Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 339 страниц)

– Ладно, после разберемся. – Он сумел наконец-то понять, куда был устремлен последний взгляд убитого капитана госбезопасности. – Мы должны забрать отсюда тело товарища Крупицына. Как я понял, в милицейском участке есть подвал? Туда его и положим. И надо сходить в дом фельдшерицы – может, там найдутся носилки, чтобы перенести труп.

Теперь, после гибели Константина Андреевича, Николай Скрябин, как старший по званию, стал уже не только куратором расследования со стороны проекта «Ярополк», но и официальным руководителем следственной группы НКВД.

7

Носилки из дома фельдшерицы принесли доярки, с которыми через приоткрытую дверь вел переговоры уже Петраков – как самый авторитетный для макошинцев представитель власти. Узнав о гибели еще двух коров, а в дополнение к ним – следователя из Москвы, бабы воззрились на Григория Ивановича с ужасом, но всё, что он им приказал, исполнили. Меньше чем через полчаса тело Крупицына было уложено на носилки и накрыто куском брезента, найденным в коровнике.

А Скрябин, пока все возились с трупом капитана госбезопасности, в одиночку изучал кое-что в глубине коровника. И в бригадирскую каморку вернулся, неся в руках обернутый мешковиной сверток.

– Может, Лара пойдет домой? – спросил Петраков. – Уже рассвело, опасности для неё нет.

Скрябин подумал: пока льет дождь, ей и впрямь ничто не должно угрожать. Но всё-таки сказал – опередив протесты самой девушки:

– Лариса Владимировна пойдет к Варваркиным со мной вместе. – По дороге он рассчитывал придумать, под каким предлогом отослать её из села насовсем. – А пока пусть побудет здесь.

– А его самого – куда? – обратился к Скрябину Самсон, бесцеремонно тыкая пальцем в Петракова. – В кутузку?

– Никаких оснований сажать товарища Петракова в кутузку у нас пока нет, – сказал Николай. – Да и его помощь нам пригодится. Как только мы закончим с уликами, сразу перейдем к осмотру деревенских погребов.

– Не надо никаких осмотров. – Петраков понурился. – Несколько коровьих туш я действительно нашел. И никому об этом не сообщил, перевез их на тачке в погреб моей матери. Можете их конфисковать, если хотите.

– Дядя Гриша!.. – потрясенно воскликнула Лара.

Самсон же Давыденко только крякнул и произнес смачно:

– Вот они, прокурорские работнички!..

– Насчет конфискации я подумаю, – сказал Скрябин. – А к вашей матушке мы сходим прямо сейчас – и вместе с вами. Да, кстати, нам понадобятся понятые, и можно пригласить Степана и Евдокию Варваркиных.

– Так они же – дядька и тетка Петракова! Евдокия Федоровна – родная сестра Марьи Петраковой! – воскликнул Денис.

– Вот как? – на сей раз Николай действительно удивился. – Ну, тогда понятых найдем на месте. Несите тело Крупицына в милицейский участок, а я провожу Ларису Владимировну и присоединюсь к вам чуть позже.

Денис и Женя Серов подхватили с полу носилки, и все наркомвнудельцы двинулись к выходу – под дождь. Их плащ-палатки остались в школьном спортзале, а единственный дождевик, отыскавшийся в коровнике, был отдан Ларе.

– Не догадываетесь, – спросила девушка, когда подчиненные Скрябина потопали к выходу, – почему Константина Андреевича умертвили таким диковинным способом?

– Понимаю, куда вы клоните, – сказал Николай. – В вашем альбоме были описания случаев, когда люди становились жертвами коровьих рогов. Но Крупицыну не грозит превращение в навь: его явно убил человек, а не корова. – Сказав это, он почти непроизвольно глянул на сверток в мешковине, который положил у своих ног.

– Да нет же, всё не так! Его убили спиленным рогом!

– Ну и что?

– А то! Есть поверье: если заколоть человека рогом, взятым от живой коровы, такой человек после смерти превратится в навь! Так что тело Константина Андреевича нужно до наступления ночи отправить куда-нибудь из Макошина – и подальше.

