Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– Идём, Алексей! – перебил его Иван. – У меня найдётся отличная пара турманов – как раз для твоего сына.

И они, выйдя из дому, зашагали к Иванушкиной голубятне.

С тяжёлым сердцем Иван туда поднимался. Голуби составляли самое светлое, что оставалось у него с детства. И даже теперь, по прошествии десяти лет, расставаться с ними ему страшно не хотелось.

Именно поэтому он и решил отдать Алексею пару московских серых турманов – самых дорогостоящих своих птиц, за которых он заплатил больше пятисот рублей. После такого было бы уже просто смешно сожалеть об остальных голубях – или, паче того, идти на попятный.

Хотя Иванушка отчасти лукавил, обманывал себя. Для него-то самой дорогой птицей был белый орловский турман: его любимец – Горыныч. И отдать его прямо сейчас, сегодня, Иванушка не мог, какие бы резоны для этого ни существовали. Не хватало у него на это духу.

«Ведь ещё один день ничего не решит, – говорил он самому себе, взбираясь на голубятню по приставной лесенке. – И если уж и Горыныча надо отдать, то пусть его возьмёт кто-нибудь из соседей – хотя бы мальчишки с Губернской улицы…»

Алексей остался ждать его внизу, так что Ивану пришлось идти одному. И когда он поднялся на голубятню, то ощутил чувство, напоминавшее прострацию. Ему вдруг показалось, что воздух внутри этого не слишком большого помещения ходит волнами, как штормовое море. А тени по углам становятся трёхмерными: обретают объём.

Иван снова встряхнул головой – и снова от этого сделалось только хуже: внутри его черепа задвигались прежние гири. Но даже это не помешало ему заметить, как встревоженно мечется и бьёт крыльями Горыныч внутри своей отдельной клетки, куда Иван отсадил его из-за драчливого норова. Белый орловец словно бы ощущал то же самое, что и его хозяин: грядёт что-то скверное. И не желал с этим мириться.

– Ну, ну, – Иван шагнул к клетке своего любимца, открыл её и сунул внутрь правую руку, – что ты так разволновался?

Он хотел было привычно взять Горыныча, но тут белый орловец отколол такой номер, каких даже он прежде никогда себе не позволял: пребольно клюнул своего хозяина в ладонь – как раз туда, где краснел один из незаживших порезов от стекла. Иванушка вскрикнул, выдернул руку из клетки и тут же краем глаза уловил: та тень в углу, которая давеча показалась ему трёхмерной, шевельнулась сама по себе. Он напряг глаза, пытаясь понять: что там? И не обманывает ли его зрение после бессонной ночи и безумного утра? Однако в углу вроде бы только пылинки плясали в тусклом свете, проникавшем внутрь сквозь слуховое окно голубятни.

– Иван Митрофанович, может, мне подняться – помочь вам? – послышался снизу голос Алексея.

И купеческий сын опамятовался: вспомнил, для чего он поднялся сюда. Из другой клетки он вытащил двух серых московских турманов – самца и самку; и уж они-то клевать его не пытались. А потом, ловко ухватив одной рукой обеих птиц за лапки, спустился обратно – в сад.

5

Отправляясь спать, Иван предупредил, чтобы его не будили до самого утра. Сказал, что даже и ужинать не станет. И уснул, рухнув на постель прямо в одежде – спасибо, хоть ботинки сумел снять! Вероятно, он проспал бы не то что до утра – до следующего полудня; однако отоспаться ему не дали.

Посреди ночи – часу, должно быть, в третьем – купеческий сын проснулся: его разбудили громкие голоса и топот в доме. Отдавал какие-то распоряжения Лукьян Андреевич; слышался недовольный и непривычно плаксивый голос Софьи Кузьминичны; и даже матушка Ивана, Татьяна Дмитриевна, что-то спрашивала – без малейшего намёка на сонливость в надменном тоне.

Иван выскочил за дверь, благо одеваться ему не пришлось. И отметил про себя, что те гири, которые ворочались у него в голове, хоть и не пропали вовсе, но сделались как бы менее увесистыми. Тут же, чуть ли не нос к носу, он столкнулся с Лукьяном Сивцовым – тот явно спешил именно в его комнату. Намеревался, несмотря на запрет, разбудить молодого хозяина.

