Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 339 страниц)

Я принял благодарно, кивнул на вещмешок:

– Ну, раз уж мы сегодня без пирогов, давай, что ли, сухарей погрызём.

Она поняла, достала свёрток. О, ещё сахара большой кусок! Живём! Но на рыночек всё-таки сгонять придётся. Без нормальной жратвы грустно жить, как ни крути. А одну рыбу есть я тоже не подряжался.

– Ну, слушай дальше…

04. ВОТ ТЕБЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ…

ЗА СПАСЕНИЕ

– Наш отряд туда бросили, на выстрел ентой ракетницы – вот мы летели! За кем? Куда? Никто не знает.

Но успели. И отбили. И даже до базы доставили почти целых, а уж там доктор Николай всех пострадавших заштопал.

Второй серией мы на следующий день на то же место ездили документы и дневники экспедиции искать. Профессор ихний, как полечился, давай рыдать и волосёнки на себе рвать. Как же! Полтора года адского труда!

Нашли. Нигры раскидали их, конечно, но не взяли – без надобности им бумага, видать. Главный профессор как свои бумаженции увидел да в придачу коллекцию сушёных мух и жуков – чуть не окочурился от счастья. И потом три недели за нашим войсковым старшиной[40]40
  Казачий чин, соответствующий армейскому чину подполковника.


[Закрыть] ходил, чтоб наш отряд, значицца, за те бумажки наградили. Примучил его своими просьбами до того, что тот написал-таки ходатайство. Пришли нам медали «За спасение погибавших», всему отряду. Войсковой сказал: получайте, что есть, медалей за разыскивание бумажек пока не придумали, а этих сумасшедших жуколовов вы всё равно спасли.

Вот так получилось: три года дома не был. Но вернулся – руки-ноги целы, да и бошку, слава Богу, не зацепило. Наград прибавилось. Да и вахмистр уже! На войне-то чины только успевают перед глазами скакать, особенно младшие – кто их там жалеет!

Алмаз княжеский по приезде вполне неплохо продал – шесть тыщ рубликов с копейками получилось, прибавил за три года жалованье, да премиальные, да наградные – и все капиталы свои, показавшиеся мне фантастически огромадными, в банк положил, под проценты – пусть себе лежат. На прожитье оставил триста рублёв – нормально, не каждый служащий в полгода такие денежки зарабатывает.

А вот маман как узнала, сколько нас с того десанта выжило, чуть голову мне не откусила. Злющая была, прям цербер. И, слышь-ка, после того случая вступила ей новая блажь – женить меня, и чтоб внуков поскорее непременно.

И потянулась череда свах. Я даже и не знал, сколько ентих свах у нас в окрестностях обретается! Просто неимоверное количество. И фотокарточки девиц притаскивают, красивше некуда. Не, ну правда красивые. Там и лица, и фигуры были – у-у-ух! Я б, можить, и сам к ним чего-нить подкатил, кабы добровольно. Но вот когда так – через силу, да под давлением – не-е-е.

Но маманя взяла цель – не собьёшь! И сестры ещё… Я говорил, вроде? Один я у мамки сын, да три дочери. И они четвером, единым фронтом, давай мне мозги скипидарить. Кажный день мне мозг вынут, тряпочкой протрут, слезой горючей на тему внуков польют и на место вставят. «Всё, чтоб ты понимал, – говорят, – для твоей же пользы!»

И вот что обидно. Батяня – ну героический казак же! Как шашкой кого пластануть – первый, а как сына от матери спасти, ну хоть в чём помочь – нету, кончился героизм.

И так мне плешь проели, что года я не продержался. Сбёг. Прям на польский фронт. Там паны в очередной раз про Речь Посполитую вспомнили, у дойчей да франков денег да оружья подзаняли – и давай вновь мир делить. Тут же англы подтянулись – без этих в последние года ни одна заварушка не обходится, в кажной бочке затычка. Пусть пирог и чужой, а они кусок отхватить никогда не против.

Ага, наделят они! Может, конечно, не прирастёт земелюшкой матушка-Россия, но и своего не отдаст, будьте покойны!

Вот, полтора года я в Польше отвоевал: год основного контракта да полгода продления. Вернулся домой. Два «Георгия» у меня! «За спасение погибавших» – третья! Шеврон «За беспорочную службу»!

И чего?

