в этот момент в комнате протяжно, с подвыванием, мяукнул Вальмон. Громко, но Лара не думала, что этот звук можно было услышать на улице. Однако трое наркомвнудельцев тут же завершили своё краткое совещание и зашагали по улице Герцена в сторону окна, от которого Лара наконец-то отскочила. Ни слова не говоря Самсону и Мише, она вылетела из кухни в прихожую: припала ухом к двери, что выходила в подворотню.

2

Николай Скрябин подумал: если кого и напоминает сейчас Михаил Афанасьевич, так это самого себя с фотографии двенадцатилетней давности. Да, теперь он был облачен не в давешний белый костюм. Одежда на нем оставалась та, в которую он переоделся перед отъездом. Сменил больничный халат на чёрную пиджачную пару, которую он извлек из шифоньера, что стоял в его палате. Однако тёмные очки писателю более не требовались: он сдернул их с лица, едва только гротескный броневик покатил по другой Москве. Но в карман не сунул: сжимал их в руке, словно забыв про них. И смотрел, не отрываясь, в небольшое оконце, стальную заслонку на котором Талызин не задвигал.

Дымный свет этого мира ничуть не изменился. Но и его хватало, чтобы разглядеть поразительную картину: поля, мимо которых они катили, были по-летнему зелеными. А когда они пересекли черту города и оказались в пределах другой Москвы, то в палисадниках возле небольших деревянных домиков обнаружились цветущие золотые шары, пионы и даже гладиолусы, заставившие Николая вспомнить рассказ про римский меч Магистра. Людей, правда, им пока не попадалось. Но Скрябина такое безлюдье не могло обмануть. Он отлично знал: обитателей в этой Москве хватает с избытком. И беспокойные призраки, населяющие её, далеко не все безобидны.

Талызин по пути взглядывал временами на собственную карту, которую Лара возвратила ему. Очевидно, бывал он здесь нечасто – успел подзабыть отмеченные им самим ориентиры. Однако вел он бронированную машину, едва прикасаясь к рычагам управления; словно она повиновались каким-то иным импульсам, исходившим от него.

– Как думаете, Талызин, скоро мы прибудем на место? – спросил Николай.

Но Петр Александрович неопределённо покачал головой в ответ:

– В этом мире время и расстояние – не такие, как у нас. Может, мы будем на Воздвиженке через час. А, может, часа через три.

Тут, наконец, Михаил Булгаков отвлекся от созерцания окрестностей, с удивлением глянул на очки у себя в руке, опустил их в нагрудный карман пиджака, а затем обратился к Скрябину:

– Быть может, Николай, пока мы едем, вы расскажете мне то, что обещали? Вы ведь хотели раскрыть мне подоплеку той катастрофы, что случилась с «Батумом». Я полагаю, сейчас – самый подходящий момент.

Скрябин отнюдь не был уверен, что момент и вправду подходящий. Но – уклоняться от ответа уже не представлялось возможным. И, чуть поморщившись, он проговорил:

– Всё дело – в том периоде жизни Сталина, который вы решили показать в своей пьесе. 1903 год, который он якобы провёл в Батумской тюрьме – это совершенно не то время, правду о котором Сталин готов был бы раскрыть. Вспомните, в какой момент пришёл запрет ставить «Батум» на сцене Художественного театра?

– Это произошло, когда мы с мхатовской группой выехали на поезде из Москвы в Грузию – для финального сбора материалов к постановке. –Булгаков произнес это тихо, почти шепотом. – Поезд остановился в Серпухове, когда доставили срочную телеграмму – приказали возвращаться, поскольку «Батум» запретили. Мне сделалось тогда плохо, мы с Еленой сошли в Туле, и она бегала по площади перед вокзалом – искала машину, чтобы нам возвратиться немедленно в Москву.

У Николая сжалось сердце, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести спокойно, даже с иронией:

– И вы думаете, Сталин узнал о вашей пьесе только в тот день, когда вы отправились за материалами? Да её текст наверняка появился у него, едва вы прочли её артистам! Что же – поначалу Хозяин не считал, будто нельзя представить его на сцене в виде романтического героя, а потом ни с того, ни с сего пришел к такому решению?

– И что же такое мы могли в Грузии обнаружить?

