Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 15
Мнимый колодец, мнимый медведь

21 августа (2 сентября) 1872 года.

Начинается понедельник

До 988 года от Рождества Христова.

Дата неизвестна

1

Зина ожидала, что на вторую ночь в усадьбе ей снова приснится тот призрак – любитель загадывать загадки. Однако она ошиблась. На сей раз ей привиделся сон совершенно иного свойства. И в сравнении с ним меркла даже материализация призрака, случившаяся в Зининой комнате предыдущей ночью. Да что там: история убийства, совершённого четырнадцать лет назад, и то, пожалуй, встревожила девушку меньше, чем этот новый сон.

Несмотря на всё своё изнеможение, заснула она не сразу. Улёгшись в постель, Зина привычно помолилась перед сном, но потом ещё не менее четверти часа ворочалась с боку на бок. Обдумывала всё то, что ей удалось узнать о той давней партии в фараон, после которой Левшин-старший бесследно исчез.

– Прямо как моя бабушка Варвара Михайловна, – прошептала дочка священника, и, хотя в комнате стояла душная жара, её пробрал озноб.

Всего сутки оставались до того момента, когда, по словам призрака, спасать её бабушку станет поздно. И надеяться оставалось лишь на догадку Николая Павловича. При условии, что она оказалась верной и господин Полугарский сумел-таки отыскать свою супругу. А не сгинул с нею вместе.

Мысли эти заставляли Зину ёрзать в постели и вздрагивать при каждом шорохе и шелесте, что всегда наполняют старые дома. Но усталость оказалась сильнее тревоги. Девушка почувствовала, как веки её тяжелеют и как окружающие предметы словно бы отделяются от неё. Она протянула руку – ещё разок погладить Рыжего, который устроился на её кровати поверх лёгкого одеяла. Да так и уснула, запустив пальцы в густую кошачью шерсть.

Только она не поняла, что погрузилась в сон. Просто вместо своей комнаты, где горел один только ночник, Зина вдруг увидела освещённый мягким предзакатным солнцем лес: дубовую рощу. Там, как и в Медвежьем Ручье, царила осень, однако желтизна дубовой листвы отнюдь не пугала: тамошняя осень являлась натуральной, а не наведённой чарами злого колдовства. Привядшей выглядела и трава на поляне, которую обрамляли дубы-великаны неохватной толщины. Но, похоже, в этом повинен был не только приход осени: траву затоптало множество людских ног.

И сейчас за всеми этими людьми Зина могла наблюдать, сама оставаясь для них невидимой.

2

Они собрались возле выкопанного на краю поляны колодца: круглого, с выложенным камнями срубом и с дощатой крышкой поверху. На лесной поляне, тоже почти идеально круглой, теснилось не менее сотни человек: мужчин, женщин, детей. Все они облачены были в светлые, почти до пят, рубахи – с замысловатыми узорами на воротах и по подолам. Люди стояли, повернувшись к колодцу, в полном молчании; даже дети не издавали ни звука. Только хлопотливое щебетание каких-то птах разносилось по лесу.

Люди в рубахах выглядели как братья и сёстры: все – светловолосые, узкие в кости, с белой кожей. Мужчины – да и многие женщины – отличались высоким ростом. И спины держали прямо, невзирая на то, что у каждого – даже у детей – висело за плечами по одному, а у кого и по два мешка, туго набитых и наверняка весьма увесистых.

Ничего с собой не нёс только один человек: немолодой мужчина с длинными седыми волосами, но при этом с чёрной бородой. Лицом он сильно напоминал поэта Некрасова – Зина тотчас же это отметила. И ещё – он походил на кого-то другого – на знакомого ей человека. Только она никак не могла припомнить, на кого именно.

Подойдя к колодцу, седовласый муж снял его крышку и положил рядом на землю. А потом принялся совершать возле каменного сруба какие-то странные пассы руками – походя то ли на фокусника, то ли на месмериста-гипнотизёра.

«Может, он их всех и впрямь гипнотизирует? – успела подумать Зина. – Иначе с чего бы все они так пристально на него смотрели!..»

Но тут ритуал, совершаемый неизвестно где и неизвестно когда, стал подходить к концу. Ещё раньше Зина заметила, что к колодезному срубу пристроена лесенка в пять или семь ступеней, сложенная из плоских камней. И вот – люди в рубахах, один за другим, стали по этой лесенке подниматься, а затем перелезать через край сруба и спрыгивать вниз, в колодец. Зина поначалу ужаснулась их действиям, но потом заметила: ни плеска воды, ни криков, какими хоть у кого-то сопровождалось бы падение, она не слышит. По всему выходило: каменное сооружение лишь имитировало колодец, а на деле являло собой нечто совершенно иное.