И тут ты, Марта. И всё – не сын, не брат…

Нет, ты не думай, я на тебя вообще не в обиде. Если б ты ещё русский знала…

ВРОДЕ КАК ОТПУСК

На другой день я, как и собирался, сгонял на рынок. Припасы-то, я говорил, у нас почти все вышли. Набрал круп, чаю китайского плиточного, окорока копчёного кусок, лука да хлеба свежего. Ну и ватрушек сдобных до кучи.

Между прочим, как полагается, зашёл в городскую канцелярию Иркутского Казачьего войска, предъявил документы, подтверждающие обзаведение техникой. Деловитая канцеляристка сбегала куда-то, притащила моё личное дело:

– Очень хорошо, господин Коршунов! Сегодня же оформим все бумаги на перевод вас в особый механизированный отряд. Запись о медотводе я сделала, отдыхайте, восстанавливайтесь, – и глазками чёрными стреляет. – Имейте в виду, особый отряд в случае начала военных действий подлежит немедленной мобилизации. Все сторонние контракты на этот момент приостанавливаются.

Я ус подкрутил, говорю:

– Так, может статься, я ещё и на польский фронт успею вернуться?

– Это вряд ли, господин вахмистр, – подключилась к разговору вторая, с веснушками. – Судя по новостям, месяца три-четыре – и конец войне.

Тут дверь отворилась, и вошёл целый генерал, да с толпой сопровождающих, разом прекратив наши любезные беседы. Я во фрунт вытянулся, каблуками прищёлкнул, а при первой возможности папочку свою подхватил и незаметно слинял. Как там поэт писал, Сан Сергеич? Избави Боже нас от начальственного гнева, да и от любви тоже – вроде того.

Вернулись на берег. Вокруг осень золотом горит! В ивняке по берегам уток со своими выводками – кишмя кишат. Днём теплынь стоит, ночью мы в шагоходе печечку на магическом усилителе подрубаем, чтоб спать не мёрзнуть. Харчей навалом. Бежать никуда не надо. Красота!

– Чё бы и не жить? – говорю. – Жить можно. Всё одно с родственничками вопрос решить надо, а там посмотрим.

Марта-то рада, лопочет по-своему, кивает, а сама костёр снова гоношит, котелок тащит. Похлёбку варить!

– Ладно, хозяйствуй, – согласился я. – А я покуда порыбачу.

После казённой-то провизии свежая рыбка на ура идёт – и в ухе́, и просто жареная, даже и трижды в день.

Через три дня на берегу объявился батяня. Ага, с флагом перемирия. Нет, понятно, что «Саранчу» на ангарских островах не спрячешь – больно здоровая, да и непривычного вида, но всё равно, что-то рановато. Я его или дядьёв раньше чем через неделю не ждал.

– Полезай-ка, Марта, в «Саранчу».

Глазёнки на меня вытаращила. Вроде, отдельные слова уж понимает. Конкретнее выражусь:

– Давай-давай! Кабина! Шнелль[41]41
  Быстро (нем).


[Закрыть]!

Жестами команду усилил. Ничего, сообразила. Быстренько залезла и притаилась, как мышонок прям.

Отец подгрёб на лодке. Вышел, поставил около котелка бутыль самогона и говорит:

– Ну, рассказывай.

– И чего это я кому должен рассказывать?

– Ты отцу-то не хами. Не дорос ещё.

– Ой ли? Как кровь свою проливать на трех фронтах – это я взрослый, а как вежливо со мной говорить – щенок получаюсь? Не правильно это ты, батяня. Я за собой вины никакой не знаю, чтоб на меня, домой с войны, да с трофейным личным шагоходом и медалью пришедшего, при всём честном народе родные люди орали! И за Марту вы мне ещё ответите. Это ж надо, а? Я девчонку спас, мне за неё отвечать. И в обиду никому её не дам, даже вам!

– Ишь ты, распетушился, героический казак, – бате, вроде, и неловко было, и авторитет свой ронять не хотелось. Покряхтел, сдвинул фуражку на затылок. – Э-эх! Грехи наши тяжкие… – и неожиданно спросил: – Закусь у тебя найдется?

– Рыба жареная да паёк казацкий походный, – ехидно ответил я. – Вы ж меня разносолами так встретили, кусок поперёк горла встал!