– Согласен. – Скрябин помрачнел, но тут же подумал: вот и предлог появился. – Как только вернется колхозная машина, мы тут же на ней перевезем труп в райцентр, а оттуда сразу отправим его в Москву – в общесоюзный отдел судебной экспертизы. И я попрошу вас об одолжении: поезжайте туда и вы. Боюсь, без ваших консультаций судмедэксперты могут напортачить с телом.

Ларино лицо приняло кислое выражение, но вслух выражать негодование девушка не стала – явно решила, что это бессмысленно.

Глава 7. Правда и Кривда

27 мая 1939 года. Суббота

1

Проводив Лару к Варваркиным, Николай в их доме еще разок спустился в погреб. И поднялся оттуда уже без своего свертка.

– Отдыхайте пока, я скоро за вами приду, – пообещал Скрябин Ларисе – и снова вышел под дождь, хоть и так уже вымок до нитки; но, по крайней мере, сырая одежда действовала, как холодный душ: отгоняла сон.

Когда он пришел в здание сельсовета, тело Крупицына давно уже лежало в подвале. Скрябин спустился туда и защелкнул на запястьях трупа стальные наручники. Они были изготовлены по особому заказу для проекта «Ярополк»: открыть их мог только оригинальный ключ, ни одна отмычка их не брала.

– Теперь – к дому Петраковой! – скомандовал Николай.

И наркомвнудельцы вместе с Григорием Ивановичем тронулись в путь. Дождь не переставал, и по дороге никто не проронил ни слова; все лишь молча утирали дождевую воду с лиц да ежились, когда холодные струи попадали за воротник.

Скрябин вдвоем с Самсоном Давыденко двигался в арьергарде небольшого отряда: шел ровным размеренным шагом, и невозможно было догадаться, что он почти грезит наяву, представляя себе картины одну хуже другой.

Вначале ему виделось, как Денис Бондарев сам пишет огромными печатными буквами послание на доске в классе, а сговорившийся с ним Петраков приносит в школу записку аналогичного содержания. Цель? Заманить ни о чем не подозревающего Константина Андреевича в смертельную ловушку, всё списав на макошинских мертвецов. Мотивы? Да мало ли, какие мотивы! Одни исчезнувшие таблетки чего стоят.

Затем Скрябин будто воочию увидел амбициозного Самсона Давыденко, который разузнал, что должно случиться с человеком, заколотым рогом от живой коровы. И решил чудовищным образом поквитаться с Крупицыным, который изводил его своими придирками. Самсон, правда, представал в этом случае прямо-таки изощренным злодеем, этаким шекспировским Клавдием – дядей принца Гамлета. На Давыденко, человека прямолинейного и грубоватого, это совсем не походило.

Вспоминал Скрябин и безрогую корову в сенцах дома Варваркиных. Он уже спросил нынче у бабы Дуни про Фенькины рога, и старуха ответила: они куда-то запропали. И Николай по очереди представлял то Петракова, то всех без исключения участников следственной группы НКВД, которые могли без проблем эти рога стащить.

И, конечно, Николай думал о том приспособлении, которое он отыскал рядом с местом гибели Крупицына. А потом вынес из коровника и спрятал, поскольку при сложившихся обстоятельствах не мог быть спокоен за сохранность этой важнейшей улики. Она состояла из нескольких металлических деталей: трубы примерно метровой длины; стальной рейки; большой пружины – как от тракторной рессоры; и, наконец, пустой цилиндрической консервной банки. Теперь Скрябин доподлинно знал, как был убит Крупицын. Но оставалось неясным: кто убил его и по какой причине?

А маленький отряд уже приблизился к опушке леса – и к слегка покосившемуся бревенчатому дому в три окна. Николай хотел было послать кого-нибудь за понятыми, но потом решил: раз уж он забрал сегодня с места преступления ключевую улику, никак её не оформив, то при обыске погреба формальностями можно пренебречь.

2

– Иди в дом, мать! – крикнул Петраков появившейся на крыльце женщине – закутанной в платок по самые глаза. – Нам с товарищами нужно кое-что осмотреть.