– С доктором Красновым беда приключилась, Иван Митрофанович! – Голос старшего приказчика при этом звучал так, словно он сам не знает, а вправду ли это беда. – Софья Кузьминична велела послать за ним – плечо у неё среди ночи разболелось не на шутку. И я отправил к доктору коляску с нашим кучером. Только вот…

– Да говорите уже: что стряслось?

– Дверь в докторский дом оказалась распахнута настежь. Кучер наш вошёл внутрь и хотел доктора позвать, да тут вдруг его и увидел. Тот прямо за порогом лежал – растерзанный собаками.

– Что?! Что вы такое говорите, Лукьян Андреевич? Краснова растерзали собаки прямо в его собственном доме?

– Точно так-с. Надо бы, наверное, известить о том полицию. Но я решил: сперва спрошу у вас, как поступить.

– Собаки… – Ивана прошиб холодный пот: но это была не его детская фобия – всего лишь воспоминание о ней; а ещё ему тотчас вспомнились совсем другие оскаленные пасти. – Вот что, Лукьян Андреевич. В полицию о произошедшем мы, конечно же, сообщим. Но сперва сами съездим на место и всё там осмотрим.

6

Растерзанное тело Сергея Сергеевича Краснова и вправду обнаружилось сразу за порогом. Войдя, Иван чуть было не споткнулся о ноги доктора. Ночь стояла дивная: ярко сияли звёзды на безоблачном небе, благоухала зелень, омытая вчерашней грозой, стрекотали в траве кузнечики, и после жаркого дня на город опустилась упоительная прохлада. А здесь, в просторных сенцах двухэтажного бревенчатого дома, который служил доктору жилищем, стоял такой густой запах крови, что гири у Ивана в голове мгновенно сделались вдвое тяжелее прежнего.

Лукьян Андреевич не забыл захватить с собой фонарь. И когда он поднял его над головой, их с Иваном взорам открылась почти фантастическая по своему чрезмерному безобразию картина.

Доктор лежал на спине – в одном исподнем. Как видно, он крепко спал, а потом что-то заставило его вскочить с постели и неодетым поспешить к входной двери. Его рубаха и кальсоны были вымазаны кровью почти сплошь, и на них там и сям зияли огромные, с рваными краями прорехи. Сквозь них отчётливо просматривались многочисленные повреждения на теле уездного эскулапа: вырванные куски плоти и следы зубов. Но причиной его гибели явно послужила рана, зиявшая в его горле, которое было словно бы выедено, с жадностью сожрано. Так, что Иван заметил в глубине раны желтоватый костяной столб – обнажившийся позвоночник.

– Святые угодники!.. – Лукьян Сивцов осенил себя крёстным знамением. – Да сколько же собак тут было?.. И почему они на него набросились?

– Вы, Лукьян Андреевич, думаете: доктор отпёр бы дверь собакам? – Иван Алтынов склонился над телом Сергея Сергеевича Краснова, хоть и ощутил новую волну холода, прокатившуюся по спине. – И почему он сам пошёл к двери? У него не было прислуги?

– Я слышал, – алтыновский приказчик понизил голос, будто в этих сенцах, где царил запах скотобойни, кто-то мог его услышать, – что двое его прислужников, муж и жена, прямо вчера взяли расчёт, когда узнали… Ну, вы сами понимаете о чём.

Иван понимал, о чём – ещё как понимал! Равно как не вызывали у него сомнения и кое-какие иные вещи. Во-первых, следы от зубов, оставшиеся на теле Сергея Сергеевича Краснова, уж точно оставили не собаки. В те десять лет, когда Иван Алтынов, помимо прочего, изучал уголовное право, он прочёл монографию по трасологии – новейшей науке о следах. И такая дифференциация зубов, о какой свидетельствовали оставленные следы, была присуща не собакам – человеку. А во-вторых, Иван Алтынов наконец-то понял, в чём состоял истинный замысел его деда.

