Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

И конечно, тормозила работу не только плохая пригодность перочинного ножика для завинчивания шурупов. Гораздо больше мешало купеческому сыну то, что полотно двери беспрерывно сотрясалось от мерных ударов: восставшие мертвецы продолжали осаду алтыновского склепа с упорством древних гуннов, осаждавших Рим. Иванушка правой щекой прямо-таки ощущал взгляд Зины. И знал, что девушка хочет сказать ему: поторопись. Но изо всех сил сдерживается. И даже Эрик, который сидел у самых ног хозяина, обмотав лапы хвостом, словно бы безмолвно того поторапливал. Да Иван Алтынов и сам отдал бы сейчас всё что угодно, лишь бы только дело у него пошло на лад. Глупо и обидно было бы погибнуть сейчас, когда спасение казалось таким близким.

«Раздарю всех своих голубей, – пообещал он мысленно, – если только нам с Зиной удастся выбраться из этой передряги!»

Ему показалось, что его дед-колдун каким-то образом уловил эту его мысль. И в его единственном глазу промелькнуло насмешливое одобрение. А затем Иванушку словно бы толкнуло что-то. Он снова подпёр спиной дверь, как давеча. Только теперь она худо-бедно была закреплена при помощи шурупов. И купеческий сын рассчитывал, что удержит её. А как только он прислонился к двери, Кузьма Петрович перестал её держать. Вместо этого он простёр свою чудовищную руку к раскрытой ладони Зины, взял оттуда очередной шуруп и – прямо пальцами, без всяких инструментов – удивительно ловко и быстро ввинтил его в дверную петлю. После чего так же поступил со следующим шурупом, а потом – с ещё одним.

6

Софья Кузьминична Эзопова, в девичестве – Алтынова, с самого утра ощущала, что в доме её старшего брата происходит что-то неладное. Да что там – в доме! Она испытывала непреложную уверенность: нечто неладное происходит и в самом Живогорске тоже. Если не во всём городе, то уж на Губернской улице – совершенно точно.

Собственно, неладное-то началось ещё давно – пятнадцать лет тому назад. И только часть этого составили тогда гибель их с Митрофаном отца и отъезд из города Софьиной невестки Татьяны. Даже мысленно Софья всегда именовала это бегство деликатным словом отъезд, как если бы Татьяна лишь на время отъехала из Живогорска с непременным намерением сюда вернуться. Как будто не сбежала она от мужа, бросив даже своего единственного сына, которому в ту пору и пяти лет ещё не сравнялось.

«Впрочем, – тут же одёрнула сама себя Софья Кузьминична, – не мне её осуждать».

Во-первых, кто бы не сбежал после такой истории, какая приключилась тогда с её свёкром? А во-вторых, Софья и сама поступила немногим лучше. Ну, разве что её собственное прегрешение было иного рода.

И вот теперь её Валерьян явно сотворил что-то такое, на возможность чего и намекал Кузьма Алтынов в разговоре с дочерью – тогда, пятнадцать лет назад, за несколько дней до своей гибели.

– А вот не зря есть присловье, батюшка: не говори обиняком – говори прямиком, – произнесла сегодняшняя Софья – молодящаяся состоятельная дама пятидесяти лет от роду. – Если бы ты не стал тогда темнить, может быть, жив был бы до сей поры. А теперь – ну, что, спрашивается, я должна с Валерьяном делать?

Но был ещё один вопрос – не высказываемый, который Софья и самой себе боялась задать: можно ли ещё было спасти её брата? Или хотя бы племянника? А если ни того, ни другого спасти нельзя, то есть ли шанс у неё самой спастись от Валерьяна?

7

Когда последний шуруп встал на место, Иван Алтынов отстранился от двери. Спина его всё ещё продолжала дрожать после всех тех ударов, которые он ощущал даже сквозь дубовое полотно. Но и дверь, и засов пока что встали на место. И купеческий сын рассчитывал, что эта преграда хоть ненадолго задержит тех, кто ломился сюда снаружи.

Он точно знал, что хочет сделать во время выгаданной передышки. Однако не успел задать деду свой вопрос. Он вообще ничего не успел.