И они пошагали к погребу, вход в который представлял собой холмик с утопленной маленькой дверцей. Григорий Иванович отпер её своим ключом, и все стали спускаться по крутой лесенке под землю, светя себе электрическими фонариками.

– Боюсь, от этих улик, – с запинкой произнес Петраков, – мало что осталось. Нашел-то я их целыми, но…

– Сами сожрали или навей мясцом попотчевали? – съехидничал Самсон.

– Да нет. – Петраков еще больше смутился. – Моя мать… Ну, в общем, что уж скрытничать: всё село об этом знает. Она тут самогоном потихоньку приторговывает. Живет одна, а кормиться как-то надо. Ну, она и пустила говядину как бы на закуску.

– А вы, стало быть, матери не могли материально помочь? Допустили, чтобы она в самогонщицы записалась? – риторически вопросил Давыденко. – Ведь это – статья, вам ли не знать?

– Брось, Самсон, – проговорил Скрябин. – Борьба с самогоноварением – не наша епархия. Пусть милиция этим занимается. Мы даже сделаем вид, что ничего про гражданку Петракову не знаем. А Григорий Иванович окажет нам ответную любезность: подробно опишет место, где он обнаружил освежеванных коров.

– Да разве сейчас вспомнишь, где… – пробормотал Петраков. – Времени уже немало прошло…

– Немало, говорите? – Скрябин посветил фонариком себе под ноги. – А откуда тогда здесь это?

Вглубь штольни уходили две кровавые полосы шириной около метра каждая. И вдоль них идти пришлось не меньше минуты, прежде чем была сделана находка.

– Когда же вы, Григорий Иванович, успели их сюда перетащить? – Скрябин указал на две свежие коровьи туши с содранными шкурами. – Или вы, как граф Монте-Кристо, прорыли сюда подземный ход – от самого коровника?

– Очень смешно! Может, вы этот самый ход пойдете и поищете?

– Можно и поискать! – Скрябин усмехнулся. – Но сперва мы побеседуем с вашей матушкой.

Но, когда они все выбрались из погреба и вошли в дом, ни женщины в платке, ни кого-либо ещё там не оказалось.

3

– Не дождалась нас Марья Федоровна, – усмехнулся Николай. – Что при сложившихся обстоятельствах и не удивительно.

– На что это вы намекаете? – напрягся Петраков.

С Бондаревым и Серовым по бокам он сидел теперь на лавке возле стены, почти под самым иконостасом (которые в большинстве деревенских домов сохранялись даже в годы самого оголтелого богоборчества). А все остальные пристроились за длинным дощатым столом. В доме топилась печь, и от мокрой одежды собравшихся поднимался пар.

– Когда вы в начале мая узнали, что случилось в вашем родном селе, то немедленно рванули сюда, – сказал Скрябин. – Я еще из Москвы послал запрос в районную прокуратуру, и мне сообщили: вы сами попросили начальство, чтобы в Макошино направили именно вас.

– Да кто ж лучше меня во всем разобрался бы?! И вы забыли, должно быть: это я написал письмо в НКВД! Если б не оно, вы о макошинских мертвецах никогда и не проведали бы.

– Я ничего не забыл, – качнул головой Николай. – И оценил ваше мужество. Вы знали, что ваша мать потворствует навям. И опасались, что она связалась с такими силами, которые не может полностью контролировать. А потому решили вызвать сюда подмогу.

– А разве таких тварей можно контролировать? – удивился Самсон. – Я об этом не знал.

– Боюсь, ты много о чем не знал. О богине Макоши, например. Думаю, гражданка Петракова сделалась её жрицей, и довольно давно.

– Уж это – как пить дать! – заверил его Денис. – Её муженек – и, стало быть, папаша нашего прокурора, – был в начале двадцатых годов председателем комбеда. И его видели возле Пятницкой церкви как раз перед пожаром! Думаю, он сжег храм по наущению жены – чтобы той сподручнее стало творить свои бесчинства.

– Ты об этом знал – и молчал? – возмутился Самсон.