Нет, купец-колдун вовсе не просчитался, побудив Валерьяна совершить обряд с камнями и водой именно в тот день, когда истёк срок исковой давности по делу о его, Кузьмы Алтынова, убийстве. Напрасно Иван заподозрил своего деда в юридической неосведомлённости. Всё обстояло как раз наоборот! Кузьма Алтынов отлично был знаком с Уложением об уголовных наказаниях. И не желал, чтобы его убийц после разоблачения отправили за решётку. Ибо, находись они в узилище, вряд ли ему удалось бы до них добраться. Нет, Кузьме Петровичу требовалось, чтобы его убийцы оставались на свободе, где он сумел бы поквитаться с ними.

И тут купеческого сына словно бы ударили изнутри по голове те самые чугунные громыхалки, которые со вчерашнего дня истязали его. «Агриппина Федотова», – подумал он. А потом произнёс в полный голос: «Зина!» И, сорвавшись с места, выскочил на улицу, где они с Лукьяном Андреевичем оставили пароконный экипаж.

7

Отец Александр Тихомиров твёрдо решил: в самое ближайшее время он испросит для себя перевода в другой приход. И они с Аглаей туда отправятся, как только это ему позволит здоровье. Лучше всего, чтобы приход находился в какой-либо отдалённой губернии, но главное – чтобы он был подальше от Живогорска. Там, куда не доползут слухи о родственных связях протоиерея с ведуньей-убийцей.

Конечно, они с Аглаей не смогут сразу же забрать с собой Зину. Сначала им нужно будет обустроиться на новом месте. А до этого времени девочка сможет пожить у своей второй бабушки, матери самого Александра Тихомирова, которая, рано овдовев, много лет назад снова вышла замуж – за богатого московского книготорговца. И теперь, когда тот решил уйти на покой, проживала с ним вместе в его подмосковной усадьбе.

Однако пока что следовало уладить все дела с другой Зининой бабкой: мнимоумершей тёщей отца Александра – Агриппиной Ивановной. Когда она объявилась вчера днём у них в доме, бедного священника чуть было кондратий не хватил. И только одно успокаивало: Агриппина обещала, что завтра – а по сути, уже сегодня – она Живогорск покинет. Поэтому-то сейчас в доме протоиерея на Губернской улице никто и не спал: Аглая и Зина собирали Агриппину в дорогу, помогая ей перекладывать её имущество из огромного сундука в два дорожных кофра, которые ей подарила Татьяна Дмитриевна Алтынова. Да и сам отец Александр не ложился, невзирая на просьбы жены и дочери. Устроившись кое-как в старинном вольтеровском кресле, он сидел, держа двери открытыми, в своей маленькой библиотеке, служившей ему также и кабинетом: следил, как мог, за тёщей. И вышло так, что именно он первым услышал на крыльце дома тяжёлые шаги. За которыми последовал громкий и размеренный, словно бой часов в полночь, стук в дверь.

Однако на деле полночь миновала три с лишним часа назад. И когда Агриппина проговорила, распрямившись над своим сундуком: «Кого там ещё черти принесли?» – отец Александр вынужден был признать, что ведунья попала в самую точку. Добрые люди вряд ли станут ходить по ночам в гости без приглашения. Хотя существовала всё-таки одна вероятность, пренебрегать которой священник не имел права.

– Аглая, отопри! – крикнул он. – Может статься, кому-то из моих прихожан срочно потребовалась пастырская помощь. И они не знают о том, что я нездоров.

– Дочка, погоди! – быстро проговорила Агриппина, и Александр Тихомиров со своего места увидел, как она пытается придержать Аглаю за рукав. – Дай-ка я сначала возьму оберег…

Однако жена священника слушать свою мать не стала: высвободила руку, поспешила к двери, в которую снова постучали, и, ничего не спрашивая, отодвинула засов.

– Вы?! – услышал отец Александр изумлённый возглас своей жены. – Так, значит, вы всё-таки вернулись в Живогорск? А здесь уж все с ног сбились – ищут вас!.. Особенно переживает ваш…

И тут вдруг голос Аглаи пресёкся на полуслове: до священника донёсся звук удара, за которым последовал грохот, как если бы что-то с размаху ударилось о стену. Александр Тихомиров попытался привстать с вольтеровского кресла – поглядеть, что случилось. Но его рёбра пронзила острая, как мясницкий нож, боль. И он со стоном рухнул обратно на сиденье.

