Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 23. История духовидца

Декабрь 1939 года. Москва

Декабрь 1800 года. Санкт-Петербург

1

– Ну, и к чему вся эта неметчина? – проворчал Самсон, когда они все пятеро (шестой – кот) с превеликим трудом разместились в лишенной окон комнате.

Лара сидела на кровати, и на коленях у неё устроился дремать Вальмон. Кедров и Давыденко притулились рядышком на диване. А Скрябин и Родионов-Талызин расположились друг напротив друга за столом. Лару и Самсона Николай уже представил ночному гостю, а Мишу Кедрова тот и сам хорошо помнил.

– Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, прозванный Парацельсом, был немец, – ответил Скрябин Самсону. – И Агриппа Неттесгеймский – тоже.

А потом Николай будто воочию увидел отпечатанные на машинке строки из романа Михаила Афанасьевича:

«– Вы немец? – осведомился Бездомный.

– Я-то?.. – переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец... – сказал он».

Так что старший лейтенант госбезопасности Скрябин чуть было не ляпнул: «И сам дьявол тоже считал себя немцем». Да вовремя прикусил язык. Что-либо говорить о романе Булгакова в присутствии своего визави, которому он ни в малейшей степени не доверял, Николай уж точно не планировал.

А их ночной гость между тем пил маленькими глотками кофе с коньяком, чашку с которым перед ним поставила Лара. И, когда Николай упомянул про алкахест, мрачно усмехнулся:

– Никому из своих владельцев это вещество ничего хорошего не приносило.

– Знаю, – кивнул Скрябин. – Сам Парацельс из-за него и погиб.

– А вам-то об этом откуда известно? – удивился бывший генерал-лейтенант.

Николай мог бы ему рассказать, как четыре с половиной года назад столкнулся с валлийским колдуном Симмонсом, который за счёт алкахеста продлил свою жизнь на несколько веков. И ради обладания этим эликсиром Парацельса погубил. А сам потом, сделавшись Григорием Ильичом Семеновым, на какое-то время возглавил проект «Ярополк». Но – благодаря Скрябину пробыл на этом посту не особенно долго. Однако сейчас не время было предаваться воспоминаниям. И Николай проигнорировал вопрос Родионова-Талызина – сказал:

– Расскажите-ка лучше, как вы попали сюда – с Лубянки, из внутренней тюрьмы НКВД? Мы все прямо-таки изнываем от любопытства. И как вас лучше называть? Сергеем Ивановичем? Или всё-таки – Петром Александровичем?

– Да и обо всём остальном, – подала голос Лара, – тоже очень хотелось бы узнать. Откуда у вас появился алкахест, который вы продали Озерову? Кто такой был сам этот Озеров? И почему вы решили инсценировать свою смерть – тогда, в 1801 году?

Ночной гость сделал последний глоток – допил кофе с коньяком. А потом, поставив чашку на блюдце, с силой потер ладонями лицо. Руки его – красивые, с длинными пальцами, – слегка подрагивали. Но, когда он отнял их от лица и заговорил, голос его звучал ровно:

– Это долгая история. Так что я, с позволения собравшихся, не буду вдаваться в детали. Ну, и обращайтесь ко мне просто – Талызин. Без господина и, разумеется, без товарища. Я по своему родовому имени соскучился. Да и по свободе соскучился тоже. Потому и стал искать способы покинуть своё узилище, как только...

2

Как только Петр Талызин проснулся воскресным утром в своей довольно-таки комфортабельной камере, так сразу понял: что-то переменилось. До этого в мозгу у него словно бы сидела ледяная заноза, а теперь – взяла, да и растаяла! И бывшему генерал-лейтенанту даже не потребовалось размышлять, что сие означало. Та демоническая сущность, из-за которой ему пришлось прятаться здесь, в камере внутренней тюрьмы НКВД, каким-то образом покинула пределы мира живых. Возможно, была изгнана, однако Петр Александрович сразу же поставил на другой вариант.