– Хватит стыдить, сказал же. Кружки давай…

И под самогон выяснилось. Оказывается, приезд мой сдал городовой, с моста. Он, значит, мужу Лизаветы, Виталию-почтмейстеру, с будки позвонил, а пока я ждал парома, пока до родной деревни добирался, все всё уже и знали. Сюрприз, ага…

Два дня деревня бурлила новостью, а вчера в Карлук из Польши вернулись пятеро казаков нашего отдельного Иркутского корпуса. И, естественно, тут же были с подробностями выспрошены: чего это Илюшка Коршуновский на польском фронте выкинул?

Навстречу версии, приобретшей уже размах вида «украл девку и сбежал с войны с шагоходом» выдвинулась возмущённая отповедь моих сослуживцев. И о том, как я из-за линии фронта «Саранчу» привёл. И про немецкую девчонку Марту. Она ж при штабе сколько вертелась, а там и безопасники, да сами штабные – весь корпус мою историю знал. Полагать надо, про подвиги мои рассказывали с жаром, негодуя практически как за себя. Уж такими подробностями всё обросло, чего они там ещё присочинили, у них выходило, что я, как бы не в одно рыло, то польское наступление сбил. И говорят: поэтому, мол, штабные «Саранчу» и не зажали.

А как узнали казаки про встречу мою с роднёй, так во главе с настоятелем прихода карлукского пришли на наше подворье. Хотели, говорят, руку пожать, поблагодарить за воспитание отличного сына-казака – ага, меня – а замест того вразумлять приходится! Настыдили и отца, и дядьёв. Маман, конечно, фыркала, но против авторитета настоятеля и дедов ничего сказать не смогла. И по сему отправила отца меня искать да домой вести.

Занятная, конечно, байка вышла. Да что-то кисло мне.

– Вот ты скажи, батя: я что, – бычок? За кольцо в носу потянул, значит – я к вам и побежал?

– Да понимаю я всё! – он хлебнул, шумно выдохнул, и продолжил: – Есть у меня идея. Но, чур, матери не говори. Смотри, в Иркутске живёт знакомец мой, вахмистр Харитонов, Вадим Петрович. Он сейчас при иркутском ипподроме курсы ведёт. Фигурная выездка, сабельный бой, стрельба, рукопашные ухватки. Редкого воинского таланта человек. Я тебя к нему отправлю, на полгода, в обучение. За это время, так думаю, мать до последней кондиции дойдёт – сын рядом, вот он, а не поговорить с кровиночкой никак. Приедет замиряться. По любому. И с сёстрами тоже отношений не поддерживай, пусть маринуются. А вот потом домой и вернёшься.

ХАРИТОНОВСКАЯ ШКОЛА

Так началась моя новая жисть.

За польский фронт да за предыдущие кампании у меня скопилась приличная кубышка, при желании можно было весьма приличный дом прикупить, да не в деревне, а в самом Иркутске, только пока не совсем ясно было – оно мне надо? Как судьба развернётся – задом ли, передом, да и вообще, останусь ли в Иркутске жить или рвану отсюда с горя, можно было только гадать. Так что покуда «Саранчу» за копеечку малую определил я на постой в ангары воздушного порта, снял себе и Марте маленький домик на две комнатушки, тоже совсем недорого – и кажный день на учёбу. Всё наше обучение конное да пешее будет, шагоходы здесь не надобны, потому и не стал «Саранчу» на двор ставить, перегородит же всё.

Обучение моё началось с удивления. Вот, вроде, сызмальства в седле, всё должен про лошадей знать от и до – ан нет! Оказывается, правильно выезженная лошадка такие кунштюки может, что хоть стой, хоть падай. И живым бруствером лежит, даже раненая не шелохнётся, пока казак из-за неё палит по ворогам, и раненого волочь ко своим обучена. Прям как собака, подойдёт, повод тебе почти что в руки даст и волочёт за собой, главное – ремни не отпускай. Некоторые даже по крышам скакать обучены, чисто козы какие. И по узким лестницам могут. Это ж сколько маневров в городе можно с такими лошадьми натворить! Лошадка – это ведь в главном-то что? Это рывковая скорость передвижения на коротких дистанциях. На длинных человек бёгом любую лошадь уроет. Ну, тренированный, конечно.

