Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 181 (всего у книги 339 страниц)

– Я пойду – и оно пойдёт! Годится, Семёныч.

– Вот и хорошо.

Пока трепались, к нам из глубины комнаты, вылезли два дюжих бойца.

– Живей, живей! – раздражённо поторопил из каптенармус. – Дел сегодня по горло, они еле ноги волокут!

– По вашему приказанию… – забасил один.

– Брось это! – Семёныч махнул рукой. – Наприсылают дуболомов… Где ещё двое?

– Склад запирают, – куда менее почтительно и более деловито ответил второй.

– Склад… Живо их сюда, вдвоём – пупы развяжутся! Этот ящик – в капонир к «Саранче». И аккуратненько там! Пломбы не сорвите, а то будет вам по шеям от самого Великого князя, так прилетит, замучаетесь зубы собирать.

– Ясно, – подобрался второй, видать, более опытный.

– Сразу у Коршунова примете под опись казённое имущество – и сюда. Всё уяснили?

– В лучшем виде сделаем, – уверил второй.

Сочтя распоряжения достаточными, Семёныч развернулся ко мне и, сунув руку куда-то в свёртки, неожиданно вытащил плоскую коричневую бутылку.

– На! Дойчу своему отдай! Маладца! Бульдожина! Уважаю. Мне б его – ох я бы помощничка воспитал!

Я не стал высказываться в том духе, что для этого нужно на боевые выходить, просто принял презент.

– Передам. Спасибо, Семёныч!

– На здоровье, Коршунов. Эх, завидую тебе! Ты уж одной ногой дома! Лети, собирайся. Пока мои архаровщы эту колоду до вас дотащат…

Я поручкался с каптенармусом и пулей метнулся до своей палатки.

06. АХ ТЫ, БАТЮШКИ!

ЧУТЬ НЕ ПРИБИЛ…

Хаген, конечно маладца, как мне все поголовно утверждали, но валяться на кровати с меланхоличным видом, когда я там по базе бешеным зайцем мечусь, а он тут должен бы барахло паковать… Эти сумбурные мысли чего-то меня так выбесили, просто жуть.

– Боец, подьём!

– Незачем так орать, фрайгерр Коршунов. Торопиться совершенно некуда.

– Как это некуда⁈ Через два часа боевой выход, потом сразу на дирижабль и до дому! А ты тут валяешься.

– Сударь, вы так опасно покраснели! Волнения совершенно напрасны. Успокойтесь. Боевой задерживают, была телефонограмма, у базы большая пыльная буря, дирижабль пережидает её на высоте. У нас полно времени сделать вообще всё, что душе угодно.

Я немного остыл.

– Ну если так…

– Я же говорю, волнения излишни. Минимум три часа у нас есть.

В течении получаса мы спокойно свернули шатер, начали разбирать мебель и даже успели стаскать к «Саранче» наши немудрёные пожитки. А потом к капониру приволокли княжеский подарок. То, как его тащат, не только мы, а половина техников капонира услышали ещё за триста метров. Этот бубнёж по мере приближения к нам только нарастал:

– Я тебе, с*ка, говорил, тележку надо было брать!

– Заткнись и тащи!

– Так тащу, ручки скользкие!

– Чего Коршун туда напихал? Камней?

– Да это не он, это ординарцы Великого князя Кирилла. Так что заткнись и тащи, или ты за язык дерзкий на губу захотел?

– Ково «на губу»! Тут запросто под суд за неуважение…

– Дак я чо, я ни чо…

– Вот и всё!

Картина конечно феерическая. Четыре здоровенных лба, спотыкаясь и загребая сирийский песочек, пёрли «мой» ящик. И ладно бы они это молча делали, так нет. На сердитое бурчание вылезла поглазеть половина техников из ангаров, мимо которых они его тащили. Ржали и только что не улюлюкали вслед. Любят у нас складских, ага. Доковыляв до моего капонира и сгрузив ящик, самый мелкий (видимо, старший), сплюнул на землю и утирая пот выдохнул:

– Принимайте доставку, господин хорунжий! Пломбы целы, только ящик чутка поцарапали, пока несли. Оченно уж тяжелый. Так мы с ним на кусок скалы в песке налетели, еле стащили, мама моя!

– Ну и хрен с ними, царапинами. Пломбы целы и ладно, – меня уже любопытство наизнанку выворачивало, но для форсу делаем лицо кирпичом, будто бы всё идёт по плану. – Шатёр, и мебель забирать сейчас будете?