Николай быстро глянул на Талызина – станет ли для него сюрпризом то, что он сейчас услышит? Потом сказал:

– Летом 1903 года Сталина не было в Батумской тюрьме. Он в это время ездил в Петербург и принимал участие в эксперименте инженера Филиппова[1]. Слышали о таком?

3

От сводов подворотни гулко отдавались шаги трех мужчин, шагавших мимо запертой двери.

– Надо по-быстрому опросить всех жильцов, – проговорил один. – Егоррв, останешься у ворот!

Один из наркомвнудельцев явно остановился у входа в подворотню – возле чугунных воротных створок, никогда не закрывавшихся. И Лара возблагодарила Бога, что вход в дворницкую квартиру находился перед воротами. Иначе каким образом загулявшие жильцы будили бы дворника, если требовалось эти ворота отпереть? Конечно, происходило это, когда дворник здесь имелся.

Между тем, судя по стихавшим шагам, два других сотрудника НКВД вошли во двор. И Лара, развернувшись, ринулась в комнату. Видок у неё, надо думать, был тот ещё, когда она туда ворвалась, поскольку Самсон и Миша, сидевшие за столом, воззрились на неё, разинув рты.

– Уходим! Прямо сейчас!.. – Лара выговорила это так, что даже Вальмон, сидевший возле своей корзинки, слегка подпрыгнул на месте при звуках её голоса.

А девушка сразу метнулась к коту, затиснула его в корзинку, закрыв плетеную крышку у него над головой, и тут же выхватила из-под кровати тот из двух своих чемоданов, который стоял неразобранным. Она не помнила даже, что именно в нём лежало.

– Да что случилось-то? – спросил Миша, который, однако же, вскочил уже с места – как и Самсон.

– На Герцена, метрах в десяти отсюда, стоит «чёрная маруся». И три человека оттуда вошли только что в наш двор. Двое будут соседей опрашивать, а одного оставили у ворот. – Говоря это, Лара прямо поверх платья надевала теплый свитер. – Но нам повезло: водитель «эмки» сидит лицом не в нашу сторону. И часовой должен за двором смотреть – не станет поворачиваться к улице. Пара минут у нас, я считаю, есть. Берите рюкзак Николая с книгами и всё, что не нужно укладывать! Мы пойдем к нашей машине – она стоит недалеко. И нам нужно будет срочно ехать в Барвиху – предупредить Колю и Талызина, что сюда возвращаться никак нельзя.

Лара боялась, что кот снова станет орать, когда его закроют в корзинке. Но белый перс явно чуял: происходит что-то неладное. И сидел тихо – даже крышку царапать не пытался. Так что, выскочив пять минут спустя в подворотню, они выбрались на Герцена незамеченными. А потом быстрым шагом направились в сторону, противоположную той, где стояла машина НКВД – молясь, чтобы водитель, сидевший к ним спиной, не посмотрел в зеркало заднего вида.

4

Как оказалось, Булгаков слышал про небывалый эксперимент инженера Филиппова.

– Он, кажется, изобрел какую-то дальнобойную пушку? – спросил Михаил Афанасьевич. – И погиб, пытаясь испытать её в действии?

– Дальнобойную – это точно, – подтвердил Николай. – Он пальнул из неё в мезосферу. Только это была не вполне пушка. Скорее уж – электромагнитный излучатель. А Сталин – в то время товарищи по партии знали его под псевдонимом Коба – приехал в Петербург из Батума специально ради того, чтобы за экспериментом Филиппова понаблюдать. И оценить, насколько данная разработка может оказаться полезна большевикам. А, вернее всего – ему лично.

– И как же ему удалось сперва покинуть тюрьму, а потом туда вернуться?

– Всех деталей я не знаю, – сказал Николай. – Но из того, что мне известно, я понял: Сталину как-то помог в этом деле его семинарский однокашник Гурджиев. Мистик и нео-оккультист, который уже почти двадцать лет живёт в эмиграции.

Михаил Афанасьевич покачал головой:

– И всё-таки я не понимаю, при чём тут сбор материалов для спектакля? Знакомство Сталина с Гурджиевым – не секрет. Ну, открылись бы факты, которые его подтвердили бы – и что с того?

– Вы правы: Хозяин иного опасался! – Эти слова произнёс уже Талызин, который, конечно же, вслушивался в их разговор. – Ведь существует миф, будто Кобу завербовала в те годы охранка – сделала своим агентом. Я не склонен думать, что нечто подобное и вправду имело место, но – обелить себя при таких обвинениях практически невозможно. Потому-то Сталину так не понравилась ваша идея: съездить за материалами в Батум. Вдруг вам удалось бы выяснить что-то, из-за чего давние подозрения снова всколыхнулись бы? Например, вы узнали бы, что он покидал тюрьму, когда хотел.