Так у вахмистра Харитонова других и не водилось. Он вообще оказался человек разнообразных талантов. Со всей области к нему инвалидов везли, на специальное обучение. И что? Эти инвалиды потом оченным спросом во всяческих воинских структурах пользовались. Вот стоит городовой, сразу видно – отставной военный, вот руки у его нету. А он бандюгов и одной рукой может скрутить опосля обучения у вахмистра. Или какой одноногий, так тоже – злой человек расслабится: чего от инвалида ждать? Ну и зря. Много чего ждать можно, если с умом.

Вот ум мы и прилагали. И особливое старание. Так что время летело птицей. Утром завтрак в себя закинешь – и на учёбу, вечером поужинал – и спатеньки, уставший, как бревно.

Самым ярким впечатлением от первой недели учебы у Харитонова была не каменная усталость, как могло бы показаться а… чувство беспомощности.

Инструктора наши были сплошь дядьки в возрасте: седые усы, бритые затылки, выцветшие до белизны гимнастёрки. В первый же день Харитонов – лично! – для выстроившихся на спортивной площадке учеников показал, как надо полосу препятствий проходить – аж завидно стало! Это ж не просто лихость и скорость получилась, а до такой степени отточенно-эффективно, что выглядело строгой, почти совершенной красотой, когда каждое движение становится эталоном, к которому нам, молодым, ещё стремиться и стремиться!

– Учитесь, пока я жив, ребятки! – не сбив дыхание, обратился к нам Вадим Петрович сразу по прохождении. – А сейчас – входящие испытания. По общей физической подготовке что сейчас, что в середине курса, что по его окончании – все задания будут едины. Вот и посмотрим, как вы за полгода подрастёте. По отделениям разойтись!

Вот огреблись мы в тот день, я скажу. Нашей десятке в наставники был назначен такой же пожилой дядька, как все остальные инструктора. И на старте первого трёхкилометрового забега я думал, что уж в простом кроссе-то от него не отстану. Куда там! Седой дяденька, не примечательный на вид особыми кондициями, носился вокруг бегушего отделения, дружески нас матеря. Это я уже сильно потом понял, что дружески. А в тот день разозлило в край. Он ещё и подначивал нас на ответочки, но возразить ему что-то – означало дыхание сбить и от группы отстать, а это было бы совсем позорно.

К концу дистанции подвыдохлись мы преизрядно. А ведь это было только частью комплекса! В общем, под конец входящих испытаний Мы, молодые парни, падали от усталости, а инструктора, наравне (и с опережением!) выполнившие весь комплекс, держались бодрячком, словно и не было для них всех этих усилий.

Аж обидно стало, чес слово. Вроде и я не мальчик для битья. Сызмальства в седле, и обучение батино прошёл, и пороху и крови настоящей понюхал, ан нет. Сопляк получаюсь, если эти деды вот так могут. А я – нет.

И начали мы стремиться дедов догнать. Как говорится, правильный казак иногда стыдится посмотреть в глаза своей лошадке – сколько он съел овса и сколько он пробежал. Гос-с-споди, никогда столько не бегал! И ладно бы бегал, а то кажный день с выдумкой. То нам дадут бревно одно на троих, бегите с ним, то один круг ты брата казака на закорках несёшь, а следующий круг уже тебя тащат.

За месяц скинул восемь кило! И это при том, что ел всегда сытно и много. Всё как в прорву улетало, организьма тарелку густых щей проглотит, краюху хлеба щедро маслом мазанную, солью посыпанную, вместе с кашей да с мясом срубает, а ты сидишь и думаешь – «чего бы ещё пожевать?»

Ну и, опять же, другим боком в плюсе, что я об обидках на родню и думать совсем забыл. Придёшь на съёмную хату, немножко с Мартой потрындишь о том о сём, харчи в топку закинешь – и спатеньки. Какие мысли о обидах? Ты чё? Главное – на следующее утро себя из кровати выдрать и на учёбу вытащить.

Но вот, опять же, где-то на второй месяц я поймал себя на мысли, что уже даже негромко напеваю во время бега. Втянулся. Да и наставники всё чаще одобрительно хмыкали. А это оченно грело гордость.

Марту я тем временем определил в школу при городском Знаменском женском монастыре. Там из монахинь и переводчица с немецкого оказалась. Сперва учили говорить и, главное, писать на нашем. Кажный день она хвасталась мне своими новыми познаниями, и порой это было так забавно. Но говорить по-русски училась прям стремительно. Только с глаголами у неё всё трудности выходили: «он пойти», «я приготовить» – всё в таком духе. Но хоть так. Спасибо, живём тихо-мирно, ничто, как говорится, не предвещает.