– Изыди! – страшным голосом завопила Агриппина. – Сгинь, нечистый дух!..

А затем послышался испуганный голосок Зины:

– Ох, да что же это с вами приключилось-то?..

Никакого ответа протоиерей Тихомиров не услышал. Зато распахнутая дверь библиотеки позволила ему разглядеть ночного гостя: по коридору тяжкой поступью прошёл высокий мужчина в рваном чёрном сюртуке, с всклокоченной бородой и с руками, по локоть выпачканными в крови. Грязно-кровавые следы оставляли на дощатом полу и его босые ноги: никакой обуви на Митрофане Кузьмиче Алтынове, купце первой гильдии, не было.

8

Ивану показалось, что пароконный экипаж вёз его до Губернской улицы – до дома протоиерея Тихомирова – не менее часа. Хотя на деле, должно быть, и десяти минут не прошло с момента, как он отъехал от докторского дома. Иванушка так нахлёстывал лошадей, как в жизни не позволил бы себе, когда б не крайняя надобность. И проклинал себя за то, что столько времени он потерял: не поехал к Зине сразу же, как получил известие о нападении на доктора Краснова собачьей своры.

Едва доехав до места, купеческий сын выскочил из коляски, бросил вожжи и помчал к крыльцу дома. Крыльцу, на котором лежал прямоугольник света, падавшего из распахнутой настежь двери. Дорожка, что вела к дому от калитки, ещё не просохла до конца после вчерашнего ливня. И на мягкой земле отчётливо проступали следы босых мужских ступнёй.

– Зина! – закричал Иван во весь голос. – Аглая Сергеевна! Отец Александр!..

Никто из тех, кого он звал, не откликнулся. Зато из дома до него донёсся резкий, будто каркающий голос Агриппины:

– Уйди, супостат! Нечистая сила! Повелеваю тебе!.. – И тут же ведунья словно бы поперхнулась – умолкла на полуслове.

Иван одним прыжком вскочил на крыльцо, вбежал в распахнутую дверь и понял, что его дед, Кузьма Петрович, исполнил-таки своё обещание. Хоть он, Иван Алтынов, из всей голубятни отдал пока только двух птиц.

Возле самой входной двери, у стены, лежала неподвижно Аглая Тихомирова. Зины нигде не было видно. Из открытых дверей комнаты, служившей отцу Александру библиотекой, раздавались такие звуки, словно там двигали мебель. А в дальнем от входа конце коридора нависал над лежавшей на полу Агриппиной Иванушкин отец – Митрофан Кузьмич. Потемневшими, заскорузлыми от крови руками он сдавливал горло Зининой бабки, но явно не собирался останавливаться на одном только её удушении. Оскаленные зубы клацали прямо рядом с лицом ведуньи, и напрасно она пыталась оттолкнуть нападавшего от себя какой-то клюкой с вырезанной на конце гротескной мордой то ли медведя, то ли собаки. Колдовские чары Агриппины наверняка могли воздействовать на живых. Но у Ивана Алтынова даже на миг не возникло сомнений в том, что его отец к числу живых более не относится.

– Батюшка, нет! – закричал Иван. – Не берите греха на душу!

Но Митрофан Алтынов даже не вздрогнул при звуке голоса своего сына. Жуткий кадавр наметил себе жертву и, кроме неё, не замечал ничего.

Иван испытал страшное искушение – позволить ему убить Агриппину, раз уж та погубила его деда. Но уже через миг он этой своей мысли устыдился. Будь его батюшка прежним, никогда не стал бы он вершить возмездие подобным образом. Агриппина же начала отчётливо хрипеть, задыхаясь. И руки её, которыми она держала магический посох, уже почти опустились. Ясно было: ещё пара мгновений – и ведунью ждёт та же участь, что постигла её давнишнего любовника, доктора Краснова.

Иван заозирался по сторонам, ища хоть какое-то подобие оружия. Он знал: разбить голову своему отцу он не сможет. Однако можно было бы просто отогнать его от Агриппины. По крайней мере, попробовать это сделать.