Люди шли быстро, подталкивая друг друга в спины, словно опасались чего-то. И скоро стало ясно – чего именно. В дальнем конце поляны, за деревьями, стали появляться силуэты незваных гостей: десятки человеческих фигур мелькали меж дубовыми стволами.

Седовласый бородач крикнул что-то, и люди, поспешавшие к колодцу, перешли на бег. А некоторые начали запрыгивать внутрь прямо через край сруба, не дожидаясь своей очереди у лестницы. Фигуры пришлецов между тем приближались, и Зине стали слышны голоса: громкие, раздражённые, и при этом как будто выпевавшие какую-то однообразную мелодию.

Ничего особенно неприятного Зина в этих звуках не уловила, но на людей в рубахах они произвели самое скверное воздействие. Те, кто не успел укрыться внутри мнимого колодца, стали зажимать уши ладонями. Некоторые попадали на землю и принялись форменным образом зарываться в неё. А некоторые, побросав свой скарб, кинулись бежать – в сторону, противоположную той, откуда шли певуны.

Седовласый – он один проявлял видимое безразличие к приближавшемуся пению – снова что-то выкрикнул (приказал). И все, кто не успел попасть внутрь колодца, замерли на месте. Главный жрец (Зина окрестила его для себя так) быстро подошёл к колодцу, вернул на место его крышку, и едва это случилось, как на другом краю поляны возник мужчина с луком. Раздался короткий посвист, и стрела вонзилась в грудь седовласому жрецу. Тот упал, не издав ни звука. А все, кого он до этого заставил замереть, тотчас зашевелились, закричали, и некоторые снова кинулись к колодцу.

Тем временем поляну заполнили новые люди. По мнению Зины, они мало отличались от тех, кого она видела до этого: те же длинные рубахи, разве что с другим узором, такие же волосы. Только у всех этих людей при себе имелись луки, и они пользовались ими с необычайной ловкостью. Все, кто пытался сдвинуть крышку колодца, были сражены на месте.

И у лучников тоже нашёлся свой предводитель. Он вышел на поляну позже всех, и уж относительно того, с кем имелось сходство у этого человека, Зина не усомнилась. Волосы второго жреца тоже оказались длинными, до плеч; и в них тоже преобладала седина. Но на этом сходство с первым жрецом исчерпывалось. Бороды этот человек не носил, а рубаха на нём была пурпурного цвета – почти нестерпимо яркого. Лицом же своим, равно как и голубыми, чуть навыкате, глазами новый жрец походил на незабвенного императора Николая Первого. А ещё – на второго мужа Зининой бабушки, господина Полугарского.

Он сделал знак людям, что прибыли с ним, – их было десятка четыре, – и они сдвинули дощатую крышку со странного колодца. И каким-то непонятным образом Зина ухитрилась заглянуть внутрь вместе с ними. Но – как и лучники, беглецов она не увидела. В колодце, кроме сухой тьмы, не оказалось ничего. Судя по всему, даже дна. Последнее выяснилось, когда один из лучников бросил вниз небольшой камень – а звука падения так и не дождался.

Однако самым поразительным во всём происходящем оказалось не это.

Второй жрец (безбородый, похожий на Николая Павловича Полугарского) подошёл к первому, лежавшему на земле. Стрела пронзила ему грудь слева, и по белой рубахе расплылось огромное кровавое пятно, однако он всё ещё был жив. И Зина даже не услышала, а как бы уловила у себя в голове диалог этих двоих.

Безбородый: «Ты проиграл. Теперь эта земля – моя».

Седовласый бородач: «Это не конец. Мой сын успел уйти, и сюда возвратится мой правнук в двенадцатом колене. Чтобы вернуть себе своё. Чтобы поквитаться с тобой. Чтобы…»

Но дальше он говорить не смог. Точнее, он и вовсе не говорил: эти двое общались при помощи мыслей, которые Зина сумела уловить. Да и сами слова вполне могли быть иными. Девушка схватывала только их суть. А теперь седовласый жрец закашлялся, на губах его вспенилась кровь, и от лица отхлынула краска. Безбородый простёр над ним руку, и на оперении стрелы, пронзившей грудь бородача, возникли крохотные молнии. Они тут же побежали вниз, к вошедшему глубоко в плоть наконечнику. И в следующий миг всё тело лежавшего на земле жреца начало распадаться на сияющие искры, которые закружились в воздухе, словно крохотные светляки.

