Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

23 июля 1939 года. Снова суббота

1

В театре Вахтангова полночь, разделявшая пятницу и субботу, наступила ровно тогда, когда Николай и Лара выпали из светового столба прямо в театральное фойе. И они оба ясно поняли это – что в настоящей Москве время не двигалось, пока они отсутствовали. При этом никакого падения – даже прыжка как такового – они не ощутили вовсе. Вот – они шагнули с зеленой крыши в круг света, а затем уже стояли на паркетном полу театрального фойе.

Они одновременно запрокинули головы, но никакого круга света над собой не узрели. Прямо над их головами свешивалась с потолка массивная золоченая люстра с множеством белых плафонов. Тусклых, естественно: никто к их прибытию освещение в театре не включал. И видеть хоть что-то они могли только благодаря тому, что сквозь высокие окна фойе проникал свет электрических фонарей с улицы.

– Слава Богу, мы дома! – Николай притянул Лару к себе, хотел поцеловать её в губы.

Но она отстранилась от него – не могла оставить всё вот так.

– Коля, послушай меня. – Девушка попробовала заглянуть ему в глаза, и это оказалось не так просто: он был выше её почти на целую голову. – То, что я пыталась сделать – это была не совсем я. Но в то же время – и я тоже. Какая-то часть меня хотела там остаться. И я не думаю, что только из-за тех часов – которые тебе подсунул Анаразель. Мне там было хорошо – в том мире. Я это с самого начала ощущала, вот в чем дело.

– Это неважно. – Николай наклонился к ней и всё-таки поцеловал её – в самый уголок рта, так нежно, как если бы прикасался губами к крылу бабочки. – Главное – ты всё-таки пошла со мной. А тот мир – он просто не предназначен для живых. Может, именно потому, что он способен их затянуть, а не из-за агрессии его обитателей в отношении тех, кто жив.

– Они не просто проявляли агрессию. Они хотели, чтобы я стала одной из них.

– Мы все – одни из них. Или они – одни из нас, если хочешь. Души-то человеческие – бессмертны. Среди них нет деления на живых и мертвых. Но – да: я полагаю, они хотели, чтобы ты осталась с ними. Каким-то образом поняли, что ты знаешь много историй – которые сможешь им поведать.

– Что я могу рассказать о происходившем после них! – ахнула Лара.

И она поняла, откуда обитатели сведенборгийской Москвы узнали о её информированности. Степан Александрович Талызин, конечно же, никого не извещал напрямую о своей встрече с ней на улице Коминтерна, бывшей Вздвиженке. Однако сверхинтуиция существ из другой Москвы явно предполагала и наличие у них телепатических способностей.

– Но – знаешь что? – Лара наконец-то заглянула Николаю в глаза: тот смотрел он на неё серьезно, без малейшей улыбки. – Пусть лучше они узнают что-то не от меня. Или – вовсе ничего не узнают. Далеко не всем я могла бы сообщить отрадные известия, знаешь ли.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Николай и снова поцеловал её, теперь уже – куда более долгим поцелуем.

– И я рада, – сказала Лара, когда сумела восстановить дыхание. – Но как же твое обещание? Сделка насчет Василия Комарова теперь аннулирована?

– Да с чего бы это? Вовсе не аннулирована! Беречь их подарок, не уничтожать его, я уж точно не обещал.

– Но время – как же ты теперь узнаешь, к какому сроку тебе нужно поспеть?!

– В точности так же, как и раньше узнавал – до всего этого. – Скрябин широко улыбнулся, а потом отступил от Лары на шаг и деланно небрежным жестом сдвинул вверх манжет рубашки на своем левом запястье.

– Ты думаешь, – спросила Лара, – твои наручные часы по-прежнему синхронизированы с теми, другими? Ну – с брегетом, который ты раздавил?

– Нет. – Николай покачал головой и принялся подводить на своих часах стрелки. – Время на них сместилось, когда мы перешли обратно. Но я посмотрел на стрелки брегета – перед тем, как его раздавил. У нас в запасе еще почти шестнадцать часов. Этого больше, чем достаточно.