За окном его камеры кружились в воздухе белые мухи декабрьского снега. И в этом кружении бывшему командиру Преображенского полка померещилось костистое лицо его прежнего оппонента: комиссара госбезопасности третьего ранга Бокия, которого должны были расстрелять два года тому назад. Ни разу прежде Глеб Иванович не представлялся Талызину в виде этакого фантома. И лубянский узник отлично понял, что означает появление призрака за окном. Он, Петр Талызин, не являлся ясновидящим, как нынешний руководитель проекта «Ярополк» Резонов. Или как Николай Скрябин, который пока так и не научился толком использовать свой огромный дар. Нет, Петр Александрович относился к числу тех, кого именовали духовидцами, а иногда – медиумами, хоть это было и не вполне верно. И главный талант бывшего генерал-лейтенанта состоял в том, что он способен был лицезреть отображения тех, кто уже покинул бренный мир.

Так что – колыхание за окном костистого призрачного лица сразу же всё объяснило Петру Александровичу. Глеб Иванович Бокий, который был носителем демонической сущности, преследовавшей Талызина, переместился в мир теней. А там, в том мире, никто не мог остаться одержимым демонами. Уж Петру ли Александровичу было этого не знать – учитывая, сколько раз он совершал перемещения между материальным миром людей и сведенборгийским пространством духов! Вот – даже составил в своё время карту другой Москвы! Демонам-то нужно питаться энергией живого человека, чтобы закрепиться в нём на правах второй души. А если витальных флюидов в человеческом теле не остаётся, демонам волей-неволей приходится возвращаться восвояси: в своё инфернальное пространство, где они только и могут находиться, если не подыщут для себя реципиента.

3

– И вы поняли, – констатировал Николай, – что, раз Бокий мёртв, то вам оставаться в бронированной камере нет никакого резона. Да и насчёт реципиента вы всё верно сказали. Кстати, Бокий был убит как раз из-за того, что ваш знакомец Фёдор Верёвкин сделался реципиентом не для кого-нибудь, а для самого Василия Комарова – шаболовского душегуба. Комарова расстреляли в 1923 году, а Верёвкин по глупости и недомыслию вернул его обратно – в демонской ипостаси.

– Про шаболовского душегуба я слышал, конечно, – сказал Талызин. – Но только – краем уха. В 1923 году меня в Москве ещё не было.

– А в другой Москве, – вступила в разговор Лара, – я имею в виду – в городе призраков, вам о нём ничего не рассказывали? Вы ведь, если я правильно понимаю, покинули Лубянку через сведенборгийское пространство? Вряд ли вы делали подкоп, как граф Монте-Кристо! Стало быть, в той Москве вы – завсегдатай?

Талызин, хмыкнув, кивнул:

– Вы всё верно уловили, Лариса Владимировна! Ушёл я из своей камеры именно таким путём, хоть это оказалось непросто. Ведь замыслил я побег, говоря словами Пушкина, ещё в воскресенье. А выбраться сумел только сегодня. Сложновато оказалось открыть портал из того места, где находился, чтобы попасть в другую Москву. Но трудности во многом возникли из-за того, что я давненько там не бывал. Уже лет двадцать, наверное. Всё находились другие дела. А вот вы сами, вероятно, побывали там относительно недавно – раз уж сумели что-то разузнать о посмертных похождениях шаболовского душегуба.

На сей раз усмехнулась уже Лара:

– А откуда, по-вашему, у меня взялась ваша карта? Мне её подарил ваш брат, Степан Александрович. Он, кстати, обретается в том самом доме на Воздвиженке, который принадлежал вашей семье.

– До того дома я добраться сегодня не успел, – сказал Талызин. – Я ведь очутился на другой стороне в том самом месте, где перешёл: на тамошней Лубянской площади. И почти сразу ощутил ваш... скажем так: призыв. У вас, Лариса Владимировна, явно имеется парапсихический дар. Вам об этом известно?

Николаю очень не понравилось, как смотрел на его невесту Петр Талызин, когда это говорил. Да и Лара явно смутилась: то ли из-за этого взгляда, то ли из-за упоминания собственного таланта, о котором она, может, и догадывались, однако не очень хотела его за собой признавать. Так что Скрябин быстро перевёл разговор на другую тему.

– Я вот чего не понимаю, – сказал он гостю. – Ваше лицо – оно кажется обычным. А мне прежде уже доводилось видеть, как выглядят те, кто подверг себя воздействию алкахеста. И у них лица были – словно восковые маски. Ну, а у вас – лицо как лицо. Я в жизни бы не заподозрил, что вы из числа измененных.