05. ШТОРМИТ

МОЖНО Ж БЫЛО ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ…

Неделя за неделей стали наши разговоры с Мартой больше на человеческие походить, а не на беседы выпимшего бати с конём. Хорошая, значит, ей учительша попалась!

Потом пошли экономические уроки. Знаменский монастырь-то – он как раз по хозяйственной части и подготовке девиц к управлению хозяйством иль имением славился. А тут тебе сразу и практика! Марта за хозяйство наше, хоть и немудрящее, принялась с энтузиазмом и истинно немецкой скрупулезностью. Завела тетрадку, в которую приход-расход денег исправно карябала. И в пятницу мне на подпись подсовывала.

Пытался ей объяснить, что мне это ваще не упёрлось – так в слёзы. Усядется у окна, тетрадку на колени положит – и сидит, слёзы точит, в окно носом шмыгает. И, главное, денег-то тех уходит – ну смех один: на покушать, да постираться, да ещё на тетрадки, да учебники. Нет, вот надо же ей. «Орднунг!»[42]42
  Порядок (нем.)


[Закрыть]

Стал подписывать, конечно.

Спали мы в разных комнатах. Так опять же – соседи смотрят с укоризной: «Ишь, молодой, с девкой во грехе живёшь!» Ладно бы ещё, молча чего себе думали, так нет, надо же языком своим какую гадость ляпнуть! А у меня на это разговор короткий:

– Чё ты сказал? Марта кто-о? – ну и в рожу н-на!

Крик! Визг! С городовым пособачимся, вроде утихнет – потом заново…

Сколько рыл начистил, пока настоятельница монастыря по просьбе Марты не явилась с соседями разбираться. С того дня всё резко поменялось. И дядьки-соседи себе лишнего не позволяли, а уж кумушки-соседушки и вовсе сочувствием прониклись: сирота, да жертва войны… Ну и то, что она в православие, почти сразу, как говорить стала, перешла, тоже помогло.

Я тоже учился изо всех сил. И не только на курсах. По выходным роздыха себе не давал, самостоятельно ходил на ипподром – ранёшенько, покуда воскресные группы не заявятся. Полный комплекс физподготовки делал: и бег, и полосу препятствий, и всякие хитрые упражнения. А потом, сверх того, в магических ухватках тренировался, чтоб, значицца, из формы не выпасть. После польского фронта всё, слава Богу, восстановилось без последствий, а то переживал я поначалу, боялся, что магически дефективным стану – ан пронесло.

В таком загруженном режиме дни успевали лететь – только моргай. Выпал и растаял первый снег. Потом задождило – так, что с деревянного тротуара не сойди, по колено в грязь увязнешь. Так эта квашня и не подсохла – приморозилась, укрылась постоянным снегом. Пришли настоящие морозы, потом, один за другим – зимние праздники. Мы даже ёлочку маленькую наряжали.

Казалось: вот только новый год встретили – а вот уж и Масленица, и отгуляли её! Разыгралась дружная весна, я начал потихоньку прикидывать, что скоро уж конец моему ученью…

А потом в школе Харитонова случился скандал. Везет мне на них. Ага.

ШКАНДАЛЬ

Тренировка началась как обычно. Пробежка – четыре круга по периметру ипподрома, потом рукопашный бой, потом должна была быть выездка, и говорят, инструктор прибыл некий весь из себя особенный, из новосибирского мажеского университета, что-то он там такое запредельное знал, что ах!

На тренировочную площадку зашла смутно знакомая барышня. Зеленая амазонка, маленькая шляпка с вуалью, сапожки блестящие чёрные. Прям картинка. Вахмистр нас построил, она вышла перед строем.

– Бойцы! С сегодняшнего дня я ваш преподаватель! – тут её взгляд упёрся в меня, и дамочка без остановки продолжила: – Всех, за исключением этого… – она небрежно и презрительно махнула ручкой в меня, – прошу проследовать на полосу препятствий.

Ученики разошлись, а я остался стоять. Стою… Молчать в строю давно научен. Надо – пояснят. А не пояснят – может, стоит подумать об окончании обучения? На дуэль её не вызовешь. Мамзель, всё-таки. Всё что оставалось – это вперить взор в вахмистра и ждать. Тот обернулся к преподавательше и гневно упёр руки в боки:

– Ты это что творишь? – но дамочка так же упёрла руки и, ничуть не смущаясь моего присутствия, заявила:

– Я обучать тех, кто себе наложниц немецких с войны привозит – не намерена.