Лара чуть было не сказала ему: «Не будь настолько самонадеян»; дурное предчувствие будто крапивой ожгло её. Но тут в фойе раздались гулкие мужские шаги: кто-то явно услышал их разговор и поспешил к ним.

2

Николай считал, что найдет в театре и Самсона, и Валерьяна Ильича, и Отара Абашидзе. Но оказалось, что там находится один только Давыденко – которого их появление в фойе обрадовало и удивило в равной мере.

– Товарищ Скрябин? – спросил он – как если бы не вполне доверял собственным глазам. – Лариса Владимировна?

Он остановился от них в двух шагах – с рукой, протянутой к выключателю на стене.

– Да мы это, мы, Самсон! – заверил его Николай. – Только свет, пожалуйста, не включай – нехорошо, если нас увидят с улицы. Лучше проводи нас туда, где мы сможем спокойно поговорить.

И пять минут спустя они все трое уже разместились на стульях вокруг вахтерского столика, на котором тускло горела настольная лампа. Самсон подтвердил ощущения Николая и Лары: в этом мире и вправду только-только начиналась суббота. И Николай подумал, что, может, получил благодаря этому дополнительную фору в двадцать четыре часа. Ведь его сделка с троицей демонов формально была заключена в ночь с субботы на воскресенье. А инфернальные сущности – первостатейные формалисты, это он отлично знал. Однако следующие слова Самсона мигом загасили весь оптимизм Скрябина.

– А я ведь звонил вам – и на службу, и на домашний телефон! – сказал Давыденко. – Хотел сообщить, что старик – в смысле, Валерьян Ильич, – пошел вместе с Абашидзе к нему домой. Наш Отар Тимурович пообещал передать ему оборудование из лаборатории Данилова.

Николай чуть со стула не упал.

– Самсон, ты шутишь, что ли? С какой стати сотрудник НКВД СССР решил передать важнейшие улики по делу вахтеру из театра Вахтангова? Я же сказал – ничего не предпринимать до моего прихода!

На лице Самсона отобразилось нечто вроде недоумения.

– Странно… – пробормотал он. – Я почему-то решил: передать оборудование Валерьяну Ильичу будет всё равно что – передать их Андрею Назарьеву. Сыну вахтера, в смысле. И счел, что вы не будете против.

Николай с трудом сдержал себя, чтобы не выругаться, а Лара с нервным смешком произнесла:

– А мы-то думали, Самсон Иванович, что ваш дар внушения обращен только наружу! Но выходит, вас тоже может убедить кто угодно и в чем угодно.

– Нет, Лара, – сказал Николай. – Не кто угодно. А лишь тот, кто его таким даром наградил – рассчитывая потом использовать это в собственных интересах. Timeo Danaos et dona ferentes.

3

Скрябин решил не вызывать служебную машину к зданию театра. То, что он собирался проделать, руководство НКВД уж точно не одобрило бы. Так что Николай по телефону вызвал такси, и его приезда им с Ларой пришлось дожидаться довольно долго. Самсон, расстроенный и посрамленный, остался на своем посту – и должен был звонить прямо Смышляеву, если, паче чаяния, Абашидзе или Валерьян Ильич вернутся в театр. Скрябин дорого бы дал, чтобы иметь возможность взять Самсона с собой. Но – оборотный дар внушения сделал бы Давыденко помощником скорее опасным, чем полезным.

– А ты сам-то, – спросила Лара Николая, – не хочешь разве позвонить Валентину Сергеевичу? Запросить у него поддержку, например?

Николай вздохнул.

– Во-первых, – сказал он, – дела, над которым я сейчас работаю, официально вроде как и не существует. И мне в помощь Валентин Сергеевич мог бы прислать, разве что, Мишу Кедрова. А ему я уже позвонил – ты сама знаешь. И у него сейчас совсем другие задачи. А, во-вторых, Ганна наверняка появится там. И дополнительные участники – это будут дополнительные мишени. Так что скажи мне: ты хорошо помнишь свое обещание?