Булгаков с минуту молчал, обдумывая услышанное. Потом спросил:

– Выходит, если бы не идея той поездки, всё могло бы сложиться совершенно иначе?

И на сей ему ответил Николай – ощущая тяжесть на сердце:

– Для пьесы – вполне возможно. Да, «Батум» сейчас могли бы играть на мхатовской сцене. Но для вас лично...

Он фразу не закончил, но Михаил Афанасьевич и так его понял.

– Для меня лично, – проговорил он, – всё решилось тогда, когда я надумал вернуться в Художественный театр. Та сущность – она теперь от меня уже не отстанет.

Скрябин хотел сказать что-нибудь утешительное. Заверить Булгакова, что не все способы испробованы – можно попытаться повторно применить протокол «Горгона». Но тут в разговор снова вступил Петр Талызин:

– В данный момент она от вас отстала, доктор Булгаков. И, пока вы будете находиться здесь, в другой Москве, мхатовский демон до вас не дотянется. Силенок не хватит. Он сейчас оказался ослаблен тем недугом, который он сам же вызвал у вас. Теперь у него ничего нет, кроме копии вашего нездорового тела – ни всеведения демонского, ни способности перемещаться в пространстве по собственному произволению.

– А что будет, когда я вернусь обратно?

И Талызин юлить не стал, ответил сразу же. Николай думал потом: он изначально всё так рассчитал, чтобы поставить Михаила Афанасьевича перед невеселыми фактами:

– Тогда всё будет, как раньше. Я имею в виду: как было для вас нынче утром, до того, как вы сюда перешли.

Николай собрался сказать: «Вы не можете знать этого наверняка!» Однако это, пожалуй, оказалось бы чистой воды фарисейством. Уж кто-кто, а бывший генерал-лейтенант Талызин мог это знать! Да и не оставалось времени на разговоры: они почти добрались до места назначения – въезжали на другую Моховую улицу. И катили мимо дома № 8: бывшего особняка купца Уханова, возле которого Талызин тоже должен был бы нарисовать арку на своей карте. Ведь именно там Лариса Рязанцева совершила минувшим летом свой переход на другую сторону. И тем же путём последовал за ней тогда сам Николай.

5

Лара боялась поверить, что им удалось выехать из Москвы на роскошном «ЗиС-101» покойного инженера Хомякова, который лишь чудом не успели обнаружить наркомвнудельцы в одном из дворов близ их конспиративной квартиры. Покидая её, они заперли дверь, однако не питали иллюзий: если хоть кто-то из жильцов дома обратил внимание на подозрительную активность в подворотне, замок взломают уже сегодня. И, скорее всего, оставят в квартире засаду. Потому Самсон Давыденко и гнал сейчас их авто в сторону Барвихи, рассчитывая, что Скрябин и Талызин всё ещё находятся там. Их даже слегка заносило на поворотах, и тогда Вальмон в своей корзинке коротко мяукал – с каким-то мрачным, почти предостерегающим выражением. И, опять же, было просто благоволением Фортуны, что и в аварию они не попали, и служба ГАИ не остановила их по дороге.

Однако любому везению существует предел. И, когда Лара – в одиночестве, снова представившись племянницей Михаила Афанасьевича, – вошла в палату Булгакова, то увидела лишь пациента в больничном халате, который сидел, ссутулившись, в одном из кресел. При её появлении он даже головы не поднял. Девушка видела только полоску его бледного лба под седеющими волосами, да чернели жуткими иллюзорными провалами стёкла тёмных очков.

– Михаил Афанасьевич! – окликнула Лара пациента писательского санатория.

Тот вздрогнул – будто лишь теперь понял, что в палату к нему кто-то зашёл. А потом очень медленно, какими-то короткими рывками, начал поднимать голову. Выглядело это так, будто у старинного автоматона заел механизм. И Ларе внезапно сделалось настолько страшно, что она с трудом подавила желание выскочить в коридор и бежать очертя голову до самого выхода из санатория. Она, пожалуй, и побежала бы – если бы ей не нужно было получить ответ на свой вопрос. Во что бы то ни стало.