– Ой нет. Не прям щас. Сначала передохнём, потом под опись примем, а потом Козленко козликом за тележкой метнётся, – выдал он, видимо, дежурную складскую шутку.

– Да заткнись ты уже, – вполголоса пробурчал один из бойцов, верно, тот самый Козленко.

– Давай, Хаген, сдавай казённое имущество, отрабатывай алкоголь, – обратился я уже к фон Ярроу.

– Какой еще алкоголь? – дойч подозрительно сощурил глаза, и что характерно с места не сдвинулся.

– Разговорчики в строю! Какой надо алкоголь! Я сказал, давай сдавайся бойцам, и чтоб всё и вся было под роспись, а то потом вычтут чего. Знаю я складских!

– Айн момент! – наконец-то встрепенулся дойч.

Вот же немецкая душа, как дошло дело до материальных ценностей, да ещё под роспись, да по циркуляру, сразу оживился… Ну и пусть его. Как там, в известной сказке, про «восемьдесят дней»? «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое?» – так, кажется? Я всякие сказки Лизиным деткам читал, да уже подзабыл. Ох, давно это было…

Чего-то меня на воспоминания ностальгические пробило?

Наверное, это ожидание поездки домой. Прям вот скорей бы отправка. Шагну на аппарель дирижабля, и спущусь уже в Иркутске! Понятно, если повезёт без пересадок. Да даже и с пересадками, кончилась моя героическая сирийская опУпея. А дома – уют, кружевные салфетки на подушках. И Серафима. Эх, соскучился я, силов нет.

В восторженных романтишых мечтаниях присел на «княжеский» ящик. А уже и вправду интересно, чего туда напихали? Ладно, в дирижабле обстоятельно посмотрю. А то прилетаю такой героический домой, а что за подарки привёз – не в курсе. Непорядок.

Я оглядел капонир. Ежели он, ящик, такой тяжелый, то мы его талями к «Саранче» привяжем. Слава Богу, мы ещё тут, в капонире кран есть. Чего-то вручную мне эту бандуру таскать вообще желания нету.

Кликнул техников, а те и рады утереть нос складским. Как-то всё у них красиво и ладно получилось, притянули ящик талями к крыше, туда же мой с Ярроу скарб разный – и все. Осталось дозарядить боекомплект, да последние проверки прогнать. А тут и Хаген освободился, на мой вопросительный взгляд протянул бумаги:

– Вот, наша копия накладной. Всё хорошо, всё в комплектности.

– Ну и прекрасно, – я убрал бумаги в планшет и пошёл прощаться с техниками: – Не поминайте лихом, братцы. Спасибо ещё раз всем за службу!

– И ты береги себя, Коршун!

Запрыгнули в шагоход. Как уже заведено, я в бронеколпак, а Хаген за рычаги. А кстати, удобно, когда ящик сзади, как бы спинка, на которую опереться можно. В бою-то это не хорошо бы, обзор закрывает, а в походе – самое-то. Надо на досуге подумать, может какую-нито спинку соорудить лёгкую?

Подошли к построению. А там только нас и не хватало. Ну конечно, как домой-то отправляться, у кажного в ногах зудит: «скорей бы», да «скорей бы»! Отправляющий капитан дал отмашку, и мы покинули пределы такой родной уже базы.

Про сам проход говорить особо нечего. Сколько раз уже маршрут пройден? Только что буря эта. Пилотам шагоходов хорошо, а вот мне ветер всю морду лица песчинками потёр, пока я в накидку с головой не укутался, одне глаза за стёклами очков торчат. И всё равно, шумно, свист этот, шорох. Неприятно.

И вроде, вон уже и сторожевые башни, когда Сирия напоследок приоткрыла мне свою тёмную и таинственную сторону.

На подходе к аэродрому буря стала стихать. Широкие её песчаные крылья опали, осталась только сердцевина, широким смерчем неторопливо движущаяся вдоль дороги, упираясь пыльной макушкой в самые небеса. Хочешь – не хочешь, а мимо пройдёшь.

Мысль тревожная мелькнула: лишь бы не вильнул этот смерч, не прокатился сквозь колонну. Шагоход ещё как-то может быть, а трактора с цистернами никуда не убегут…

И не успел я это подумать, как пыльные вихри смерча словно поредели, и внутри показался человек. Закутанный, как все местные, в ворох тканей, в руке кривая палка посоха. Он шёл и одновременно кружился в странном, завораживающем танце, обратив одну руку к небу, другую – к земле. И совсем не оставлял за собой следов на песке. Просто плыл, переставляя ноги в ладони над дорогой. И судя по белоснежной улыбке, его это совершенно не волновало. Как не тревожил и ветер, кружащий песок вокруг фигуры.