Лара нехотя кивнула: она помнила.

Тут подъехало такси, и они поспешили к нему. Самсон не вышел проводить их к дверям – Скрябин не разрешил ему светиться. Но зато незадолго перед тем Давыденко исполнил важное поручение: отыскал в киоске, где продавались театральные сувениры и фотографии артистов, самую яркую открытку – с изображением афиши «Принцессы Турандот». И теперь открытка эта лежала в кармане пиджака Скрябина – заняв место уничтоженного брегета.

4

Миша Кедров уже улегся спать, когда ему позвонил его друг. И лишь чудом он успел собраться так быстро, чтобы попасть на метро. Его даже не хотели пускать на станцию «Сокольники», рядом с которой он жил. Но, увидев его служебное удостоверение, работники метрополитена пошли на уступки. И вот теперь Кедров ехал один в катившем сквозь ночь вагоне, сжимая в кулаке листок бумаги с адресом, который назвал ему Николай. Впрочем, он и сам хорошо этот адрес помнил: как-никак, там проживал один из потенциальных подозреваемых.

Михаил, как и все сотрудники «Ярополка», не имел права носить форму за пределами здания НКВД. Так что свой «ТТ» он поместил под пиджак – в наплечную кобуру. Хоть и надеялся всем сердцем, что стрелять ему не придется. Всё, что ему требовалось – это повредить кое-что. А если не получится повредить – изъять любую часть «кое-чего» и забрать с собой.

Миша спросил Скрябина, когда тот позвонил: а где же будет он сам? Но Николай только пробормотал в ответ что-то невразумительное. Кедров понял лишь, что его другу попало в руки какое-то средство, при помощи коего он собирался положить конец бесчинствам Ганны.

И, уж конечно, Миша исполнил бы все, что от него требовалось. Однако произошло нечто такое, чего даже хитроумник Скрябин предвидеть не мог.

Михаил доехал до «Парка культуры», вышел из метро и дворами, срезая путь, поспешил к дому Отара Абашидзе. Но еще издали увидел возле этого дома карету «скорой помощи» – с выключенными фарами. А рядом виднелся в смутном свете фонарей милицейский «черный воронок».

Кедров почти бегом устремился к подъезду Абашидзе – возле которого и стояла «скорая». А когда милиция попробовала остановить его, снова предъявил красные «корочки».

– Лейтенант госбезопасности Кедров? – Милиционер, показавшийся Мише знакомым, глянул на него с каким-то странным выражением. – А вы, часом, не сослуживец убитого?

– Какого – убитого? – Миша думал, что знает, каким будет ответ, однако услышал совсем не то, что ожидал.

– В квартире Отара Абашидзе сегодня вечером было обнаружено мертвое тело. Соседи услышали доносившиеся оттуда крики и позвонили в милицию. И при убитом тоже было служебное удостоверение ГУГБ – на имя Великанова Федора Васильевича.

И тут Миша узнал, наконец, человека в милицейской форме. То был сотрудник Московского уголовного розыска, Бондарев Денис.

5

– Вот что, – сказал Николай Ларе, когда шофер такси высадил их на улице перед домом № 13 на Моховой, – я сейчас разбужу дворника, чтобы он отпер мне ворота. Мы с ним зайдем во двор, и я разыграю небольшой спектакль – под окнами квартиры первого этажа. А тебе нужно будет в это время проскочить в подъезд. И помни: никто не должен тебя увидеть. Так что по лестнице не поднимайся и к почтовым ящикам близко не подходи. Сразу же поезжай на лифте ко мне на третий этаж. – И он вручил ей ключ от своей квартиры.

– Но ты помнишь про время? – спросила Лара. – Я сверилась с настенным календарем в театре. До рассвета еще почти два часа. Может, нам стоит выждать немного?