– Узнать было нетрудно: побеседовал кое с кем, мне всё в красках и расписали. А молчать – я не молчал. Прошлой ночью, пока товарищ Скрябин слушал лекцию, я всё рассказал Косте: решил, что пора выложить карты на стол.

– Вот, значит, как… – протянул Николай и глянул на Дениса пристально.

Бывший муровец смешался было по его взглядом, но потом вздернул припухший нос и проговорил – почти дерзко:

– А сейчас всё встало на свои места. Его мать, – он зло глянул на Петракова, – вызывала навей, наставляла их, и те наведывались в коровник – добывали продовольствие себе и деревенским пьянчугам.

– Да зачем бы я повел вас всех в коровник, если б знал, что нападения на животных организует моя мать? – возопил Петраков.

– Да пёс тебя разберёт! – огрызнулся Денис.

А Давыденко сказал:

– Я думаю, Петраков сам оказался пешкой в чужой игре. Записку ему, скорее всего, подбросила его же мать. Ведь Крупицын был убит уже потом, а сначала пострадал председатель колхоза Кукин. Да не дергайся ты, Эдик, сейчас не о твоей оплошности речь! Допустим, Кукин узнал, что Марья Петракова промышляет продажей самогона, и собрался её поприжать. И она решила, так сказать, нанести упреждающий удар.

– Да, здорово придумали. – Петраков осклабился. – Вот только мать моя ни читать, ни писать не обучена!

– Уверен, что ваша матушка сама ту записку и не писала, – сказал Николай. – Это сделал её сообщник – владеющий и пером, и, судя по всему, пистолетом «ТТ». И, кстати, Григорий Иванович, а где сейчас оружие погибшего Семёна Лукина?

4

– Вы ошибаетесь, кругом ошибаетесь, – бесцветным голосом говорил Петраков; пистолета «ТТ», принадлежавшего участковому, он предъявить не смог. – Никакого сообщника я пистолетом не вооружал. Мой отец не поджигал Пятницкую церковь. И, само собой, капитана госбезопасности Крупицына я не убивал.

– А вас в этом никто и не обвиняет, – напомнил ему Николай. – Но вы многого недоговариваете. Я думал – вы только покрываете вашу матушку. Но теперь вижу: всё не так просто.

– Да двинуть ему по морде разок-другой – всё и расскажет, – предложил Денис.

– Нет уж, – Скрябин поднялся со скамьи, – обойдемся без мордобития! Сейчас вы все отправитесь в школу, в спортзал. А я приду туда чуть позже. Самсон и Евгений будут неотлучно находиться при Петракове, а ты, Эдик, подыщешь для меня в школе какую-нибудь небольшую комнатку со столом и стулом. Точнее, мне нужно, чтобы там было два стула.

И двадцать минут спустя Скрябин вошел в дом Варваркиных. Все же остальные проследовали под не утихавшим дождем в сторону школы, где завершался последний перед летними каникулами день занятий.

У Варваркиных стояла тишина: все обитатели дома спали. Баба Дуня, всегда делавшая дремотную паузу после утренних трудов, почивала, лежа на печке. Дед Степан, которого настиг-таки сон, клевал носом, сидя в красном углу под иконами. У ног его дремал пёс Валдай. А Ларису Владимировну Скрябин нашел в её каморке – сидящей за крошечным столиком. Девушка уронила голову на сложенные, как у примерной ученицы, руки, и сладко посапывала во сне.

Очевидно, сон сморил её внезапно, поскольку она не удосужилась даже снять очки. Их стальная дужка впивалась ей в висок, так что Николай осторожно снял с неё и положил их рядышком на стол. И – застыл, пораженный. Только что перед ним находилась особа серьезная и нелегкомысленная, да что уж там: откровенный «синий чулок»! И вдруг невесть откуда возникла красавица с прелестным полудетским лицом, разом лишившаяся налета надменности и учености.