«А если он и тебя попытается загрызть? – услышал Иван у себя в голове словно бы и не свой голос. – Или Зину?..»

И едва он о ней подумал, как тотчас и увидел её.

Сундук ведуньи Агриппины стоял с откинутой крышкой на том же месте, где и вчера. Из-за этой крышки и выскочила вдруг, словно кукла на пружине, Зина Тихомирова, которая, оказывается, в сундуке пряталась.

Впрочем, поповская дочка не имела сейчас ничего общего с куклой. Зато самую настоящую тряпичную куклу она держала перед собой – двумя руками: за голову и за туловище, как если бы намеревалась свернуть ей шею.

– Нарекаю тебя, – возвестила Зина, – Митрофаном Алтыновым!

Однако больше она ничего сделать не успела. Иванушка выхватил у неё тряпичного купца первой гильдии, вскинул его высоко над головой и крикнул:

– Оба Митрофана – идите прочь! – А затем размахнулся и вышвырнул куклу в распахнутую входную дверь – за порог, в ночную тьму, наполненную свежестью и стрёкотом кузнечиков.

Того, что произошло следом за этим, Иван не ожидал, хоть на определённый эффект, конечно же, рассчитывал. Однако произошло нечто, во что глаза просто отказывались верить. Кадавра, в которого обратился Митрофан Кузьмич, словно бы рванула назад невидимая верёвка. И он, так и не выпустив шею Агриппины, спиной вперёд устремился к распахнутой входной двери. Однако в этот самый момент на пороге библиотеки возник отец Александр, который каким-то образом ухитрился пододвинуться к двери вместе с массивным креслом. И священник так ловко поставил кадавру подножку, будто всю жизнь только подобными вещами и занимался.

Митрофан Кузьмич повалился навзничь, и при этом падении Агриппина сумела-таки вывернуться из его рук и отпихнуть его от себя своим посохом. Так что дальнейший путь до порога – спиной по полу – кадавр проделал уже в одиночестве. Когда он проезжал мимо Иванушки, тот уловил шедший от жуткого существа запах сырой земли, затхлой воды и свернувшейся крови. Но ещё от него исходил почему-то отчётливый запах ладана.

Правда, в последнем Иванушка уверенности не испытывал. Его покойный батюшка выскочил за порог так быстро, что принюхиваться было некогда. И, едва очутившись на крыльце, кадавр тут же поднялся на ноги.

– Сейчас вернётся! – заполошно воскликнула Аглая Тихомирова, которая больше не лежала на полу – сидела, привалившись спиной к стене. – И всех нас прикончит.

Но, по счастью, жена священника ошиблась. Кадавр вскинул страшное своё лицо к небу, на котором уже начинали приступать серые полосы, предвещавшие приближение рассвета. А потом развернулся на босых пятках и помчал прочь: выскочил на улицу через открытую Иваном калитку, пробежал мимо испуганно заржавших лошадей, впряжённых в алтыновский экипаж, и скрылся во тьме.

9

Ещё ни разу в жизни Иван Алтынов не испытывал такого нежелания подниматься на свою голубятню, как в то утро. Отыскать сбежавшего кадавра ему так и не удалось, зато купеческому сыну открылся наконец весь ужас того замысла, который взлелеял и воплотил его дед – уже после собственной смерти. Дед, которому Иван теперь уж точно ничего не был должен. Но он ведь уже пообещал вчера, что раздаст своих голубей всем желающим. А купеческое слово крепче железа. Не сдержать его – позор.

И морщась от беспрерывного рокота в голове, Иван медленно, словно столетний старик, потащился к голубятне. Стояло раннее утро, траву густо покрывала роса, и от аромата спелых яблок захватывало дух, как на богослужении в храме по случаю праздника Преображения Господня.