Однако это и в самом деле оказался не конец. Искры, повисев в воздухе, не развеялись и не исчезли. Совсем наоборот: они вдруг моментально, быстрее, чем Зина успела бы сказать «раз», вновь соединились. Только теперь они составились уже не в человеческое тело: образовали существо иного рода. И у этого существа стрела не торчала из груди: выпала на землю тогда, когда прежний бородач состоял из одних искр. «Да ведь он нарочно изобразил кончину! Хотел, чтобы тот, второй, обратил его в искры – и стрела осталась без материальной опоры!» – поняла девушка.

На поляне посреди дубовой рощи, перед человеком, так походившим на господина Полугарского, стоял теперь на четырёх лапах крупный бурый медведь. На его шкуре спереди, слева, виднелось пятно свежей крови. Но никакой раны в том месте не было: она чудесным образом затянулась, пока бородач искрился. Бурмила не атаковал, даже не рычал на своего противника – просто сверлил его маленькими карими глазами. Да и мнимый Николай Павлович застыл на месте – так и стоял, держа над землёй руку ладонью вниз.

А затем перекинувшийся в медведя человек стал медленно, шажок за шажком, пятиться, отступая к неохватным дубам. Он двигался не к колодцу, возле которого топтались, потрясённо на него взирая, лучники-убийцы. Сейчас оружия своего они не поднимали, поскольку не получали приказа стрелять в зверя. И всё же бурмила-оборотень предпочёл противоположное от них направление. Как выяснилось чуть позже – даже не из страха перед этими людьми. Он явно уже тогда задумал своё следующее деяние.

3

Безбородый жрец наконец-то встрепенулся: уразумел, что его противник решил ретироваться. И выхватил у себя из-за спины длинный лук – у него он тоже имелся, как и у его клевретов. А другой рукой рванул стрелу из колчана, что висел у него на боку, и наложил её на тетиву. Сделал он это быстро, ловко, почти не глядя. И всё-таки за то время, пока он прилаживался сделать выстрел, бурый медведь успел отдалиться от него ещё на полдесятка шагов. И, как видно, счёл это расстояние достаточным, потому как перестал отступать. Встал, будто страж на часах, и теперь вперил взор уже не в безбородого: уставился на покрытую истоптанной травой землю возле его ног.

И ровно в тот момент, когда безбородый натянул тетиву, земля внезапно просела у него под ногами. Жрец покачнулся, стал заваливаться на спину, но всё-таки сделал выстрел. Однако стрела ушла со свистом куда-то в поднебесье. И Зина подумала: вот уж и впрямь пальнул в белый свет, как в копеечку! А просевшая земля тем временем всё продолжала и продолжала проваливаться, как если бы под поляной имелась полость, какую Зинин гимназический учитель географии называл карстовой воронкой. Пожалуй, безбородый жрец ещё мог бы выбраться из этого провала, если бы его люди пришли к нему на помощь. Однако бурмила-оборотень всё верно рассчитал: стоя у колодца, те не могли видеть падения своего предводителя. Возникшую яму сокрыло от их глаз колышащееся знойное марево, внезапно над ней поднявшееся. «Отчего же тот, в пурпуре, не кричит, не зовёт на помощь?» – удивилась Зина.

В своём невидимом состоянии она без всяких препон приблизилась к провалу в земле и заглянула в него. Вот тут-то она и в самом деле поняла всё.

На дне псевдокарстовой воронки находилась отнюдь не земля. И даже не грунтовые воды. То есть совсем не они. Безбородый жрец, так похожий на покойного императора Николая Первого, лежал спиной в гигантском клубке копошившихся змей. Они оплетали его руки и ноги. Они перехватывали его туловище в поясе. Они пробирались под его пурпурную рубаху. А один из гадов заползал к нему в рот, лишив его всякой возможности издавать хоть какие-то внятные звуки.

Но даже не само это зрелище потрясло Зину более всего. Метаморфозы подземных гадов – вот что действительно поражало воображение. Ибо все они, соприкасаясь с телом жреца в пурпурной рубахе, меняли свою материальную, плотскую форму на совершенно другую ипостась: обращались в огонь. Точь-в-точь как перед этим обратился в искры седовласый бородач, когда пурпурный простёр над ним руку. Из-за этих-то огненных аспидов воздух над провалом и колебался теперь волнами неистового жара!