– Нельзя. – Скрябин покачал головой. – Если не отвлечь эту парочку прямо сейчас, до рассвета могут появиться новые жертвы. Я не удивлюсь, если брат и сестра решат натравить Ганну на Андрея Назарьева или на Святослава Данилова. Так что – я иду будить дворника. А потом станем действовать, как условились. Ну, а на крайний случай у меня есть тот веер.

– Не думаю, – сказала Лара, – что он поможет. В прошлый раз он привлек нам на помощь Дика. Но теперь – ты сам знаешь, где находится Дик.

– Я надеюсь, – сказал Николай, – что до применения веера с рунами дело не дойдет вовсе. Тем более что изготовил его представитель семейства Назарьевых. А Самсон своим двусторонним даром обязан именно представителю этого семейства.

И они приступили к исполнению разработанного плана.

Николай опустил яркую открытку в свой почтовый ящик. И после этого не стал устраивать в подъезде засаду и выяснять, кто именно принесет для него вторую часть инструкций. Не испытывал в этом ни малейшей нужды. Он точно знал, откуда эти инструкции будут исходить. И догадывался, каким способом его оппоненты рассчитывают получить информацию о содержимом его почтового ящика. Способ-то мог быть всего один. Ведь не собиралась же эта парочка денно и нощно возле ящиков дежурить! А узнать о том, что он, Николай Скрябин, капитулировал и готов исполнить их требования, они наверняка хотели немедленно.

Почтовые ящики были видны только от двери одной квартиры на первом этаже. И в квартире этой проживал управдом Киселев Иван Кузьмич. А в двери его квартиры имелся глазок. Так что управдому и голову наружу высовывать не пришлось бы, чтобы произвести наружный осмотр чьего-то ящика.

Но на дворе стояла ночь. И управдом уже мог видеть десятый сон. А ждать утра, когда тот проснется и позвонит нынешним соседям Скрябина сверху, казалось непозволительным промедлением. Так что – пришлось Николаю устроить громкий и незаслуженный разнос дворнику Феофилу Трифоновичу прямо под окнами управдома.

Поначалу Скрябин хотел и вовсе отказаться от условного сигнала в виде открытки, а попросту вскрыть дверь бывшей квартиры инженера Хомякова отмычкой. И уж дальше действовать по обстоятельствам. Но – имелся фактор неопределенности, с которым он должен был считаться: Ганна. Вломившись в чужую квартиру, он мог столкнуться одновременно и с её живыми обитателями, и с призраком. А упокоить Ганну немедленно ему не удалось бы при всем желании: солнце над Москвой еще не взошло.

6

Варвара Васильевна Хомякова, в девичестве – Великанова, а еще раньше – Комарова, никогда не одобряла романтических вывертов своего брата. Хотя во многом и сама была повинна в них, приходилось это признать. Если бы Варвара не рассказала Федору о легенде, бытовавшей в семье её мужа, тому бы уж точно не пришло в голову искать себе такую помощницу. Он выбрал бы путь попроще.

Простые пути всегда самые эффективные. Их с Федором отец ясно доказал это. Если бы он только вовремя завязал и уехал из Москвы с теми деньгами, которые ему удалось добыть! Лучше всего – без жены и без детей, освободив их от себя. Тогда всё в их с Федором жизни могло бы сложиться по-другому. Не было бы детдома с этими жуткими деревянными скульптурами в парке – которые Варваре до сих пор снились в кошмарах. Не было бы вечного страха, что их с братом ужасающая тайна раскроется – и все узнают, кто они на самом деле. А главное – не приходили бы теперь Варваре страшные мысли о том, что родственники жертв шаболовского душегуба рано или поздно проведают о них.