Да, теперь Иван понимал всё. Кузьма Петрович всегда знал, кто убил его, не зря же говорят: мёртвые всеведущи. Но ему нужно было заманить Агриппину Федотову в город. Что он и сделал, каким-то способом надоумив своего внука, Ванятку на белой лошадке, отправить ту телеграмму матери, которая должна была прибыть в Живогорск с Агриппиной вместе. После чего Кузьма Петрович намеревался убить ведунью руками Митрофана Кузьмича. Для того он и обратил его в кадавра: знал, что обычный человек навредить Агриппине не сумеет. И ради своей мести Кузьма Алтынов не пощадил даже собственного сына. Как видно, оказывать ментальное воздействие купец-колдун мог только на тех, кого связывали с ним узы крови: на своих сыновей Митрофана и Валерьяна, на внука Ивана. Неясно было, только почему он собственными руками – точнее, одной, длиннейшей рукой – ведунью не прикончил?

Впрочем, Иван ведь не знал, где купец-колдун сейчас. И что сталось с ним после того, как Валерьян произнёс своё оборотное заклятие. Чтобы выяснить это, следовало как минимум вернуться на Духовской погост. А стоило Ивану только подумать о таком возвращении, как его голову раскалывал очередной взрыв чугунного рокота.

Купеческий сын так погрузился в свои невесёлые раздумья, что чуть было не наступил на Эрика Рыжего. Котофей больше не дрых возле кухонной печи: сидел посреди ведшей к голубятне садовой дорожки, обернув лапы пушистым хвостом.

– А вот и ты! – Иванушка даже сам не ожидал, что так обрадуется при виде рыжего зверя. – Иди сюда, разбойник! – И, склонившись над дорожкой, он протянул к котофею руку, намереваясь почесать ему за ушами.

Однако Эрик не подался в его сторону, как Иван ожидал – остался сидеть на месте. И глядел на хозяина так, словно прямо-таки жаждал на что-то ему намекнуть. А может быть, даже и не намекнуть – без обиняков указать. И купеческий сын, ещё ниже склонившись к коту, внезапно охнул и чуть было не свалился прямо к рыжим лапам: понял, что Эрик имел в виду, в упор глядя на него своими жёлтыми глазищами.

На садовой дорожке, которая оставалась такой же мягкой, как и тропка во дворе протоиерея Тихомирова, отпечатались следы босых мужских ног. И вели они к лесенке, которая не была приставлена к стене голубятни – валялась рядом в траве. Но уж это обстоятельство никак не могло обмануть купеческого сына.

Первым побуждением Ивана было схватить под мышку Эрика и рвануть отсюда прочь. Но его остановил даже не стыд – его остановило соображение насчёт отброшенной лестницы. Она не осталась стоять возле голубятни, и это ясно показывало: у того, кто её сбросил в траву, имелось намерение скрыть улики.

– Может статься, после рассвета он изменился… – едва слышно произнёс Иванушка, а потом велел Рыжему: – Беги домой, малыш! – И для вящего эффекта подтолкнул Эрика ладонью в упругий горячий бок.

Котофей словно бы понял хозяина: сорвался с места, вприпрыжку помчал к дверям кухни. А Иван Алтынов, переведя дух, осенил себя крёстным знамением.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – начал он шёпотом произносить слова 50-го псалма, который так любила его нянюшка Мавра Игнатьевна.

И так, шепча их, приставил к стене голубятни лестницу и стал по ней взбираться.

10

Иван в первый момент решил: Эрик Рыжий всё-таки успел забраться на голубятню. И обошёлся с её обитателями так же, как тогда – в тот день, когда котофея едва не растерзали собаки, а Иванушка лишился переднего зуба. Слуховое окно голубятни было сейчас приоткрыто, и ветерок, проникавший из сада, гонял по полу туда-сюда целые заносы из птичьих перьев. А в распахнутых клетках не осталось ни единого живого голубя. В самих клетках и на полу возле них валялись одни только кровавые ошмётки мяса, облеплявшие тонкие птичьи косточки.

Ивана Алтынова замутило сильнее, чем давеча при виде живых мертвецов на Духовском погосте. И всё же, несмотря на это, невзирая на новый взрыв боли в голове, купеческий сын понял: Эрик уж точно не имел отношения к учинённой здесь расправе. Открыть клетки он ни за что не сумел бы.

– Но я не запер вчера клетку Горыныча! – вспомнил вдруг Иван.