В изумлении Скрябин прошептал: «Ну и ну…». И только после этого заметил, что рядом с Ларисой на застеленной кровати лежат его брюки. Клок материи, вырванный из них «живой головой», встал теперь на место в виде аккуратнейшей заплатки. Николай осторожно вытянул отремонтированную вещь из-под Лариной руки, зашел в чулан, где накануне баба Дуня постелила ему на широкой лавке, и с удовольствием сменил на свои брюки безразмерные штаны деда Степана. После чего подхватил стоявший возле лавки чемодан и снял с вбитого в стену крюка летнее пальто. Оно оказалось тщательно вычищено, и Скрябин догадался, кто над ним поработал.

А когда он уже выходил из дому, ему встретилась Евдокия Федоровна, поднявшаяся после короткого сна. И Скрябин (ни словом не обмолвившись об исчезновении её сестры), попросил старую женщину поблагодарить Лару за починенные брюки.

– Да, – покивала баба Дуня, – если нужно что зашить – тут Ларочка молодец. Она и деду моему тужурку старую в божеский вид привела, и Гришке Петракову китель форменный починила.

Услыхав про петраковский китель, Николай сразу сник и даже отказался от завтрака, предложенного хозяйкой дома.

– Может, вы хоть кваску попьете? – спросила та. – Мой Степан – так жить без квасу не может!

– Нет, спасибо. – Скрябин покачал головой. – Я, если честно, квас не очень люблю.

И он, надев летнее пальто прямо поверх мокрого пиджака, вышел под проливной дождь.

5

Эдик Адамян исполнил поручение Скрябина. Из маленькой кладовки, примыкавшей к спортзалу, он вынес весь инвентарь, внутри установил письменный стол, стул и табурет, а на столешницу водрузил лампу под газетным абажуром. Николай переоделся в сухую белую рубашку из своего чемодана, пиджак набросил на спинку одной из кроватей – просушить, и с ящичком из красного дерева на коленях расположился в расчищенной кладовке за столом.

Артефакт, который в этом ящичке хранился, Скрябин заполучил около года назад – нашел его в физической лаборатории той самой крымской школы, где училась девочка-пирокинетик. И решил изъять находку как вещественное доказательство, хоть и понятия не имел тогда, для чего служит находившийся в краснодеревном ящике странный прибор. Он походил на морской хронометр – из которого явно был переделан; однако время он не показывал.

Назначение прибора Скрябин понял только тогда, когда ему удалось раздобыть одно эмигрантское издание: альманах «Белое дело» с материалами о белогвардейской обороне Крыма, собранными бароном Врангелем.

– Ну, Григорий Иванович, – обратился Николай к следователю прокуратуры, который сидел от него через стол на колченогом табурете, – пора нам откровенно поговорить. – И Скрябин поглядел на «хронометр»; он загодя завел его с помощью специального ключика, так что теперь прибор издавал отчетливое тиканье.

Циферблат прибора был поделен не на двенадцать секторов, а всего на четыре. Два противоположных – между 11-ю часами и 1-м часом и между 5-ю и 7-ю часами соответственно – имели сделанные черной тушью надписи «правда» и «ложь». А два промежуточных между ними – не обозначались никак, лишь закрашены были серой краской. К циферблату не туго крепилась одна-единственная большая стрелка – когда-то наверняка служившая минутной на морском хронометре и сейчас находившаяся в одном из серых секторов.

Этот прибор Петр Николаевич Врангель описал в главе IV своих мемуаров – где речь шла о событиях, случившихся в Крыму в 1920 году.

«Однажды мне доложили, – писал черный барон, – что в числе записавшихся на прием имеется инженер-механик флота, желающий доложить мне о сделанном им изобретении, могущем иметь большое значение в настоящих условиях войны. Изобретатель не считал возможным ознакомить со своим секретом кого-либо другого, кроме Главнокомандующего. Я принял его. Это был молодой еще человек, симпатичный с болезненным лицом. Он, видимо, несколько волновался. Я предложил ему сесть, сказал, что слышал о его изобретении и желал бы знать, в чем оно заключается.