В 1923 году многие считали, что расстрел – слишком уж мягкое наказание для Василия Комарова и его жены. И что куда справедливее будет, к примеру, сварить обоих заживо в кипятке. А, коль скоро эти люди не сумели добраться до родителей Федора и Варвары, то запросто могли бы отыграться на них с братом. И неважно, что прошло уже шестнадцать лет с поимки душегуба. О таких, как он, долго не забывают. И проявляют огромную фантазию, изыскивая возможности для возмездия. Потому-то Варвара и заставила Федора минувшей зимой уничтожить архив их детского дома – где хранились сведения об их подлинной фамилии и родстве с Василием Комаровым. Ну, а что заодно со старыми бумагами сгорел и директор – так это и вовсе вышло очень удачно. Теперь-то уж точно во всей Москве не осталось никого, кто знал бы о них с братом полную правду.

Варвара верила: они с Федором просто обязаны исполнить то, чего не сделал их отец: сбежать с большими деньгами. И помочь им в этом, как ни странно, должен был проект «Ярополк», который Варвара Хомякова ненавидела всем сердцем. Ибо именно этот проект – со всей своей мистической чушью – так повлиял на мысли её брата, что избавиться от своих врагов нормальным, людским способом он уже просто не мог. Однако в данный момент все свои надежды они с Федором возлагали на одного из наиболее удачливых участников этого проекта – Николая Скрябина. Он, в дополнение ко всему прочему, являлся еще и сыном человека, который мог бы снабдить их документами на выезд из страны. И у Скрябина имелись чрезвычайно весомые основания им с братом помочь.

Но всё же Варвара и Федор даже мечтать не могли, что их дело начнет подвигаться так быстро. Потому-то Федор и отправился сейчас переговорить кое с кем – после того, как прямо посреди ночи в их квартире раздался телефонный звонок. Варвара тогда на мгновение вся заледенела от страха: решила, что этот проныра Скрябин каким-то образом прознал, где они находятся, и теперь звонит им, чтобы предложить сдаться. Однако на самом деле звонил Федору его злосчастный коллега: Отар Абашидзе. И он сообщил нечто такое, отчего помощь Скрябина оказалась им нужна вдвое меньше.

– То оборудование у меня, – заявил Абашидзе (Варвара сняла трубку на параллельном телефонном аппарате и слышала весь разговор). – Но я готов обсудить возможность обмена. Скажем, передача мне контроля над замораживающим призраком могла бы стать достойной платой за инструменты Данилова.

– Зачем тебе этот призрак? – Варвара уловила недоверие в голосе брата, что было и понятно: лишь дурак стал бы менять неисчерпаемое богатство на власть над каким-то бестелесным духом. – Да и есть ли у тебя это оборудование? Может, ты мне морочишь голову – по поручению Скрябина, к примеру.

– Скрябин о моем звонке ничего не знает, – сказал Абашидзе. – А что оборудование у меня, ты сам удостоверишься, когда приедешь ко мне домой – в компании с этой своей Ганной. Она заодно и твоим телохранителем побудет, ежели ты вдруг забоишься. – Грузин издал оскорбительный смешок. – Ну, а для чего мне нужен контроль над Ганной, ты и сам понял бы – если бы способен был кого-то любить. Все деньги мира не помогут мне вызволить Веру из тюрьмы НКВД. А при помощи твоего призрака у меня будет шанс это сделать. Уж в крайнем случае – я поторгуюсь с Валентином Сергеевичем: или он освободит Веру, или – в Москве наступит новый ледниковый период.

И Федор ушел – точнее, уехал на машине, которая принадлежа новопреставленному мужу Варвары. А когда в квартире снова задребезжал телефон, Варвара подумала: это брат звонит ей. Хочет поскорее сообщить хорошие новости: что обмен состоялся, и теперь им двоим денег хватит на то, чтобы всю жизнь прожить на каком-нибудь заграничном курорте. Но в трубке она услышала злой и скрипучий голос управдома Киселева.

– Ваш Скрябин пять минут назад ругался с дворником прямо под моим окном, – заявил управдом. – Допытывался у него, как он мог не увидеть человека, который опустил конверт в его почтовый ящик. Потом Скрябин вошел в подъезд. И я через глазок увидел, как он бросил в свой собственный ящик то ли открытку, то ли картинку какую-то расписную. Надеюсь, наш договор остается в силе? Мне деньги ох, как пригодятся – с должности меня вот-вот попросят, раз уж дом наш передают посольству.