– Ложь! – не выдержал я. – Явная и грязная ложь!

– Ты кого лгуньей навеличил? – она аж подпрыгнула. Да и вахмистр грозно насупился.

– Вас. И будь вы мужеского полу…

Вадим Петрович не выдержал:

– Коршунов, так за неё найдётся кому на дуэль выйти!

– Ну, так выходите! – я пожал плечами. – Если вы за ложь готовы кровь пролить, Бог вам судья. А я никаких наложниц с войн не привозил – это раз. Второе, я знаю источники этой злой сплетни, это два! А в-третьих, сходили бы вы, дамочка, в Знаменский монастырь, да поговорили с тамошними монашками или, прям с настоятельницей, о немке Марте и её судьбе. За сим, позвольте откланяться. Вахмистр, жду секундантов. Честь имею.

Быстро собрал свои вещи и под недоуменными взглядами соучеников отправился домой.

Пришёл с ипподрома – делать нечего. Сидел дома, злился. Нет – ну надо, а? И главное – от чего всё пошло? От кого? Родная кровь так жизнь попортила! Марта с учёбы пришла, увидела моё состояние, присела за стол, руки как ученица сложила:

– Рассказывайте, герр Коршунов, – говорит.

– А что рассказывать? Опять матушкины слова ядовитые вылезли. И уж вылезли, где не ожидал – в школе у Харитонова. Сижу, вот, секундантов жду. А на дуэли с самим Харитоновым, знаешь, шансов маловато. Я его, конечно, втрое моложе, так он втрое же меня опытнее. Быть тебе, Марта, второй раз сиротой.

Сказанул и сразу пожалел.

Бросилась ко мне в ноги, ревёт, мол, всё из-за неё, она во всём виноватая. Дурь, короче.

Успокоил как мог, по волосам золотым погладил.

– Садись, – говорю, – чай пить. Утро вечера мудренее. Я тебе баранок с маком от Сытина принёс. Самые вкусные в Иркутске. А Сытин у нас кто? Не знаешь, ты Марта. Сытин у нас – муж моей сестры, Натальи. Кондитерский дом у них. Оченно вкусные вещи пекут.

Попили чаю. Марта ушла в свою комнату уроки учить, а я с книжкой на кровать завалился. Делать-то всё равно нечего.

ПОЧТИ ПОСОЛЬСТВО

На следующий день на учёбу не пошёл. Сидел, ничего не делал, тихо зверел. Даже жалко, едрид-Мадрид, что с соседями помирился, а то какой бы был хороший повод кому морду разбить, успокоиться! Лежал, читал, пока за воротами кто-то колокольчик не задёргал.

Вышел – ба! Да тут цельная делегация! Харитонов, барышня-инструктор, настоятельница, батяня с матушкой и Марта до кучи. Отец откашлялся:

– Ну что, сынок? Во двор пустишь, или на улице разговаривать будем?

– А у нас есть, о чём говорить?

– Да уж найдётся.

– Ну, если найдется, проходите, чего уж.

Посторонился, и они гуськом прошли во двор. Смотрю, маман придирчиво оглядывается. А что оглядываться? Двор метён, даже травка молодая чуть не по линеечке подстрижена (это уж Мартина блажь, у нас на такое и не смотрит никто), нигде ничего не валяется. Да и вообще – это съёмное жильё, так что, какие ко мне могут быть претензии? Я усмехнулся:

– Будьте как дома.

Марта проходя мимо, ободряюще вытаращила свои выразительные глаза, а настоятельница мягко улыбнулась. Ну, хоть кто-то на моей стороне.

Зашли, столпились во дворе, молчат, переглядываются.

– Ну, – говорю, – чему обязан?

Вперёд вышел Харитонов.

– Ладно, я эту кашу заварил, мне её и есть! Пришёл, вот, извинения официальные приносить. Не часто я это говорю, но что уж… Извини меня, дурака старого. Не разобрался, а теперь стыдобища какая. Мало я её порол, мало… – на мой недоумённый взгляд вахмистр пояснил. – Да дочка это моя, Анфиска. С Новосибирского магического приехала, на каникулы, вот я и попросил её полосу препятствий вам усложнить… Но… мало порол… давай, горе луковое.