А я смотрел на него и думал: явных признаков агрессии он не проявляет. Просто идёт по обочине, улыбается. Мы тоже вежливо улыбнёмся. Лишь бы мимо пропылил. Нападать на него самому? Дураков нема. В памяти всплыли оплавленные италийские шагоходы. И кажется, знаю я кто бурю устроил… А вот зачем? Этого мне никто не скажет.

С ПРИБЫТИЕМ!

Ясное дело, что военный транспорт прибыл в военный воздушный порт, а не в гражданский. Оттуда – на грузовой Иннокентьевский мост – и на наш Качугский тракт, рысью-рысью по заснеженным

обочинам вдоль полей, обгоняя подводы, трактора и даже новомодные автомобили.

Перед прибытием нарядился я в парадку со всем тщанием, награды новые прикрепил, саблю на бок – чтоб по высшему разряду! Выгнал Хагена из-за рычагов, сам сел. Он наверх не полез, притулился в уголке кабины на сидорах: шубейки-то хоть мало-мальской – ни у него, ни у меня! Ну, в тесноте да не в обиде! К тому ж, рядом сидя, и спрашивать сподручнее.

А это что? А это куда? А чья здесь земля? И прочее…

На новое место человек жить приехал, можно понять.

Но я отвечал с удовольствием. Соскучился, видать.

Радость плескала через край! Ничего меня не смущало – ни сибирская наша предновогодняя холодина, ни сгущающиеся сумерки. Я ещё и дверь распахнул, чтоб запах снега и мороза лучше чуять! Нас-то внутри магический контур греет.

«Саранча» бежит, снежок хрустит! И так душа развернулась, что захотелось… петь, да. И запел! А Хаген послушал-послушал, да и воскликнул:

– Отличная песня! Я могу подпевать, только по-нашему.

И как давай рулады выводить, да такие чудные, похлеще монгольского пения.

– Это что за диво? – спрашиваю. А он смеётся:

– Это наш баварский йодль.

– Никогда не слышал. Занятная штука. А ну, давай на пару! Нашу, сирийскую!

И вышло у нас:

Из Ефрата, из реки —

йодоль-йодо-ли!

Поят ко́ней казаки —

йодоль-йодо-ли!

По сирийской, по земл и —

йодоль-йодо-ли!

Казаки в поход пошли —

йодоль-йодо-ли! – и дальше на целый куплет этих «ли-доли-доли».

Так с этим йодлем во двор и влетели. А там навстречу – и батя из конюшни выбегает, и Серафимушка моя на крыльцо торопится, кругленькая как шарик, да ещё в шаль пуховую кутается, и матушка из своей травной избы выскочила с какими-то колбами в руках, а из-за её плеча Марта выглядывает с совершенно непередаваемым выражением лица. Знакомое услыхала, что ль⁈

Выскочили мы с дойчем на снежок двора:

– Ну, здравствуйте, родные! – кричу. – Принимайте нового члена семьи. Хаген фор Ярроу, природный немец.

– Опять спас? – засмеялся батя и первым подошёл руку мне пожать, обнять. Увидал погоны новые: – Хорунжий! Эк ты через чины скачешь! Так скоро, глядишь, и отца догонишь.

– Ильюша! – маман, поскорее сунувшая Марте колбочки, повисла у меня на шее.

– Удушите, мама!

– Живой!

– Да живой-живой, что мне сдеется! А чего ж супруга моя разлюбезная… – я хотел сказать: «Обнимать меня не бежит», – но понял, что что-то не то.

Серафима стояла на крыльце, чуть подавшись вперёд и обеими руками схватившись за поясницу. Глаза на бледном лице огромные, а сказать только и смогла:

– Ой…

– Началось! – всплеснула руками матушка. – Марфуша, унеси растворы, не до них сейчас будет!

Я кинулся к жене, не дай Бог, падать примется. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой:

– Илюша, Илюшенька, я боюсь…

– Чш-чш-чш!.. – я и сам боюсь, чего там. Но вслух сказал бодро: – Маман у нас повитуха, всё хорошо будет.

– А до́ктора?..