Талызин снова усмехнулся:

– Даже не знаю, повезло мне в этом смысле или – наоборот. Я ведь не отдал тогда Озерову весь алкахест – не полный же я был глупец. Оставил немного для себя – на всякий случай. И – да: настал момент, когда мне пришлось принять эликсир повторно. Ежели бы его у меня не оказалось, мы с вами сейчас не разговаривали бы. Ранение, которое я однажды получил – люди после таких живут пару часов, не больше. И это мучительные часы, можете мне поверить. Ну, а когда я принял алкахест повторно, лицо мое изменилось вторично. До этого – вы верное сравнение подобрали! – оно напоминало маску, вылепленную из воска. А потом – стало таким, каким вы видите его сейчас. Обычным, как вы изволили выразиться.

И он снова перевёл взгляд на Ларису, как если бы хотел выяснить: считает она его лицо обычным или нет?

Серебряная сахарница, стоявшая посреди стола, бесшумно крутанулась на месте. И кусочки сахара, лежавшие в ней, на миг поднялись в воздух. Однако заметил это, похоже, один только Миша Кедров.

– Так всё же, Талызин, – поспешно произнес он и даже с дивана приподнялся – всем корпусом повернувшись к Николаю, а не к бывшему генерал-лейтенанту, – как у вас оказался тот алкахест, который вы продали Никите Озерову? Кто-то вам его передал?

И, как видно, вопросом своим задел-таки ночного гостя за живое. Петр Талызин моментально опустил глаза, и на лице его возникла уже не улыбка, пусть даже и нехорошая, а несомненная гримаса боли.

– Никита Озеров купил алкахест у меня, – проговорил он, – но сперва вашего покорного слугу самого купили при помощи этого эликсира. Не только при помощи него, правда. Но сути дела это не меняет.

И он снова принялся рассказывать. Но на сей раз обойтись без деталей у него не получилось.

4

За три месяца до мартовских ид 1801 года, оборвавших жизнь императора Павла, и за пять месяцев до того дня, как Петр Талызин перестал для всех существовать, в квартире генерал-лейтенанта на Миллионной улице побывал посетитель. В отличие от Никиты Озерова, явился он без всякого приглашения. Но, как и во время будущего, майского визита, Петр Александрович удалил из дому всю прислугу: он ждал, что в гости к нему придёт дама, благосклонности которой он уже много месяцев добивался.

Погода стояла промозглая, и даже в натопленной квартире Талызина ощущалась непреходящая сырость. На подоконниках лежал снег, выпавший всего пару часов назад, но уже сделавшийся серым и ноздреватым от влаги. И Петр Александрович, карауливший подле окна, почему-то не мог отвести взгляда от этой неприглядной массы, таявшей прямо на глазах.

Он ожидал, что гостья прибудет в карете. Однако перед тем, как в дверь его квартиры постучали, он не слышал с улицы цокота копыт. Уже одно это могло бы показаться странным, но господин Талызин, не размышляя ни о чем, выбежал в прихожую – распахнул входную дверь. И собирался уже произнести заранее заготовленную куртуазную речь. Однако его ждало пренеприятное открытие: на пороге возникла отнюдь не прекрасная дама – предмет его страстных грёз.

Прямо перед генерал-лейтенантом стоял высокий – ростом с самого Талызина, – атлетически сложенный мужчина лет пятидесяти пяти на вид, с тяжелым подбородком и миндалевидными глазами цвета чернослива. Вопреки обычаям того времени, он не носил парика – да вообще, никакого головного убора на нем не было. Когда он откинул капюшон черного плаща, в котором пришел, взору Петра Александровича предстала почти лысая голова визитера – правда, крупная, благородной формы.

– Добрый вечер, сударь! – проговорил вошедший. – Софья Константиновна просила меня принести вам свои извинения: она сегодня быть не сможет.

По-русски синеглазый гость изъяснялся великолепно, но выговаривал слова с излишней твердостью и отчетливостью, что выдавало в нем иностранца.Когда он договорил, его пухлые, чувственные губы искривились в усмешке – впрочем, довольно беззлобной. И он сделал попытку пройти мимо Петра Александровича в прихожую. Однако генерал-лейтенант заступил ему дорогу.

– Вы, милостивый государь, кто таков будете? – спросил он, ощущая, как на скулах у него начинают играть желваки.

– Вы можете называть меня Магистром. – Незнакомец вновь усмехнулся. – Или, если угодно, господином Магистром.