Из густой тени рядом с дверной притолокой – оттуда, где стоял его дед – до Иванушки донеслись звуки, слышанные им сегодня с полдюжины раз: частые сухие пощёлкивания. И купеческому сыну даже не нужно было всматриваться в сумрак, чтобы понять: рука его деда снова втягивается обратно – в его плечо.

В шаге от Иванушки тихонько охнула Зина и встревоженно мяукнул Рыжий.

– Дедуля? – Иван Алтынов отчего-то перешёл на едва слышный шёпот. – Ты ещё здесь?

И вместо ответа перед Иванушкой в тот же миг выметнулась из темноты страшная оскаленная харя: с единственным глазом, с многоцветными пятнами на тёмных щеках и на лбу – от лучей заходящего солнца, проходящих сквозь витражные стёкла. Из-за согбенной спины Кузьмы Алтынова возникла эта харя не вровень с лицом самого Иванушки, а где-то на уровне его пояса. И воображение мгновенно нарисовало купеческому сыну картину – как зубы деда разрывают на нём рубаху, вгрызаются ему в живот, начинают пережёвывать его кишки.

Купеческий сын резко прянул назад, уже зная: это не поможет. Он только со всего маху треснулся спиной о дубовую дверь. Отцовский нож лежал на полу чуть ли не у самых ног Иванушки – брошенный дедовой рукой. Но наклониться за ним означало бы оказаться с Кузьмой Алтыновым лицом к лицу. В буквальном смысле. И купеческий сын откуда-то знал: случись такое – загляни он в единственный глаз своего деда, и от его собственной воли не останется ровным счётом ничего. Всё, что он сможет тогда – это выполнять безмолвные приказания купца-колдуна, как давеча выполнял их Эрик.

И тут голова Иванушкиного деда резко дёрнулась назад, как если бы её с силой рванули за волосы. В первый момент Иван решил: это Зина сумела подобраться к его деду со спины. Но нет: девушка стояла всё там же, где и тогда, когда подавала шурупы руке.

«Дедуля сам себя дёрнул!» – мелькнуло у Иванушки в голове. И эта мысль совсем не показалась ему невероятной.

А в следующий миг согбенный мертвец сорвался с места и дёрганой жучиной побежкой засеменил к дальней от входа стене склепа. Там, не замедляя бега, он перешагнул через край колодца, из которого недавно вытаскивал своего внука. И ухнул вниз, откуда донёсся едва слышимый всплеск.

1

Иванушка ринулся бежать к колодцу раньше, чем успел осознать, что именно произошло. По сути, он даже и не бежал: сделал несколько длинных скачков и очутился у дальней от входа стены. Помещение-то было невелико! Купеческий сын позабыл о том, что его мёртвый дед только что едва не выпустил ему кишки. Не желал думать, как тот едва не погубил Зину. Всё, что понимал Иванушка: он решительно не желает, чтобы его дед утонул в этой жуткой впадине в полу, затопленной водой, с человеческими костями на дне. Ведь ясно же было: и до Кузьмы Алтынова там уже нашли свой конец многие.

Но купеческий сын не успел ещё к колодцу подскочить, как в голове у него словно бы раздался чей-то голос – странно знакомый. Хотя Иванушка не сразу сумел сообразить, кому именно он принадлежит.

«Даже если твой дед и утонет, – произнёс этот голос отчётливо, – вряд ли это сильно ему навредит. Он и так уже мёртв почти пятнадцать лет».

И купеческий сын разобрался, чей это был голос: его собственный!

– Ванечка! – крикнула у него за спиной Зина. – Постой!

Но он уже и сам остановился – примерно в шаге от колодца. Этот шаг он всё-таки сделал, но чуть помедлив. И заглянул в глубь чёрного провала.

Снизу на него пахнуло той затхлой сыростью, которой ему уже пришлось надышаться сегодня, пока не объявился его дед со своей немыслимой рукой. Но теперь к запаху застоявшейся воды прибавился другой: тяжёлый дух мокрой грязной одежды. Один только этот новый запах, пожалуй, и подтверждал, что купец-колдун в самом деле сиганул вниз, что Иванушке это не пригрезилось. Разглядеть хоть что-то в глубине чёрного провала купеческий сын не мог, сколько ни таращил глаза.