– И доктора тебе привезу, прям щас и метнусь! Пойдём, до диванчика доведу тебя…

Я успел торопливо поцеловать жену и полез в шагоход в совершенной панике.

– И Лизу! Лизу привези! – закричала вслед матушка.

– Ладно! – и тут до меня дошло. – А куда я её посажу-то??? На крышу⁈

– Илюха! Погоди! – замахал мне отец. – «Победу» лучше возьми! На ней и в городе везде можно, и людей посадишь.

Я полез из «Саранчи», забыл в суете лестницу выдвинуть и чуть не навернулся.

– Да не орите вы! – прикрикнула на нас матушка. – Чего забегали-то, заметались, как петухи с отрубленными бошками⁈ Первые роды! Думаете, кошка она вам или что? Тут время пройдёт. Только началось! Два часа в запасе самое малое. А то и все шесть. Езжай спокойно.

Пока я выгонял из сарайки машину, Марта выскочила из травной избы с маленькой коробочкой, в которой что-то тихонько брякало:

– Вот! Возьмите, герр Коршунов. Это вашей матушки новое лекарство. Успокоительные пастилки. Разжёвывать по одной, но не больше трёх штук за раз.

– Три штуки ему и выдай, – распорядилась с крыльца матушка, – а то с выпученных глаз съест всю пачку, да за рулём уснёт.

С этими словами она скрылась в доме, а я помчался на машине в город, разжёвывая первую мягкую подушечку, отчётливо отдающую мятой с привкусом слабой горечи. Выезжая на тракт закинул в рот вторую, а на въезде в город – третью. И перед больничкой, с которой у нас заранее был заключён договор, остановился спокойный, как наш полковой особист.

Вбежал в приёмную, откуда меня сразу препроводили в кабинет. Доктор обозрел меня с величайшим удивлением:

– Уверяю вас, любезный, я бы поехал с вами даже если бы вы явились по-простому…

Я сперва аж не понял. Забыл в суете, что в парадке-то!

– А! Это, доктор, случайно вышло. Я только с Сирии вернулся, понимаете ли.

– М-м! Ну, это вы вовремя успели! Вы езжайте, голубчик. Адрес я знаю, на своей машине подъеду. Только возьму необходимое.

Оттуда я заскочил за Лизаветой – у ней с матерью, оказывается, договорённость была, что Лиза на первую неделю к нам приедет, ребятишек с няней оставив. Доктор-то ребёночка примет – и в город, а Лиза хоть и не сильный целитель, зато поддерживать может постоянно.

Ну вот, примчался с ней – во дворе уж машина белая с красным крестом стоит. А потом три часа по двору круги нарезал, полушубок накинув. Не чуял мороза.

Батя и Хаген, перезнакомившиеся за время моего отсутствия, чинно сидели за столом в мастерской, потягивая клюквенную наливку и заедая чем Бог послал. Женщины не выходили из дома. Доктор тоже не выходил. Меня внутрь не пускали, во избежание. Нервничать, говорят, будешь, шарахнешь ещё заклинанием не вовремя.

Батя высунулся из мастерской:

– Иди посиди уже, Илюха! Голова от твоего метлесения кружиться начинает.

– Да не могу я! – я, правда, не мог. Пока ходишь – вроде ничего. А как сядешь – всякие ужасти в голову начинали лезти.

Да ещё звуки страшные мерещатся. Встану под окном – и всё кажется, Сима стонет да кричит.

Вечер сделался совсем уж густо-синим, когда на крыльцо выскочила Марта:

– Герр Коршунов! Вас просят.

Вот я ломанулся в дом лосём!

– Тише, братец! – охолонила меня в прихожей Лиза. – Не голоси там громко, да не кидайся. Руки-то хоть с дороги помыл?

– Забыл! Да какое там… Щас!

Наконец меня впустили в спальню. Доктор о чём-то чинно разговаривал с матушкой, Марта мешала в кружке какие-то порошочки, а на кровати, уже укрытая нарядным одеялом… тут меня, братцы, до слёз проняло, честное слово. Такой она мне маленькой показалась. Волосы мокрые ко лбу прилипли, вокруг глаз тени синие, а в руках кулёк.

Я осторожно присел на край постели и заглянул за отвёрнутые пелёнки.

Божечки, маленький человечек! Красненький, сморщенный, сопит, к титьке присосался.

– Сын, – сказала Серафима и ткнулась лбом в моё плечо.