– Ваше превосходительство, я не позволил бы себе беспокоить Вас, ежели бы не думал, что мое изобретение может быть Вам полезно, особенно теперь, когда Вам должно быть так трудно, кругом предательство и измена, ни на кого положиться нельзя. И вот тот простой прибор, который я изобрел, может оказать Вам огромную услугу. Прибор этот нечто вроде компаса. Вы можете незаметно закрепить его в Вашем письменном столе. Вы ведете беседу с каким-либо лицом и это лицо Вам мало известно. Вы незаметно нажимаете кнопку прибора и стрелка автоматически укажет Вам на циферблат, кто именно перед вами: германофил или приверженец Антанты, большевик, кадет или монархист. У меня тут и чертежи прибора…»[1]

И выходило, что инженер-механик в самом деле сконструировал такой прибор! Причем усовершенствовал его так, чтобы можно было четко определять, врёт ваш собеседник или говорит правду. А если уходит от правды – то насколько далеко.

– Для протокола – назовите вашу фамилию, имя, отчество и род занятий, – сказал Скрябин.

– Петраков Григорий Иванович, следователь районной прокуратуры.

И стрелка прибора качнулась к сектору «правда», подтверждая: визави Скрябина действительно являлся следователем. Но перед этим – при произнесении Петраковым своей фамилии, – она резко метнулась на сектор «ложь», а его имя и отчество прибор оцененил на уровне «серой зоны».

«Вот те на!.. – подумал Николай. – Либо устройство забарахлило, либо…»

Он сделал пометку в своем блокноте, а затем спросил:

– Вы знали о том, что освежеванные нынче ночью коровьи туши окажутся в погребе вашей матери?

– Догадывался… – буркнул Григорий Иванович.

И прибор подтвердил: на сей раз он не солгал.

– Их туда доставили нави?

– Они – кто же еще…

Стрелка прибора осталась на секторе «правда».

– Этими тварями управляет ваша мать?

На сей раз Григорий Иванович минуту-другую помолчал, потом проговорил:

– Когда-то она могла управлять ими – отчасти. Полную власть над ними никто не возьмет. А теперь они почти совсем перестали ей подчиняться.

Стрелка «хронометра» не сдвинулась ни на миллиметр, так и застыв на «правдивом» секторе. Хотя – Григорий Иванович мог считать, что говорит правду.

– Кто же, в таком случае, служит Макоши и управляет навями? – спросил Скрябин. – Может, вы сами?

– Я быть жрецом Макоши не могу. Мужчины ей служить не способны. Но этими кто-то здесь и впрямь руководит – как я об этом и писал. Только я не знаю, кто.

Правдивость слов Григория Ивановича снова подтвердилась, и Николай задал еще один вопрос:

– А кто надоумил вас написать письмо в НКВД?

– Никто, я сам так решил, – ответил Петраков.

И на сей раз стрелка прибора резко переместилась на сектор «ложь».

6

Слухи летят быстрее птиц, и жители Макошина к десяти часам утра уже все как один были в курсе нового нападения на коровник. И деревенский магазинчик с вывеской «Сельпо» с самого открытия атаковали колхозницы, мигом скупившие весь наличный запас поваренной соли. Хотя две килограммовые пачки умная продавщица всё-таки припрятала – для себя и для жены председателя колхоза, Антонины Кукиной. Которая, однако, за солью не пришла. У неё имелись дела поважнее: поиски пропавшего мужа.

Антонина знала о предстоявшей засаде в коровнике, но в тот момент, когда там прозвучали выстрелы, уже спала. А сон у сельских жителей, измотавшихся за день на работе, весьма крепок. Только утром она обнаружила, что мужа дома нет, и побежала по инстанциям. В коровнике Кукиной указали на подозрительное пятно, украсившее ступени крыльца. В правлении колхоза жене председателя доверительно сообщили о том, что колхозная полуторка исчезла куда-то вместе с шофером – и парторгом Сурковым. А когда председательша сунулась было в здание сельсовета, то нашла его запертым. Так что Антонина Васильевна имела все основания сходить с ума от беспокойства.

Впрочем, беспокойство в Макошине охватило не только женщин. Представители мужского населения также не проявляли восторгов по поводу исчезновения председателя и парторга. А потому небольшая делегация – в количестве шести человек – отправилась к дому Петракова, который, по всеобщему разумению, являлся сейчас законным представителем районной власти. Однако ни самого Григория Ивановича, ни его популярной в селе матушки они отыскать не смогли.