А бурмила, с минуту понаблюдав за происходящим, развернулся и рысью припустил туда, куда и направлялся изначально: к колоннаде дубов, обрамлявших поляну. И лучники, что прохлаждались возле колодца, его не остановили. Возможно, за пеленой раскалённого воздуха они его бегства попросту не увидели, как перед тем прозевали падение своего предводителя в яму со змеями.

Зина не последовала за ведмедем, хотя могла бы. С содроганием она следила за тем, как узкие извивающиеся полосы огня начинают вплавляться в тело безбородого. И не только обжигают, но и словно бы режут его. И вот – у жреца бескровно отпала кисть руки. Вот – от этой руки отпало ещё и предплечье. А затем бедолаге, который по-прежнему не издавал ни звука, оттяпали ногу по середину голени. Картина выглядела настолько нереальной, что просто выходила за пределы того ужаса, которые способен осознать разум.

«Интересно, – подумала девушка, – а эти змеюки обретут потом свой прежний вид? Или тоже превратятся во что-то новое? Сделаются оборотнями?»

Однако того, что произошло дальше с огненными пресмыкающимися и их жертвой, Зине увидеть не удалось. Ибо две вещи случились одна за другой. Во-первых, она наконец-то уразумела, что всё происходит в сновидении. Поскольку поняла: если бы ей пришлось въяве наблюдать, как огненные пилы раздирают на части живого человека, да ещё так похожего на добрейшего Николая Павловича Полугарского, то она наверняка лишилась бы чувств. Тогда как сейчас она даже взгляда не отвела от жуткой картины.

А во‐вторых, едва только Зина осознала, что спит, как сон её тотчас же прервался. Пронзительный, неотвязный, повторявшийся раз за разом звук заставил её распахнуть глаза.

4

Проснувшись, Зина издала длинный вздох. Она и сама не знала, был это вздох облегчения или его вызвало пугающее осознание всего, что происходило в Медвежьем Ручье. Увиденный сон раскрыл ей глаза на невероятную, диковинную, чудовищную подоплёку творящихся здесь событий.

Начать с того, что теперь Зина доподлинно знала, почему лошади, запряжённые в ландолет, никак не среагировали на появление бурмилы возле въездной аллеи усадьбы. Гнедые жеребцы не испугались этого создания, потому что отлично уловили: оно только выглядело медведем, а на поверку являлось человеком. Сколь бы невероятным это ни представлялось. И теперь Зина могла сделать то, что ей не удалось в её сне: назвать имя человека-медведя.

Ещё накануне вечером ей это имя встретилось, когда она просматривала долговые расписки четырнадцатилетней давности. Константин Филиппович Новиков, местный помещик – так отрекомендовался ей на станции этот немолодой мужчина, напоминавший обликом поэта Некрасова. Только он забыл прибавить: прямой потомок славянского языческого жреца. Потомок и наследник его дара. Хотя оставалось неясным: как ему по прошествии веков удалось вызвать из-под земли огненных змей? А ещё – где сейчас находится этот кудесник, любимец богов? Если он здесь, в Медвежьем Ручье, то необходимо было срочно его отыскать. И вызнать у него, существует ли способ дать укорот тем силам, которые сейчас буйствуют в усадьбе? Вот только возникали огромные сомнения, что он захочет свои тайны раскрыть. И как, спрашивается, можно было заставить его сделать это?

Но всё же самым пугающим представлялось Зине иное обстоятельство. Что было по-настоящему скверно, так это явное сходство второго жреца, безбородого, с нынешним владельцем Медвежьего Ручья. Могла ли людская ненависть пережить столетия? И если да, если сейчас в усадьбе схлестнулись между собой потомки тех двоих, то за жизнь господина Полугарского не поручился бы и самый закоренелый оптимист. А это означало: оставался только один человек, на чью помощь она, дочка протоиерея Тихомирова, могла рассчитывать.

– Ванечка, – прошептала она, – ну где же ты? Придумай, как сюда попасть! Ну пожалуйста!..

И тут Зина вновь услышала звук, разбудивший её.

Она огляделась по сторонам и моментально смекнула, кому она была обязана своим пробуждением.