Лизавета через кровать протянула мне платок, не дала оконфузиться. Одной рукой обнимал жену… а другой слёзы утирал. Вокруг говорили что-то – слова доходили с трудом.

– Подержишь? – спросила Сима.

– А можно?

Она улыбнулась:

– Ты же отец.

Как странно звучит! Я – отец… Принял свёрток, в моих руках показавшийся мне вовсе уж крошечным, и тут доктор сказал:

– Три семьсот. Довольно крупный мальчик для первых родов. Но, спасибо вашей матушке, всё обошлось без осложнений.

Крупный мальчик спал у меня на руках, насупив крошечные бровки.

Время, наверное, подкатывало уже к полуночи, когда женщины решили, что Серафиме можно осторожно вставать, помогли ей нарядиться в специальное платье с дополнительными застёжками на груди и пелеринкой – чтоб кормить удобно было – и я под ручку вывел её в гостиную.

– Ну, казак лихой, рассказывай теперь про золотую саблю, – расправляя усы, усмехнулся батя.

– Ах ты, пень горелый, я и забыл про неё!

– Как! – матушка глаза вытаращила. – Прям золотая⁈

– Ну, клинок-то стальной. Но рукоять – из золота. И даже камушки какие-то вделаны.

– Ну-ка!

И пошло оханье и передача наградной сабли из рук в руки, и восторги, и прочие цыканья и восклицания.

– Я дойча-то порасспросил, – снова начал батя. Хаген, скромно молчавший, кивнул. – Но теперь хотелось бы от тебя услышать.

– Ну, слушайте…

– Погодите! – всполошилась матушка. – Пойдёмте за стол, там и расскажешь!

Против этого никто не возражал. С сегодняшними хлопотами никто толком не евши.

И пошли истории. Хватило их на заполночь. Из-за стола снова перешли в гостиную, где я наконец имел удовольствие сидеть рядом с женой на диванчике, хотя бы слегка её приобнимая.

Самым, конечно, сногсшибательным известием для родни стало дарование потомственного дворянства, да с землёй!

07. СЮРПРИЗЫ

СИРИЙСКИЕ

Батя с матушкой и Лизаветой, склонившись головами над конторкой, внимательно просмотрели документы и почти хором воскликнули:

– Восемьдесят гектар!

– Илюшка, так ты у нас теперь помещик! – засмеялась Лизавета.

– Теперь я поняла, – чинно высказалась Марта, – почему герр Хаген назвал вас «фрайгерр».

– А эт чего это? – с подозрением уточнила у неё матушка.

– Это есть… м-м-м… владетельный дворянин, так, кажется, обозначается. Обычно воинского состояния.

– А-а, ну, тогда точно подходит.

– С Виталием поговорить надо, – батя аккуратно сложил документы в папку. – Поедем завтра, Илюха. Он с Панкратьичем из губернской земской управы дружен, пусть потолкует с ним по-свойски, а то дадут тебе землицу куда на север в глухомань…

Еле как, в третьем часу, разобрались по спальням. Про сирийский сундук я не сказал ничего – снять его ночью никакой возможности нет, женская часть изведётся ведь от любопытства, спать не сможет толком.

Зато сегодня я наконец-то лёг спать с супругой! Хоть ей доктор и велел неделю воздерживаться, никто не запретит мне рядом прилечь, бережно обнять, тёпленькую-мяконькую к себе прижать… Пока лежали, ещё шептались, да целовались – ну а как? Соскучились же оба. Не успели уснуть – малыш давай кряхтеть да пищать.

Сима подскочила – пелёнки поменять, покормить. Еле как угомонились. Засыпал я с мыслью, что няню надо бы хорошую найти. Вон, как у Лизаветы. Восемь лет уж она с их семейством, надёжная, почти как родная. Иначе поскачи-ка, как белка в колесе. А я хочу, чтоб жена отдохнуть могла, выспаться как следует…

Думал, продрыхну до обеда – ан нет. Через четыре часа малыш нас снова разбудил. Подскочил я как штык – смотрю, семь часов уж натикало. И пока Серафима дитём занялась, побежал до соседней улицы, где тракторист дядь Вася живёт. Тракторёнок у него с небольшим, но краном. Мне, чтоб сундук от шагохода безвредно снять – самое то.

Сговорился за два рубля!

Прикатили во двор – родня к окнам прилипла, давай скорее одеваться, во двор выскакивать. Всем интересно!

– Илюш, чё это? – Лиза слегка подтолкнула меня в бок.