Он резко развернулся в ту сторону, где находилась отдельная «квартира» его любимца, однако останков белого турмана внутри не увидел.

И тут вдруг до Иванушки донёсся голос:

– Прости, сынок, я не смог удержаться – такой меня обуял голод. Я понимал, что я делаю, но прекратить всё равно не мог.

Иван Алтынов очень медленно повернул голову. В том углу, где вчера ему померещились трёхмерные тени, теперь явственно темнела фигура человека. Обе его руки, соединённые в запястьях, словно бы что-то притягивало к вделанной в стену опустевшей птичьей клетке, что стояла рядом.

– Батюшка? – Иван ощутил, что губы его будто прихватило морозом. – Так вы всё-таки можете говорить?

Вопрос его, конечно, не имел смысла: голос отца он узнал мгновенно. Однако он слишком хорошо помнил, как вели себя восставшие покойники на Духовском погосте: издавали только свистящие звуки, напоминавшие затруднённое дыхание. Хотя, к примеру, с Кузьмой Петровичем всё обстояло иначе…

И Митрофан Кузьмич будто прочитал мысли своего сына, сказал:

– Ты ведь и сам уже понял: я обратился в кадавра не в результате чернокнижного колдовства Валерьяна, а из-за того, что в склепе меня укусил мой восставший из мёртвых отец. И он обещал, что я, претерпев преображение, смогу в будущем помочь своим внукам и правнукам. Солгал, быть может. Да и общался он со мной не при помощи речи: его голос будто звучал у меня в голове. Но я, уж точно, не похож на остальных. Тех, кто поднялся из могил. Хотя, покуда не взошло солнце, я мало от них отличался. Потому-то теперь я и привязал себя загодя к клетке: нашёл тут у тебя кусок какого-то вервия и затянул его зубами. Опасался, что после захода солнца снова потеряю над собой власть. Я знаю, что не только твоих голубей изничтожил. Я помню, что я сделал с доктором… И что намеревался сделать с тёщей священника.

– Это он заставил вас – мой дед?

– И меня, и Валерьяна, надо думать, тоже. Тот вершил свои чёрные дела явно по его наущению.

– Да ведь мой дед был мёртв, пока Валерьян не оживил его своим заклятьем!

– Был мёртв? – Иванушке показалось, что отец его невесело усмехнулся. – А я вот в этом не уверен. Знаю только, что он пятнадцать лет не был жив. И уж вовсе я не уверен, что он теперь упокоился.

– Но Валерьян произнёс нужное заклятие!..

– Я знаю, – сказал Митрофан Кузьмич. – Твой дед велел мне запереться в церкви, чтобы я не навредил вам с Валерьяном. И я оттуда за вами наблюдал. Но, как видно, заклятие это не могло воздействовать на таких, как я. И как твой дед.

– Но как же вы, батюшка, вошли в храм? – изумился Иванушка, которому стало ясно: запах ладана, исходивший от отца, отнюдь ему не померещился.

– У меня имелись при себе ключи, я же церковный староста. Точнее, был им.

– Я не о том! Разве такие, как вы… Не вполне люди, я имею в виду… Разве такие способны переступить порог храма?

– Выходит, что способны.

– А мой дед? Неужто и он в храм заходил?

– Нет, о себе он сказал: ему туда путь заказан. У церковной паперти мы с ним тогда и расстались.

– И куда он пошёл?

– Этого я не знаю.

– Может, он вернулся в склеп? Укрылся в своей гробнице?

– Нет, – Митрофан Кузьмич покачал головой, – там его точно нет. Я видел, как Валерьян сбросил в колодец тело Мавры. И, когда я понял, что полиция захочет извлечь его, нырнул туда за ним сам. Тогда и потерял сапоги… А потом я уложил и бедную Маврушу, и человеческие кости из колодца в пустой саркофаг твоего деда. И возвратил на место крышку. Надеюсь, снова её поднимать никто не станет.