Он вытолкнул вперед инструкторшу Анфису. По багровому от смущения лицу и неестественно прямой спине барышни я внезапно понял, что папаня восполнил недостаток порки вот совсем недавно. Мда…

– Приношу вам, господин Коршунов свои искренние извинения. Я оказалась в плену ощущения собственной ложной значимости. Мне следовало проверять любую информацию, особенно такую эмоциональную. Ещё раз, приношу вам свои искренние извинения.

Я коротко поклонился.

– Господин вахмистр, госпожа Харитонова, ваши извинения приняты. За сим вас не задерживаю. Приношу извинения, но дальнейшее общение – это уже сродственное дело.

Харитонов пожал мне руку, а девица дернула головой в поклоне, и они ушли.

Стоял, думал. Ну как-то этот бардак с родичами надо заканчивать. Но, опять же, если придирки и наветы будут дальше продолжаться… даже не знаю…

– Так и будешь молчать? – не выдержала маман.

– А о чём говорить? Я для вас, матушка – вечный сопляк непонятливый. Вы внуков от меня ждёте, а сами вокруг скачете, словно я всё в штаны писаюсь. Вы уж определитесь. Папане я уже сказал: на фронте я умереть – взрослый, а дома быть – малый.

Она сердито сопела и смотрела в землю.

Ох, и тяжко мне было, но… Зная характер моей матушки – она и так подвиг совершила, себя переломила, на съёмную квартиру явившись… Н-да. Придётся и мне ответную дипломатию разводить.

– Ладно, – продолжил я, – вы таки родители мои, ссориться нам не с руки, но прошу маман, норов свой уймите. Я уже давно под стол не хожу, а вы и не заметили… Э-эх! Проходите в дом. Я сейчас до кондитерской схожу, к чаю чего-нибудь куплю, а то гости на пороге дорогие, – я усмехнулся, – а в дому шаром покати. Я, знаете, к дуэли готовился, не до разносолов тут было… А вы пока с Мартой поговорите. Пообщайтесь.

Вышел со двора. Ну вот правда – как сбежал от них. А и без разницы. Куплю торт, будем обидки сладким заедать. Да ещё настоятельницу надо бы уважить.

Дошёл до кондитерской, а там тоже драма. Перед дверью стоит девчушка и плачет, а в пыли перед ней три пирожных валяются. Выронила, наверное. Етить-колотить, и так горько плачет!

– Ну что ж ты, красавица, слёзы солёные льёшь? Щас быстренько горю твоему поможем! – подхватил её под ручку и открыл дверь в кондитерскую. – Давай-ка выбирай, чего тебе нравится, а мне, барышня, тортик самый наилучший заверните, пожалуйста. И подсчитайте плюсом, что вот эта красавица выберет.

Оплатил, взял торт, да и вышел из кондитерской.

Ладно. Пришёл домой, а там не то что бы идиллия, но перемирие в картинках: все четверо сидят за столом, чай пьют и баранки вчерашние доедают. В гляделки играют.

– Та-дам! Торт заказывали?

Папаня поморщился. Сразу видно: ему мой тон весёлого идиота не понравился. Ну, так и я не двадцать пять андреек[43]43
  Андрейки – народное наименование рублей с портретом царствующего императора Андрея Фёдоровича: чеканных серебряных монет и бумажных банковских билетов номиналом от рубля и выше.


[Закрыть], чтоб всем нравиться.

Поставил угощение на стол.

– Начинайте, я сейчас, буквально через пять минут буду.

Вышел в сени, достал из шкафа парадную форму, щеткой пыль с неё стряхнул и быстренько надел. Когда вернулся в кухню, с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо маман и понимающую улыбку отца. Перед ними стоял не пацан, а служивый казак Иркутского войска. И медалей да памятных значков у меня на груди было по-всякому если не больше, то уж точно не меньше, чем у любого моего сверстника.

– А вот теперь поговорим. Я, маман, наверное, первый скажу, да? Я – полноправный казак Иркутского корпуса. Давно уж в совершеннолетии, коли вы забыли, зимой уж двадцаточка стукнула. И медали-ордена, как видите, и личный шагоход. До старшего вахмистра дослужился. А вы ко мне как к несмышлёнышу?.. При всей родне, соседях опозорили, даже слова сказать не давали. Посему думается мне, уйду я из семьи. Сам, своим умом жить стану. А то ваше ядовитое влияние даже учиться мне помешало. Деньги есть, образование вы мне дали, за что безмерно вам благодарен, ну а дальше сам. У вас вон три дочери остались, вот их и воспитывайте.