– Увидите! – я махнул трактористу: – Дядь Вась! Я ворота мастерской открою – сможешь туда задвинуть?

Тот сдвинул ушанку на затылок, переключил какие-то рычаги:

– А то! Можно, открывай!

В самом деле, не посреди же двора подарки разбирать? А в дом этот сундук никак не впихнёшь, здоров больно, не войдёт в двери, да и тяжеленный. А от мастерской к дому тёплая галерейка пристроена, немного подтопим – и можно будет всех звать. В первую очередь меня интересовала, конечно, Серафима – кому главному Великим князем подарки-то назначены?

Выпроводив тракториста и заперев за ним ворота, я пригласил домочадцев в мастерскую. Пришли все, даже малыша, завёрнутого в одеяльце, прикатили в специальной колясочке. Я оглядел ряд любопытных лиц.

– Так вот. Что в этом сундуке – я не знаю. Ни я, ни Хаген. По базарам нам ходить было некогда, да и несподручно вовсе, так что всё это – от самого Великого князя подарки, как он объявил: для жены и дитя. Закупались его ординарцы, и что они тудой понапихали – никто не ведает. Выдали нам сундук прям перед отбытием, в дирижбанделе его несподручно было на крыше шагохода инспектировать. Так что, братцы-сестрицы, удивляться будем вместе. А радоваться или огорчаться – сейчас и поглядим.

С этими словами я сорвал пломбы и открыл сундук специальным ключом, привешенным на цепочку к одной из ручек. Крышка (да и, как потом откроется, вся внутренность) оказалась оббита переливчатым восточным шёлком – уже красиво. А сверху, прикрывая прочие подарки, лежал небольшой, но дивной красоты шерстяной ковёр.

– Это у кровати хорошо положить, чтоб ноги не студить, из тёплой постели выскакивая, – матушка погладила пёстрый ворс. – Давай, наверно, на стол выкладывай, да?

Отложил я ковёр, а под ним – всякие коробочки со вкусностями – и сухофрукты, и всякие диковинные сласти, и разнообразные орехи, и кофе разных сортов в полотняных мешочках!

Полстола этими угощениями занял, а только небольшой ряд подарков вынул.

Следом снова лежал ковёр, только на сей раз длинная дорожка, свёрнутая рыхлым рулоном.

Все дружно решили, что этой-то на всю спальню хватит раскатать, а то ещё и с углом.

Ниже навалено было столько всего пёстрого и блестящего, что у меня глаза разбежались. И начал я доставать подарок за подарком. Заставил сперва стол, потом верстаки, потом лавки.

Батюшки светы, хорошо, что не на дворе стали распаковываться! Чего там только не было. И всё яркое, переливающееся.

Сперва шелка́. Узорчатые платки, платочки, палантины, странноватого вида рубашки и платья, свёрнутые рулонами отрезы. Газовые и муаровые накидки. Расшитые скатерти. Домашние женские туфельки с вздёрнутыми носами. Усыпанные бисером и каменьями кошельки и кошелёчки…

– А это что за палка? – спросил батя и подёргал торчащую из кучи лакированную деревяшку. – Не идёт. А вон ещё такая.

– Дойдём до палок. Всё вынем – достанутся, поди.

И начали мы выгружать шкатулки. Штук двадцать всяческих шкатулок, да. Серебряные с ажурной сканью, серебряные с эмалью, из драгоценных пород дерева, инкрустированные перламутром. А внутри них – подвески, цепочки, браслеты и серьги. Кольца россыпью. Серебро и золото. С каменьями и без. И просто бусы и браслеты из самоцветных камней.

Потом серебряные подносы и блюда. И какие-то чайники…

В этом месте мастерская начала напоминать развал восточного базара, а место на плоских поверхностях (ну, кроме пола) закончилось. А у домочадцев моих закончились восклицания, остались только невнятные ахи-охи и выпучивания глаз, хотя, казалось, дальше уж некуда.

Пришлось нам с Хагеном выскочить на двор да затащить ещё лавки из-под навеса, где они составлены были для летних уличных посиделок. На них разместилось штук восемь посеребренных кинжалов, к ним – пояса с серебряными накладками, большой серебряный столовый сервиз и на закуску – золотое блюдо с хрустальным штофом в золотой оправе и двенадцатью золотыми рюмками.

– Ну, теперь понятно, что за палки, – нарочито бодрым голосом сказал батя.