– Ванечка! – снова услышал он голос Зины, в котором теперь отчётливо сквозил испуг. – Они вылетают! Посмотри сам!

Иван Алтынов ощутил мимолётную вспышку раздражения – совершенно ему несвойственного. Но вызвано оно было, пожалуй, даже не тем, что Зина оторвала его от созерцания сырого провала. В нём всё равно ничего нельзя было разглядеть. Причина раздражения была иной: у Иванушки отчаянно урчало в животе, ибо он ничего не ел уже много часов. Ему самому было странно, что всё произошедшее не отбило у него аппетит на всю оставшуюся жизнь. Но, как видно, баба Мавра не зря любила повторять: голод не тётка. А голодать купеческий сын уж точно не привык. Да и никому в алтыновском доме голодать не приходилось. А Митрофан Кузьмич Алтынов, когда учителя жаловались ему, бывало, на бестолковость сынка, говаривал с усмешечкой: «Сытое брюхо к учению глухо».

– Батюшка, – Иван, вытянув шею, снова заглянул в колодец, пропустив мимо ушей слова Зины о том, будто что-то там вылетает, – как же мне теперь вас найти? И сдержит ли слово дедуля? Вправду ли я вас увижу, если исполню его приказание?

– Иван Алтынов! – снова заорали вдруг у него за спиной, так что Иванушка даже вздрогнул от неожиданности и не узнал в первый момент голос Зины. – Да ты оглох, что ли? Или не понял, что я сказала? Сейчас все умирашки будут здесь!

Собственно, только по этому словечку – умирашки – он Зину и опознал. Никогда ещё не случалось Иванушке слышать, чтобы поповская дочка так вопила. Больше из-за этого – а не из-за услышанных им слов – Иван Алтынов вскочил на ноги и устремился к двери. Ясно было: просто так девица Тихомирова не позабыла бы о хороших манерах – не пустилась бы в такой крик. И уж точно не стала бы именовать своего друга детства Иваном Алтыновым.

И одного взгляда на входную дверь Иванушке хватило, чтобы всё понять. Даже тусклое освещение не помешало ему разглядеть, что происходит.

2

Мавра Игнатьевна ходко вышагивала по Губернской улице, почти не глядя по сторонам. Она очень рассчитывала, что и на неё саму никто не обратит особого внимания. Не станет глазеть на неё из окон или, паче того, указывать на неё пальцем. Эка невидаль: алтыновская экономка навострилась под вечер идти куда-то со ржавым фонарём в руке и со сковородочной ручкой, зажатой под мышкой! Не украла же она эту ручку, в самом-то деле?

Мавра и самой себе не сумела бы внятно объяснить, почему она решила взять с собой чапельник. Ей, Мавре, уже почти пятнадцать лет не доводилось держать при себе хоть что-то, напоминающее оружие. А что длинная деревянная ручка с чугунным наконечником должна была послужить оружием, было яснее ясного.

– Но, может статься, до этого дело ещё и не дойдёт, – шептала купеческая экономка почти беззвучно. – Дай бог, чтобы не дошло!..

Но в одном Мавре Игнатьевне точно повезло: ни единого прохожего она на Губернской улице не встретила. Да что там – прохожие! Ни в окошках, ни на завалинках домов, ни во дворах – за дощатыми заборами – Мавра не заметила ни одного человека. То ли уж все здесь привыкли ложиться спать, что называется, с курами. То ли…

От воспоминания, внезапно посетившего её, Мавра остановилась так резко, что сковородочная ручка едва не выпала у неё из-под мышки. Вот так же безмолвно и безлюдно было пятнадцать лет назад в доходном доме купцов Алтыновых, где в номере на четвёртом этаже поджидал кое-кого тогдашний глава семейства – Кузьма Петрович. Пожалуй, во всём Живогорске одна только Мавра и могла теперь сказать, кого именно он поджидал. Равно как никто другой из горожан, включая её хозяина Митрофана Кузьмича, не знал доподлинно, что произошло в тот злосчастный день. А сейчас вот…