Новость о пропаже следователя быстро долетела и до ушей строителей из поредевшей бригады, с которых Григорий Иванович взял подписку о невыезде. Узнав, что прокурорский работник сам исчез невесть куда, строители всерьез призадумались: а не воспользоваться ли им ситуацией и не рвануть ли из Макошина, пока не поздно? Но – возникла загвоздка. Дождь, начавшийся ранним утром, переставать явно не собирался, а идти пешком по размытой дороге – шесть километров только до шоссе! – мужикам было как-то неохота. И плыть по Оке на лодке они дрейфили: слишком уж много разговоров слышали о речных мертвушках.

А пока обитатели села метались, переживали и терзались сомненьями, под пеленой непрекращающегося ливня происходило еще одно никем не замечаемое действо.

Вдоль берега реки по мокрому песку пляжа сам собой перемещался джутовый мешок. На вид – самый обычный, емкостью в пятьдесят килограммов, вроде тех, в какие засыпают картошку или сахарный песок. Однако под грубой тканью явно находилось что-то иное. Мешок оставлял за собой на песке глубокую борозду, которую, правда, почти сразу размывало дождем. А справа и слева от мешка в песок впечатывались оттиски – то ли каких-то веточек, то ли четырехпалых куриных лап. Впрочем, и эти следы быстро смывало дождевыми струями.

В том месте, куда мешок дополз, на берегу лежала перевернутая кверху днищем старая рыбацкая лодка. Возле её левого борта и сосредоточились следы-веточки, так что казалось: целый выводок невидимых кур топчется там. И эти куры сумели лодку чуть приподнять – чтобы в образовавшийся зазор пролез упакованный в джутовую ткань предмет.

7

Скрябин только кивнул, услышав слова Петракова о письме в НКВД.

– Что ж, сами так сами. Поговорим теперь о полученной вами записке. Она действительно была приколота коровьим рогом к ступеньке крыльца?

– Да, была. И я взаправду выбросил тот злосчастный рог в траву. Сегодня, правда, я у крыльца всё осмотрел и его не увидел. Но, может, его подняла моя мать, да и занесла в дом.

«Хронометр» подтвердил, что всё это – правда.

– А кто, по-вашему мнению, мог ту записку написать?

– Ума не приложу.

И стрелка прибора переместилась с сектора «правда» на серую зону – причем остановилась ближе к сектору «ложь». Скрябин снова сделал пометку в блокноте, а потом заговорил о другом:

– Вы, Григорий Иванович, в электричестве разбираетесь? Сможете починить розетку или заменить перегоревшие пробки?

– Смогу, конечно – как любой нормальный мужик.

– И вы знали, что лампочки в коровнике были соединены последовательно?

– А вот этого, если честно, я не понял даже тогда, когда от одной разбитой лампочки погасли все остальные. Я же, в конце концов, не электрик…

«Опять правда! – удивился Николай. – Он врет гораздо меньше, чем я ожидал». Вслух же произнес:

– Да, вы не электрик – вы работник правоохранительных органов. И вы знаете, что сокрытие вами фактов по расследуемому делу – должностное преступление.

– Не спорю, – вздохнул Григорий Иванович. – И готов за свои действия ответить. А также возместить колхозу стоимость коровьего мяса, которое оказалось в погребе моей матери.

– А пистолет Лукина?

– Не знаю, куда он делся… – Петраков опустил глаза, а стрелка «хронометра» тут же перескочила на сектор «ложь».

– А вы тот еще фрукт! – усмехнулся Николай. – Ну, да ладно. У меня к вам осталось всего два вопроса. Первый: это вы отодвинули в коровнике засов перед тем, как внутрь вошел неизвестный субъект с пистолетом?

– Нет, не я, – мотнул головой следователь прокуратуры.

И прибор подтвердил: это правда.

– Хорошо. – Скрябин напрягся и сжал «хронометр» обеими руками. – Тогда второй вопрос: вы убили Крупицына?

– Да что вы, побойтесь Бога! – возмутился Петраков.

– Отвечайте прямо: да или нет?