Ножки это оказались перевёрнутого чайного столика. Столешница, как и всё сирийское, оказалась пёстро-узорчатой, изукрашенной самоцветными камнями и разноцветными деревянными вставочками.

Мы стояли вокруг этих богатств, как Али-баба, впервые попавший в волшебную пещеру.

– Знаете что, – сказала вдруг Лиза. – Пойдёмте чаю попьём, в себя придём немножко.

И пошли. Даже как будто, знаете, пришибленные слегка этими гостинцами.

Сели в столовой у самовара, маман разливает. На четвёртой кружке она покачала головой:

– Н-да-а-а, размахнулся Великий князь.

Батя усмехнулся:

– Для ихней высоты это, поди, так – мелочи. Вещиц любопытных взаграницах насобирал.

Маман передала очередную чашку:

– Да уж, не нам чета.

Батя хлопнул ладонью по столу:

– И чё теперь? Кваситься будем? И вообще, Дуся! Чё ты к чаю из тех сладостей не взяла ничего?

– Да я как-то…

– Как-то! Марфуша! Сходи, дочка, выбери там каких-нибудь штук пару-тройку коробок.

Ну и пили мы чай с сирийскими угощеньями. Вкусно. Но сладкие-е-е. Если как конфеты к чаю брать, то ничего. А так, скажем. Вместо ватрушки, чтоб съел и насытился – фигушки. Только по крошечкам.

После чая маман с Мартой (деловые!) взяли пару сундучков поменьше (в травной избе несколько таких стоит, под всякое) да все украшения в шкатулочках в них столкали и Хагена припрягли к нам в спальню их притащить.

– Потом, Серафима, будет время, внимательно всё рассмотришь, – многозначительно сказала маман. И сразу стало понятно, что раз Великий князь «жене и дитю» свой подарок адресовал, то и решать: подарить что-то кому из родни или нет, по мнению матушки, Серафима сама должна.

Симе, сидящей в кресле с малышом, кажется, не по себе стало от такой ответственности, но тут в двери стукнулись, и появилась Марта с золотым подносом и рюмками, а за ней – Лиза, с полной охапкой всяких платков.

– Это, Марфуша, на комодик поставь. Лиза, на кровать пока кидай! А ты, Ильюша, в городе будешь, хоть сейфик для украшений присмотри, что ль. Не дай Бог, полезут к нам какие дурнины. Да и глаза чтоб лишний раз не мозолило никому.

Да уж, не было печали – купила баба порося…

Снова появился Хаген, с дорожкой.

– Ну-ка, вот так раскатаем! – командовала маман. – Ай, славно! Длинновато, но резать пока не будем, столик вот тут поставим, он прикроет. Хаген, неси столик-то.

Я глянул на всю эту суету и пошёл в мастерскую. Батя сидел, глядя на развалы и потирая подбородок.

– Бать, как считаешь: по поясу с кинжалом зятевьям задарю? Иначе что мне, солить их, что ли?

– Да один прихвати в подарок. Насчёт земли поедем договариваться – Панкратьичу и преподнесёшь. Мы к нему с уважением – и он к нам также.

– Дело! Только сперва ты себе выбери. И тестю один.

– Выберу уж. Ты, давай вон, возьми короб да серебряную посуду-то туда сложи.

– И куда её?

– А я знаю? Не в мастерской же хранить.

Сложил я, поволокся. В доме – тишина. Стою с коробом как дурак посреди гостиной. Слышу, вроде в нашей стороне бу-бу-бу.

А женщины все у нас спальне сидят, вокруг Серафимы. Маман, кажись, переварила немного и дипломатически Симу уговаривает:

– Посуду, скатерти да отрезы ты не раздаривай. Новый дом будете ставить – вот уже и задел на хозяйство.

– А чайников мне столько зачем?

Маман подумала:

– Ну, чайнички можно и подарить. Отца уважь, ему приятно будет.

– И пояс с кинжалом! – сказал я, стоя в дверях спальни. – Маман, так серебро куда тащить?

Она шустро вскочила:

– Пошли, в темнушку столкаем до времени.

Сложились, возвращаюсь в мастерскую – а тут Серафима моя с Мартой, деловые. Выложили из нарядных коробок сладости на большие противни, и теперь заново в коробочки собирают, только уже впересортицу.

– Это чего?

– Всем гостинцы, – подняла бровки Сима. – Поедете сейчас, сразу и завезёте.

– А маленький с кем?