– Нет! – Мавра Игнатьевна даже головой потрясла – с такой силой, что взметнулись в воздух концы её цветастого павловопосадского платка. – Здесь не то! Не может быть, чтобы – то…

И она вновь заспешила по Губернской улице в сторону Духовского погоста, на который уже наползали густые тени от деревьев близлежащего леса. Фонарь она решила не зажигать так долго, как только сможет, однако уже вставила в него новую свечу. И пожалела, что вместо этого фонаря не взяла масляную лампу, коих в доме Митрофана Кузьмича имелось в достатке.

3

Иван Алтынов понял, из-за чего Зина впала в такую ажитацию. И что она имела в виду, когда кричала: «Они вылетают!» Только вот сделать хоть что-нибудь – предотвратить беду – он был не в состоянии.

Вылетали – из своих пазов – те самые дверные шурупы, которые только-только с неимоверным трудом удалось вернуть на место. Возможно, резьба на них оказалась частично сорвана – после того, как восставшие мертвецы высадили дверь в первый раз. Или же ни самому Иванушке, ни его одноглазому деду не удалось плотно шурупы закрутить, не имея подходящих инструментов. Да это теперь и не играло особой роли. Важно было другое: сколько ещё продержится дверной засов? И сколько простоит сама дверь, прежде чем её петли снова будут сорваны?

Рядом что-то тревожно произносила Зина, и Рыжий беспокойно сновал возле ног хозяина, задевая его пушистым хвостом. Иванушка это замечал, но одновременно с этим и не замечал. Всю свою жизнь он привык полагаться на отца, для которого все нестроения Ивановой жизни были пустяками, разрешимыми в одну минуту. Но теперь его отца здесь не было – по крайней мере, сам Иван Алтынов очень на это рассчитывал. Не хотел даже представлять себе, что (кто) могло находиться на дне колодца, помимо не-мёртвого тела его деда. А самому Иванушке, хоть убей, не приходил в голову никакой план спасения их троих – его самого, Зины и Эрика.

Если только…

Иванушка резко вскинул голову – поглядел на витражное окно, уже едва подсвеченное закатными лучами. Выбраться через него на крышу не составило бы труда, но как же оно было высоко! Иванушка прикинул: от пола расстояние до него составляло никак не меньше двух с половиной саженей. Если бы только у них с Зиной имелись крылья, как у тех птиц, которых Иванушка пообещал раздарить! Или если бы у него, Ивана Алтынова, отросла такая же рука, как у его деда. Тогда он выбил бы ею окно и поднял на крышу Зину и Рыжего. Да и сам сумел бы ухватиться за оконную раму – подтянуться…

Но тут Иванушку отвлекла от беспочвенных мечтаний Зина. Она явно проследила, куда именно смотрит её друг детства, и громко проговорила:

– Я знаю, как мы сможем туда попасть – на крышу!

И эти её слова Иванушка расслышал уже совершенно ясно.

4

Мавра Игнатьевна подошла к воротам Духовского погоста, когда солнце уже почти закатилось за горизонт. Но и в густеющих сумерках картина того, что происходило за чугунными воротами, открылась ключнице во всей красе. И у бедной женщины захолонуло сердце, когда до неё дошло, что (кого) она видит под столетними кладбищенскими липами. Она даже не могла успокоить себя мыслью, что всё это – просто морок, наведённый Валерьяном. Что страшные дёрганые фигуры на небольшом отдалении ей просто мерещатся. Она слишком хорошо понимала: у неё нет никакого права самой себе врать. Но как же ей не хотелось идти туда, где эти фигуры шастали сейчас, пошатываясь, словно перепившие гуляки!..

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – зашептала она слова из 50-го псалма, закрестилась торопливо и хотела даже отбить земной поклон, да вовремя опамятовалась.

Кому, спрашивается, она собиралась кланяться? Адским чудищам, что заполонили сейчас погост? Ну уж нет – до подобного святотатства она точно не дойдёт! Хватит с неё и других её грехов.