Матушка так усердно наглаживала пальцами скатерть вокруг своей чашки – хлеще утюга. Не успел я завершить отповедь, как она кинулась каяться:

– Погоди, Ильюша. Я уже всё сама поняла. Спасибо матушке-настоятельнице – вразумила. И соседям, и родичам я сама всё объясню. Ты уж прости меня!..

А я… А что я? Стоял при полном параде, как будто на награждении, или, не дай Бог, на эшафоте. Смотрел на ровненький, покаянно склонённый пробор волос, уложенных в узел на затылке. А седоватая маманя-то у меня уж…

И вот что с ней делать? Простишь, так она через некоторое время опять всё по новой начнёт. Да стопудово начнёт! Чтоб Евдокия Максимовна, да без инициативы⁈

– Знаешь, матушка, ссориться нам не с руки, всё равно, так или иначе, помиримся. Но! Есть у меня одно условие. Вот – Марта. Девчонка смышлёная, ужасть. Вот и воспитай-ка мне травницу, чтоб хоть маленько у тебя переняла. А заодно ключницу. По-любому, будет хозяйство – вот, чтоб она могла с ним справляться, пока меня на месте не будет.

– Так я думала ты её в жены…

– Вот снова те же песни, на тот же мотив! – с досадой хлопнул я по столу, матушка аж руками испуганно всплеснула. – Я её просто привез с войны! У нас кое-кто себе котят-кутят подбирает, а я вот её…

– Извини, извини, Илюшенька, я поняла…

Но теперь меня понесло:

– Никаких лямурных дел у нас не было! И не будет! Зарубите себе это на носу! И больше, чтоб я разговоров на эту тему не слыхал! Понятно вам⁈

– Понятно! Чё ж тут непонятного? – сразу согласилась матушка, тараща на меня глаза.

Впрочем, сама Марта, да и мать-настоятельница от неё не отставали. Пучились на меня – совно три кошки за бантиком на верёвочке следят. Один батя невозмутимо наблюдал за тем, как маман пыталась наводить мосты. Дескать: сама увязла – сама и выгребай…

– Вот Марта, – маман дипломатично показала на Марту ладошкой. – Она, значицца, будет кто? Воспитанница?

– Вот! Можете же, когда захотите! Воспитанница! – и чего мне самому такое простое и чёткое определение в голову не пришло? А то всё «просто Марта» да «просто привёз».

Матушка довольно приосанилась. Это она в горячке ещё не допетрила, чем я её озадачить хочу.

– Но правильно воспитать её надо. Дитё ж ещё. Только воспитатель из меня, как из говна – пуля. Так что, матушка, придётся вам за это дело браться. Не сейчас, конечно, а когда у меня да у Марты обучение закончится. И мне с сертификатом обучения выгодные контракты легче будет найти, и она русский подучит.

На том и порешили. Матушка, покрутив ситуацию так и этак, нашла для себя, что тут она снова выходит на ведущие позиции, и пришла в состояние душевного спокойствия и удовлетворённости. Родители ещё немного у меня посидели да засобирались в Карлук. Вроде, и недалеко от Иркутска, а полтора часа вынь да положь.

Договорились, что на выходные приеду их навестить, и я проводил их до ипподрома. Оказалось, что пролётку папаня там запарковал, а до моего дома пешком шли. Чё к чему? Неужто хотелось ноги бить? Марта ещё немного поговорила с настоятельницей, и та тоже попрощалась. Вообще, её молчаливое присутствие здорово мне помогло – всё-таки поддержка.

ДОВЕСОК

Когда все ушли Марта рассказала:

– Я сидеть в классе, учить урок. А настоятельница говорить: «Марта, к тебе пришлить». Кто пришлить, зачем? Я выходить в садик, а там они уже все сидеть. Мы, говорить, хотим поговорить. А я им: вот вы тут сидеть, вас есть четыре человек – и разговаривайть друг друга, сколько вам хотеть! И хотеть уйти. А мать-настоятельница говорить, что нужно им всё рассказать… Они спрашивать, а я всё и рассказать. А потом мы сюда приехать-приходить. Я плохо сделать? – а сама глазёнками голубыми мне в глаза смотрит, одобрения ждёт.