– С Лизой пока. Я сейчас закончу да туда пойду.

Ну, понятно, маленько-то двигаться и в общей суете участвовать ей тоже хочется.

– Ты вот что. Одну коробочку про запас сделай, презентом. В земскую управу возьму. Поди, Панкратьич не откажется семейство порадовать.

К моменту выезда в «Победу» загрузили четыре одинаковых набора, в каждом из которых лежали: кинжал с поясом, серебряный чайник, большой узорный шёлковый платок, пара ярких остроносых женских тапочек, шкатулочка с украшениями и коробочка со сластями. И отдельно – пакет для земской управы. Взятки-то, понятно, давно и строго запрещены, но коли хочешь быстро и хорошо вопрос решить – иди с подарком, это и козе понятно.

Нарядился опять парадно, для лучшего впечатления. Сели с батей и Хагеном в «Победу», понеслись.

– Первым делом куда?

– В канцелярию надо. Нам отметиться. Да на Хагена, наверное, дело заводить придётся.

– Дело? – слегка встревожился дойч.

– Ну да, личное.

– А-а! А я уж подумал…

И РУССКИЕ

В канцелярии было обычно немноголюдно, в знакомом кабинете – пусто от посетителей. Барышни узнали, заулыбались:

– Здравствуйте-здравствуйте! С Сирии?

– Оттуда.

– Коршунов же, да? А товарищ ваш, что-то не припомню его.

– Это человек у нас новый, временный российский подданный, ограниченно дееспособный, но состоящий на воинской службе, при мне. Не знаю, как у вас это числится. Вот, явились доложиться.

Рыженькая канцеляристка приняла мои бумаги со всеми выписками из рэксовской канцелярии, удивлённо приоткрыв рот:

– Слышала про такие случаи, но у нас в первый раз. Смотри, Маш, – она перебрала выписки-справки, показала своей товарке одну.

– Ого. В связи со спасением, согласно международной… переведён под опеку! Надо же, – она стрельнула глазом на Хагена, хихикнула: – А какой славненький немчик! Что, прям от смерти спасли, да?

– Так уж вышло, – я слегка пожал плечами.

Хаген стоял с совершенно невозмутимой рожей. Девчонки перешёптывались и бросали на него любопытные взгляды. Естественно, слегка приложив усилия вполне можно было разобрать, как они обсуждают Хагеновские стати за конторкой.

Я тоже скроил суровую мину, лишь бы не заржать.

Заполнили всё по порядку, моё откомандирование на учёбу где надо вписали.

– Ну, всё, – рыженькая шлёпнула на верхнюю столешницу конторки раскрытый журнал: – Илья Алексеевич, вот здесь распишитесь… м-гм. И немцу своему скажите, пусть напротив своей фамилии подпись поставит.

– Благодарю вас, – неожиданно сказал Хаген на чистейшем русском, принимая у меня ручку, – я понял.

Как они обе покраснели…

Расписались мы, пошли на улицу, ржём.

К Виталию в почтамт приехали в весёлом расположении духа. Зашли втроём (Хаген за мной, как оруженосец). Новости сообщили, задарили подарок, обсказали ситуацию.

– Единственно, – с сомнением потёр подбородок батя, – сможет ли он остальных уговорить. Шестеро же их в управе?

– Так он два месяца уж как выбран председателем! Проблем не предвижу, – уверил нас Виталий и снял телефонную трубку и набрал нужный номер, дождался ответа: – Алло? Савва Панкратьевич, дорогой! День добрый!.. Да… Да… Всенепременно!.. Послушай, друг мой, я к тебе по делу… Да… Тут меня порадовали посещением родственники, тесть с шурином… Да ты что⁈ Уже слышал?.. Вот-вот… Так мы бы к тебе заехали, дружище, если ты не занят?.. А… Отлично! Через полчаса будем.

Виталий мягко положил трубку и сообщил нам то, что мы и так уже слышали:

– Через полчаса ждёт. Осведомлён уже о твоём дворянстве, жаждет услышать историю про спасение Великого князя из первых рук.

– Жаждет – расскажем. Лишь бы с землёй помог решить.

– Думаю, поможет. Давайте-ка к Олегу заедем, тортик к чаю возьмём, что ли. Время есть.

– А заодно ему и подарочек передадим!

В земскую управу мы явились с тортом, имея на прицепе Хагена, который уже слегка утомился от того, что везде его рассматривают как диковинную зверюшку, но ради благого дела был готов терпеть.