Она дочитала псалом и ещё раз осенила себя крёстным знамением. На сей раз – медленно, чинно. А потом шагнула к воротам и принялась разматывать на них цепь.

Когда минуту спустя она вошла на погост, в одной руке у неё был фонарь с уже зажжённой свечкой, а в другой – сковородочная ручка, которую она держала чугунным наконечником вперёд. Впрочем, фонарь-то ей как раз был и не особенно нужен – она запалила свечу в нём больше для поднятия собственного духа. Даже и в предзакатных сумерках она без труда могла отыскать дорогу туда, куда направлялась. Уж сколько раз она там побывала за минувшие пятнадцать лет! И всё равно теперь выходило: бывала она там недостаточно часто. Раз уж не сумела испросить прощения у своего убиенного полюбовника.

5

Иванушка думал: ему понадобится целый час, чтобы отодрать чугунную лестницу от спины погибшего пожарного. Зря, что ли, бедолагу так и похоронили – вместе с этой лестницей, вплавившейся в него? Стало быть, не сумели отделить её так, чтобы всё мёртвое тело не распалось на части. Но, как видно, долгое пребывание в земле сделало своё дело. Чёрная спина пожарного крошилась под лезвием Иванушкиного ножа так легко, как если бы это был графитовый стержень мягкого карандаша.

И всё равно купеческий сын не был уверен, что успеет вовремя. Часть шурупов уже вылетела из дверных петель, и не стоило даже тратить время на то, чтобы вернуть их на место. Ясно было: они продержатся ещё меньше, чем в прошлый раз. Но самое худшее – начали выпадать и те шурупы, которыми крепились петли дверного засова. И, едва они выскочат все, уже не будет иметь значения, устоит сама дверь или нет. Восставшие мертвецы прорвутся внутрь, даже если он, Иван Алтынов, попытается удержать эту дверь сам или чем-то её подопрёт. Их было слишком уж много – всех тех, что ломились сейчас сюда. И даже сквозь дверь до Иванушки и Зины долетали те надсадные звуки, которые можно было бы принять за дыхание восставших. Если только не брать в расчёт, что дышать они ну никак не могли!

Зина тоже помогала Иванушке всеми силами: долбила почерневшую спину пожарного концом шестика-махалки – отколупывала куски обуглившейся плоти от чугунной лесенки. Пожалуй что, если бы Иванушка сумел проникнуть в мысли Эрика – как давеча это сделал его дед, – рыжий котяра тоже взялся бы им содействовать: стал бы выцарапывать лестницу своими бритвенно острыми коготками. Что будет, если они трое отсюда не уберутся, явно и кот понимал. Рыжий стоял, обратив морду к двери, широко растопырив лапы. Он не издавал ни звука. И беспрерывно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом.

Но наконец усилия Иванушки и Зины принесли результат. Раздвижная лестница с хрустом отделилась от спины пожарного. И купеческий сын, изо всех сил эту лестницу на себя тянувший, едва не повалился на пол. А одна из секций лестницы тут же выдвинулась у Иванушки в руках.

– Слава богу! – воскликнула Зина. – Я так боялась, что мы её не сможем раздвинуть!

– Мы её раздвинем! – заверил её Иван. – Лишь бы нам хватило её длины!

6

Когда Мавра Игнатьевна ещё только входила на Духовской погост, Иван Алтынов и Зина Тихомирова уже около часа восседали на двускатной каменной крыше алтыновского склепа. И оба отчётливо понимали, как им повезло, что они не остались там, внизу, за стенами испоганенного каменного сооружения. Иванушка без всяких сожалений выбил в склепе бесценное витражное окно венецианского стекла, для чего ему пришлось подняться почти на верхнюю ступеньку раздвижной пожарной лесенки, которую они с Зиной приставили к стене. А после этого он без церемоний подсадил в выбитое окно поповскую дочку, которой он велел лезть первой, и сам – с Эриком за пазухой – выбрался за ней следом.