– Договор в силе, – заверила его Варвара и повесила трубку.

Она почти пожалела о том, что этот Абашидзе выдвинул такое странное условие обмена. Ганна Василевская могла бы в два счета аннулировать все их с Иваном Кузьмичом договоренности. Но – Скрябин-то сдался: готов был предоставить им документы на выезд! И он еще не знал, что золотоносное оборудование они с братом смогут заполучить и без его помощи. Так что – он будет считать, что всё еще нужен им живым.

И Варвара рассмеялась – тоненьким довольным смешком; его могла бы издать пятилетняя девочка, какой она попала в детский дом.

– Вот уж кому повезет, – смеясь, произнесла она любимое присловье своего отца, – у того и петух снесет!

Федор постоянно повторял его, даже в присутствии призрачной Ганны, отчего ту каждый раз корежило: её фантомная фигура шла мелкой рябью. Брат объяснял это тем, что машинально произнес эту фразу, когда успешно заточил Ганну в бутылку – еще тогда, в Белоруссии.

И Варвара, продолжая усмехаться, пошла доставать из тайника своего мужа пакет, который они с Федором заранее заготовили для Скрябина.

7

Михаил Кедров попросил разрешения осмотреть место преступления, и Денис Бондарев без возражений провел его в квартиру Отара Абашидзе. Вот только муровец не предупредил, в каком состоянии находится мертвое тело, и Миша, войдя в прихожую, споткнулся на ровном полу и едва не упал.

– Прямо «Пестрая лента»… – прошептал он. – Этого тоже ужалила его собственная змеюка…

В дверях комнаты – вероятно, спальни Абашидзе, – стоял соляной столп, в который обратился Федор Великанов. Ну, то есть, не соляной – ледяной. Однако сути дела это совершенно не меняло. Великанов запрокинул голову – как если бы разглядывал нечто, находившееся на потолке. И вскинул правую руку – но не с пистолетом, а со стеклянной бутылкой. Судя по всему, пустой. А в левой своей руке он держал чуть наотлет служебное удостоверение – в раскрытом виде. Что и позволило произвести его опознание так быстро.

– Жуткое зрелище, правда? – Произнес за спиной у Кедрова Денис Бондарев, и Миша вздрогнул от неожиданности: он почти забыл о присутствии муровца. – И ведь я уже не впервые такой труп вижу, но всё равно привыкнуть не могу.

– К такому не привыкнешь, – пробормотал Миша и сделал шаг вперед, обозревая картину с другого ракурса – чуть сбоку. – Похоже, на Великанова напали, когда он предъявлял кому-то свое служебное удостоверение.

– То-то и странно, – заметил Бондарев. – Абашидзе, как я понял, состоял с ним в одной следственной группе. Зачем бы Великанов стал показывать ему «корочки»? Выходит, во время его встречи с Абашидзе появился кто-то еще – тот, кто захотел получить подтверждение личности Федора Великанова?

– Я другого не пойму, – проговорил Кедров, – для чего Великанов вообще сюда пришел? И почему он сам замерз? При осмотре квартиры вы обнаружили что-нибудь необычное?

– Ну, это как сказать! Слизь блестящая, зеленая – считается?

– А кроме слизи?

Бондарев подумал с полминуты, потом сказал:

– На боковине входной двери имеется свежая выбоина – как будто в дверь протаскивали что-то тяжелое, возможно – металлическое. Но в самой квартире мы ничего похожего не нашли. Зато соседи показали, что возле подъезда незадолго до происшествия остановился черный «ЗиС», из которого и вышел человек, похожий по описанию на Великанова.

– А кто на этой машине уехал? – Кедров не помнил, чтобы лимузин стоял возле дверей подъезда.

– Вот этого никто не видел, к сожалению. Надо объявлять автомобиль в розыск. И хорошо бы сообщить товарищу Скрябину о новом эпизоде.