За окнами спальни ярко алел свет, хотя солнце еще не могло взойти: часы на трюмо показывали только половину пятого. А на ближнем к Зине подоконнике стоял на задних лапах, упершись передними в стекло, Эрик Рыжий. Поминутно он как бы стучал ими в окно: совершал движения, походившие на резкие мазки двумя кистями поочерёдно. И каждую такую серию мазков сопровождал низким утробным гудением. В точности такое он издал, увидев накануне вечером выползавших из-под земли огненных змей. Подобный звук вырвал бы из объятий Морфея кого угодно.

– Рыжий! – позвала его Зина.

Котофей бросил на неё многозначительный взгляд через плечо и на сей раз издал обычное, пусть и нетерпеливое, мяуканье. И, не стронувшись с места, снова повернулся к окну, за которым алыми бликами мерцал совсем не солнечный свет.

Зина потянулась к шнурку сонетки: позвонить в колокольчик, вызвать Любашу, спросить у неё, что происходит? Но внезапно поняла: та по её звонку не явится.

Окна Зининой комнаты выходили в усадебный парк. И увидеть, что творилось во дворе, перед домом, она не могла. Однако звуки со двора доносились, и ещё какие! Слышалось несколько яростных мужских голосов; и слова, которые они выкрикивали, через одно были матерными. Доносился прерывистый и как бы надсадный треск, возникающий, когда горит старое и очень сухое дерево. Но и то, и другое перекрывал отчаянный девичий плач, в котором сквозь всхлипы трудно было различить слова. Кроме одного: раз за разом повторяемого имени Андрей!

Зина вскочила с постели, ощутив, как сердце её зашлось в сумасшедшей тарантелле. Во рту у неё мигом пересохло, а колени задрожали так, что ей сразу же пришлось сесть на край кровати. А не то она не устояла бы на ногах. На сей раз осознание происходящего пришло к ней не по частям, как в недавнем сне. Она поняла всё и сразу: рядом с господским домом полыхал пожар. И горел тот самый флигель, где вчера заперли Андрея Ивановича Левшина.

5

Зина одевалась куда медленнее, чем обычно: у неё прыгали пальцы, когда она застёгивала пуговки платья. Вчерашнего, розового – подыскивать другое она оказалась не в состоянии. Пистолет господина Левшина девушка положила перед сном на прикроватную тумбочку, уже без салфетки. И теперь, подумав секунду-другую, засунула его в свою атласную сумочку-мешочек. Не тащить же было, в самом деле, оружие в руке! Когда же девушка наконец закончила сборы и открыла дверь своей комнаты, прошло уже не меньше четверти часа с момента её пробуждения.

Эрик вперёд Зины проскочил в коридор, рысью добежал до лестницы и в несколько прыжков спустился на первый этаж. Зина же нагнала его лишь минуту спустя: ноги не желали нести её туда, куда она направлялась. Возле входной двери она ещё помедлила, держась за ручку, которая оказалась почти обжигающе горячей. Но потом всё-таки заставила себя выйти на крыльцо.

Флигель пылал, как сухая еловая шишка, выбрасывая в предрассветное небо снопы искр и издавая устрашающий, как хруст костей, сухой треск. Эрик при виде этой картины весь подобрался и замер на крыльце чуть впереди Зины, боком к ней – словно пытаясь перекрыть ей дорогу к пожарищу. Он больше не гудел и не мяукал, но шерсть у него на загривке встала дыбом, а пушистый хвост мотался вправо-влево, как часовой маятник.

Зина наклонилась, провела пальцами по спине Рыжего – успокаивая то ли его, то ли саму себя. И только потом, распрямляясь, она увидела их всех.

Никодим и Ермолай Сидорович длинными баграми пытались растаскивать горящие брёвна, из которых состояли стены флигеля. Два неизвестных Зине мужика лопатами швыряли в огонь землю. Чуть в стороне стояли двое городовых; один из них опирался на самодельный костыль, и девушка с ужасом обнаружила, что у стража порядка отсутствует правая ступня. Все эти люди бранились на разные голоса, пытались давать друг другу какие-то советы, но потушить огонь явно не имели никакой возможности.

И в это голодное, как адское пекло, пламя пыталась кинуться бедная Любаша, которую удерживал, обхватив поперёк талии руками, кучер Антип. Всю свою неприязнь к любовнику горничная позабыла и только повторяла: «Андрей! Андрей!..»

Первой мыслью Зины было: «Вряд ли Любаша ещё увидит его живым». Но потом девушка перевела взгляд чуть вбок, и её посетила иная мысль: «А может, ещё и увидит!»