Правда, он порезал себе осколками витража ладони обеих рук, когда подтягивался, уцепившись за оконную раму. Но это уж точно было лучше, чем куковать внутри погребальницы, где дверной засов уже вовсю трещал. Зина быстро оторвала от подола своего платья две батистовые полосы и перевязала ими руки Иванушки. А тот сразу же после этого втянул наверх чугунную лесенку, к верхней ступеньке которой они загодя привязали Зинин летний шарфик. Тот, по счастью, оказался шёлковым – очень прочным. И выдержал вес тяжёлой чугунной штуковины. Иван Алтынов не думал, что существа, ломившиеся внизу в дверь, способны были бы по лестнице вскарабкаться. Но всё же бережёного Бог бережёт.

И вот теперь Иванушка озирался по сторонам, снова сжимая в руках длинный шест с тряпицей на конце, которым он ещё нынче днём гонял голубей, сидя у слухового окна своей голубятни. Вот только тряпица эта больше не была белой, как раньше. Её всю изгваздало грязно-бурое вещество, которое даже и на кровь-то не походило.

– И что мы теперь станем делать? – обратилась к Иванушке Зина.

В отличие от Ивана, она не сидела на двускатной крыше верхом, словно на лошади. Но не потому, что девице было бы невместно так сидеть. Да и её теперешняя позиция вряд ли выглядела пристойнее. Дочка священника опустилась чуть ли не на четвереньки, свесила голову и безотрывно смотрела вниз.

Рядом с ней – почти в такой же позе, будто передразнивая девушку – застыл Эрик Рыжий. Он словно бы охоту вёл: мышцы напряжены, взгляд устремлён вниз – на тех, кто бряцал и шелестел чем-то на земле.

Услышав Зинин вопрос, Иванушка только пожал плечами – не знал, что девушке отвечать. Но Зина этого не увидела – не поворачивала к нему головы. А потому переспросила:

– Так что? Сколько нам тут сидеть?

– Я не знаю, – сказал Иван. – Вопрос в том, видят ли эти лю… эти существа в темноте. А солнце вот-вот зайдёт.

Закатные солнечные лучи так подсвечивали шатровый купол храма Сошествия Святого Духа, к которому примыкало кладбище, что церковное здание казалось скособоченным, перекошенным.

– А если они видят? – И Зина кивком указала на плотную толпу тех, кого Иванушка не решился назвать людьми. – Тогда-то что?

– Тогда, – сказал Иванушка, – мы побудем здесь до утра. А там – авось прихожане соберутся на службу и поймут, что дела плохи. Да и телеграмма, которую ты отправила, должна будет уже дойти.

Впрочем, на телеграмму особых надежд Иван Алтынов как раз и не возлагал. Его матери требовалось время, чтобы хотя бы сюда прибыть. А тем более – чтобы принять меры.

Но главное: они с Зиной оба понимали, что до утра им на крыше не высидеть. Над лесом, возле которого располагалась Свято-Духовская церковь, набухала тяжёлой влагой огромная иссиня-чёрная грозовая туча. И если бы дождь полил в полную силу, их с Зиной просто смыло бы с крыши – туда, где запрокидывали свои безглазые рожи восставшие покойники.

Следовало бы сказать: куда ни кинь, всюду клин. Но Иванушка по своему обыкновению выговорил:

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – А потом не удержался – прибавил: – Вот бы очутиться сейчас дома!..

И тут, в густеющих сумерках, он внезапно заметил нечто, до этого совершенно ускользавшее от его внимания. Иван Алтынов даже ахнул от изумления. Он понял: все те, кого Зина именовала умирашками, двигались там, внизу, совсем не хаотично!

– Правики и левики! – прошептал Иванушка, мгновенно вспомнив манеру полёта своих турманов. – Но, если это так, мы могли бы попробовать…

Он не договорил: ему внезапно почудилось, что в отдалении, за деревьями, мелькнул в сумерках тёплый жёлтый огонёк: пламя свечи. Но этого, само собой, никак не могло быть. Все те, кто внизу бродил – они свечи зажигать не стали бы. А никто из живых сюда сейчас не сунулся бы, имея при себе единственную свечку. Если этот живой, конечно, был не самоубийца.