– Нет, я не убивал капитана госбезопасности Крупицына, – произнес Григорий Иванович, нарочито четко артикулируя. – И у меня не было никаких оснований его убивать.

На первой фразе стрелка хронометра не стронулась с сектора «правда», но зато на второй – быстро переместилась на сектор «ложь».

И Скрябин даже позабыл, что собирался задать своему визави только два вопроса – хотел уже спросить Петракова еще кое о чем. Но тут из спортзала донесся гортанный мужской голос:

– Уф, насилу добрались!.. Дорогу так размыло, что чуть не перекувырнулась полуторка. Но зато уж новости привезли хорошие!

– Парторг Сурков! – вскинулся Григорий Иванович. – Наконец-то вернулся!..

8

Сурков Петр Демьянович, крепко сбитый мужчина лет тридцати, говорил, возбужденно блестя глазами:

– Довезли мы Никифора Андреевича до больницы! Кстати, узнали заодно: у фельдшерицы нашей дочка родилась. А муж её – фельдшерицы, в смысле, – воротился с нами в село на машине. Он же ветеринар, без него нам никак.

– Да не томите вы! Говорите, что с Кукиным! – оборвал его Денис.

Участники расследования (включая частично реабилитированного Петракова) сидели на койках в спортзале, а Сурков расхаживал, жестикулируя, вдоль стены.

– Да порядок с Кукиным! – Парторг рубанул воздух ладонью. – Прооперировали его, пулю вытащили, зашили – всё как полагается. И даже переливание крови сделали. Так что будет жить Никифор Андреевич.

Все дружно и с облегчением выдохнули, и громче всех – Эдик Адамян.

– Но, – продолжал Петр Демьянович, – в больнице потом приступили к нам с расспросами: как да почему пуля эта в председателя попала? Ведь обо всех огнестрельных ранениях врачи обязаны в милицию сообщать.

– И что вы им сказали? – спросил Скрябин.

– Пришлось врать – иначе бы меня в сумасшедший дом упекли. Сказал, что Никифор Андреевич чистил свой наградной пистолет, да и пальнул в себя нечаянно. Мы с товарищем Кукиным еще по дороге условились: если будут спрашивать, так и станем отвечать. Так что он всё подтвердит.

– У Никифора Кукина есть наградное оружие? – заинтересовался Николай.

– Да, – кивнул парторг, – он совсем недавно его получил.

– Что значит – недавно? – Скрябин глянул на Петракова и отметил про себя, что тот сделался лицом молочно бледен, и даже с губ его сошла краска.

– Недели две назад пришла ему по почте бандероль, а в ней – пистолет. И бумаги на него соответствующие. Так, мол, и так: за доблестное участие в боях гражданской войны награждается пистолетом Кукин Никифор Андреевич.

– Значит, пистолет прислали бандеролью. И, судя по всему, вместе с боекомплектом… – Николай сделал вид, что закашлялся: сдержать смешок ему не удалось.

– Что-то я не слыхал, – вступил в разговор Самсон Давыденко, особым чувством юмора не обладавший, – чтобы огнестрельное оружие по почте рассылали! Вы, часом, ничего не напутали?

– Да бросьте вы! – обиделся колхозный парторг. – Как бы я напутал, если товарищ Кукин всему селу эту историю рассказывал!

– А пистолет какой марки был? – спросил Самсон. – Случайно, не «ТТ»?

– Вот этого я вам сказать не могу, – признался Сурков. – Никифор Андреевич о пистолете говорил, но никому его не показывал, прибрал сразу куда-то. Но, если хотите, давайте сходим к нему домой: жена-то его наверняка в курсе, куда он пистолет спрятал. Заодно надо будет ей рассказать, что с председателем нашим приключилось – она ведь еще не знает ничего. И, должно быть, с ума сходит. – Суркову явно не хотелось самому рассказывать Антонине Кукиной о ночном происшествии, и он предпочитал переложить это на товарищей из Москвы. – Хорошо, хоть я-то холост – а не то, небось, моя жена решила бы уже, что я в бега подался. – Петр Демьянович коротко хохотнул.