11

Только одному обстоятельству Иван Алтынов мог порадоваться: объяснение с отцом избавило его от необходимости возвращаться на Духовской погост. По крайней мере, сегодня он не планировал идти туда. У него имелись дела поважнее. Если его дед не вернулся в склеп, на ложе своего мнимого упокоения, то оставался ещё один возможный вариант его нынешнего местопребывания. Но, прежде чем проверить свою догадку, купеческий сын должен был сделать кое-что другое.

Он не мог никого пустить на голубятню, так что ему пришлось самому всё там вычищать. То, что осталось от его голубей, он смёл в старый мешок и зашвырнул его в жестяной бак с кухонными помоями. А когда с этим закончил, то принёс из садового сарая цепь с амбарным замком, стянул ею скобы на дощатой дверце голубятни и замкнул замок на ключ. На какое-то время такой меры предосторожности должно было хватить. Да и в любом случае даже кадавр не сумел бы без лестницы спуститься с высоты в двенадцать аршин, не переломав себе костей. А лестницу Иван не просто убрал – отнёс в сарай и приткнул её там в самый дальний угол. После чего отыскал садовника Алексея и дал ему строжайшее указание не подниматься самому на запертую голубятню и, паче того, не пытаться её отпереть или кого-либо туда пустить.

– Нынче ночью, – сказал ему Иван, – кто-то пробрался на голубятню и выпустил всех моих птиц. А может, и не выпустил – украл. – Купеческий сын сам удивился тому, как легко слетела с его уст эта ложь. – Так что теперь я не смогу их никому раздать. Но ты скажи тем, кто придёт сегодня к нам за птицами: я выпишу новых голубей и всем подарю по паре. Ты только составь для меня реестрик, сколько человек желает их получить.

– Да вот ещё придумали, – начал было ворчать Алексей, – птиц выписывать для всяких оглоедов! Может, кто-то из них вашу голубятню и обокрал!..

Но потом он перехватил взгляд Ивана, осёкся на полуслове и быстро сказал: «Хорошо, я сделаю, как вы велите!» И поспешил в дом – за бумагой и карандашом для составления списка.

Иван Алтынов тоже вернулся к себе в комнату. И не только для того, чтобы умыться и переодеться после возни на голубятне. Примерно час он потратил на изучение красного гримуара, доставшегося ему от Валерьяна. И только после этого спустился вниз и, отыскав Лукьяна Андреевича Сивцова, спросил, имеются ли у кого-нибудь подробные планы алтыновского дома на Губернской улице, включая его подвальную часть. И старший приказчик, явно уже переставший чему-либо удивляться, менее чем через десять минут эти планы для молодого хозяина отыскал.

12

Когда Иван Алтынов вышел из дому, стоял уже ранний день. Купеческого сына слегка шатало из стороны в сторону, как в детстве, когда он проехал двадцать кругов подряд на ярмарочной карусели. Перед уходом из дому он пытался поесть – по настоянию тётеньки, с которой он перед тем имел длительную беседу. Но обнаружил, что в горле у него словно бы застрял комок ваты, не позволявший проглотить ни крошки. Что было и неудивительно: до разговора с тётенькой Иван совершил вылазку в подвал собственного дома, ещё раз поднялся на голубятню, послал двоих работников в дом отца Александра Тихомирова, а потом написал, испортив шесть черновиков, письмо своему малоуважаемому родственнику – Петру Филипповичу Эзопову. Ему это письмо должна была передать Софья Кузьминична – вместе с книгой в красной матерчатой обложке, именовавшейся De potestate lapides et aqua fluens[11]11
  «О силе камней и струящейся воды» (лат.).


[Закрыть].

– Ты мог бы сам ему всё изложить – на словах, – заметила тётенька, беря у Ивана конверт, внутри которого с лёгким шорохом переместился вложенный между листами бумаги ключ, а в дополнение к конверту – и гримуар с вышитым на обложке названием. – И книгу мог бы самолично ему отдать.

– Нет, – купеческий сын удержался – не стал качать головой, произнеся это, – прошу меня простить, matante, но я предпочёл бы не находиться дома, когда произойдёт ваш отъезд. Да и в любом случае я хочу прямо сейчас кое с кем повидаться.

Софья Алтынова только хмыкнула – явно поняла, кого мечтает увидеть её племянник. И да: она не ошиблась.