6

Флигель сгорел дотла. Таскать воду от ручья было далеко, и, когда вернулись с вёдрами посланные туда мужики, им оставалось только залить головешки, которые теперь источали едкий, прогорклый, нестерпимо унылый запах.

Время близилось уже к полудню, но никто с места пожара так и не ушёл. Зина сидела во дворе на скамейке, и рядом с ней намывал гостей Эрик, уже успевший сбегать на кухню и явно накормленный кухаркой. Самой Зине она тоже принесла на подносе чай и бутерброды. Однако девушка так и не заставила себя съесть хоть что-то, а чаю смогла попить лишь тогда, когда он основательно остыл.

Она наблюдала, как Антип, Никодим и Ермолай Сидорович разбирают завалы из обгоревших деревяшек на месте флигеля. Другие мужики им не помогали: вместе с городовым, у которого остались в наличии обе ноги, они отправились к воротам усадьбы – нести караул. Дочка священника даже не удивилась, когда узнала, при каких обстоятельствах второй страж порядка потерял ногу. Просто утратила способность удивляться.

Любаша стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за локти. И глядела неотрывно туда, где орудовали баграми кучер, конюх и усадебный смотритель. Зина несколько раз порывалась ей сказать, что всё не так уж безнадёжно. И что обгоревшего тела Андрея Ивановича Левшина вполне может под завалами не оказаться. Но, во‐первых, она не хотела нечаянно подать горничной ложную надежду. Ведь Зинина догадка основывалась на том единственном факте, что решётка из окна флигеля лежала в стороне от сгоревших стен. Упала так, будто её выбили изнутри. А во‐вторых, дочка священника никак не могла собраться с силами, чтобы встать и к Любаше подойти. Зине казалось: все её силы уходят на то, чтобы только дышать.

Ванечка так и не появился в Медвежьем Ручье.

Николай Павлович Полугарский так и не вернулся домой. А где-то здесь, в усадьбе, мог находиться сейчас его непримиримый враг: потомок жреца-медведя.

Она сама так и не разгадала загадку призрака. И понятия не имела, как она сумеет в течение одного нынешнего дня отыскать в усадьбе свою бабушку Варвару Михайловну.

Тайна убийства Левшина-старшего так и оставалась нераскрытой.

Левшин-младший то ли выжил при пожаре, то ли нет. И Зина даже самой себе не могла бы сказать, какая возможность пугала её сильнее.

А ещё – солнце жарило сегодня так, что, даже сидя в тени под сенью вековых лип, девушка чувствовала, будто её кожа вот-вот расплавится. Она расплакалась бы, но ей казалось, что глаза её сделались сухими, как свод гимназических правил. Даже на слёзы в них не осталось влаги.

Одному лишь Рыжему было, похоже, всё нипочём. Кот, ещё недавно места себе не находивший, теперь странно успокоился. И поглощён был тем, что с особым тщанием умывался. В данный момент его занимала чистота собственного правого уха, и он многократно повторял процедуру его мытья, мусоля языком правую лапу, а затем проводя ею у себя за ухом. Зина наблюдала, как он сделал так раз пять или шесть. Но в седьмой раз лапу до уха он почему-то не донёс: замер, остановив её на полпути в совершенно человеческом жесте. И поверх Зининой головы уставился в небо.

– Что там, Рыжий? – Девушка повернула голову, проследив направление кошачьего взгляда.

И сперва ей показалось: в небе возникло второе солнце. Пожалуй, она бы и этому не удивилась. Здесь, в Медвежьем Ручье, сама природа будто сошла с ума. Но уже в следующий миг Зина поняла: нет, настоящее солнце осталось в одиночестве, как ему и положено было! Оно стояло сейчас в зените. А тот шар, который она сочла солнечным двойником, летел низко по небу. И летел довольно-таки быстро.

Шар этот был окрашен в два цвета. Жёлтый в своей основе, он имел ещё и несколько ярко-красных клиньев, шедших по нему снизу вверх. А ещё – под брюхом у этого шара висела на нескольких тросах корзина. Зина даже вспомнила её название – гондола, как венецианская лодка. И двигался этот шар по различимой нисходящей дуге. Да что там – двигался! Вне всяких сомнений, летательный аппарат падал. И, если Зина правильно запомнила топографию Медвежьего Ручья, при такой траектории местом его падения должен был стать усадебный пруд.