– Магистром какого ордена? И что именно связывает вас с Софьей… Константиновной? С какой стати вы заделались её порученцем?

– Что связывает – она сама вам потом объяснит, любезнейший Петр Александрович! А что касается ордена… Если угодно, можете именовать его Орденом искупительной жертвы.

– Это монашеский орден? – изумился Талызин.

– Почему монашеский? – Его гость изумился еще больше него.

– Но разве речь не об искупительной жертве Христа?

– Нет, господин генерал! – Наглый посетитель издал смешок, но затем, вдруг посерьезнев, произнес медленно: – Хотя – если поразмыслить как следует, то и о ней тоже. Недаром же крест – самый мощный в мире символ. А следующий после него – ключ. Потому-то на гербе Ватикана мы и видим скрещенные ключи. Да больше вам скажу: те, у кого на родовых гербах эти два символа присутствуют, могут стать восприемниками небывалых способностей чудесного свойства. Правда, для этого им самим потребуется совершать правильные жертвоприношения, но – как говорится, игра стоит свеч.

При последней его фразе Талызин ощутил, как по спине у него пробежала словно бы струя ледяного воздуха – хотя был он человек далеко не робкого десятка. И невольно он сделал шаг назад, так что незваный гость смог мимо него пройти в квартиру. Там – словно он бывал здесь не раз – посетитель тотчас направился в столовую. И уселся там же в одно из двух кресел, что стояли подле стола с яствами – накрытого к приходу прекрасной дамы. Талызин двинулся за посетителем следом, но не сразу. Сперва он шагнул в свой кабинет и там молниеносно сорвал с распорки из красного дерева перевязь со своей шпагой.

Для этого у него имелись основания: когда магистр непонятно какого ордена проходил через прихожую, полы его плаща распахнулись. И господин Талызин увидал, что человек этот, облаченный в полувоенный камзол, бриджи и сапоги, препоясан каким-то странным палашом. Довольно короткий – никак не более аршина в длину, – палаш этот вложен был в позеленевшие от времени ножны с медной насечкой. И не имел ни эфеса, ни гарды – только шарообразное навершие на рукояти.

Этот широкий клинок листовидной формы явственно напомнил что-то Петру Александровичу – изображение некого оружия, виденного им то ли въяве, то ли в старинной книге, когда он проходил обучение в Германии, в школе герцога Карла в Штутгарте. Но – вот незадача: вспомнить название оружия, с которым явился странный гость, Петр Александрович всё никак не мог. Вероятно, давние штудии успели уже позабыться. Да и закипавшее раздражение совсем не помогало Талызину. А между тем он был уверен, что должен всенепременно вспомнить, как на самом деле назывался диковинный палаш – это представлялось невероятно важным. Хотя почему именно – Петр Александрович и сам понять не мог.

Он не стал присоединяться за столом к Магистру: остался стоять в дверном проеме столовой, вперив взор в наглого гостя. Который, впрочем, нисколько от этого не конфузился. Взяв из вазы, стоявшей на столе, кисть винограда, он принялся отщипывать от неё по ягодке и бросать их одну за другой в рот, время от времени иронически посматривая на хозяина дома – и сплевывая в салфетку виноградные косточки. Генерал-лейтенант некоторое время эти наглые взгляды сносил – ждал, что его гость станет делать дальше. Но тот, закончив с виноградом, вновь потянулся к вазе с фруктами, выбрал большое красное яблоко и с хрустом надкусил его. По его гладко выбритому подбородку потек светло-желтый сок, и незнакомец, вытирая его салфеткой, рассыпал по ковру выплюнутые им до этого косточки винограда. Даже и не заметив этого, наглец продолжил себе пережевывать кусок яблока. А потом откусил от него во второй раз. И Петр Александрович, наконец, не выдержал.

Движение его было почти неуловимым – во всяком случае, бесцеремонный посетитель его явно не заметил. Вот – только что Талызин стоял в дверях, но в следующий миг уже очутился возле стола. А в горло генеральского гостя уперлось острие шпаги, выхваченной из отброшенных ножен. И крохотная капелька крови выступила на коже наглеца – раньше, чем отзвучал резкий металлический свист выхваченной из ножен шпаги. Казалось почти невероятной та скорость, с которой произвел свои движения Талызин – мужчина шести пудов веса, ростом в два аршина и десять вершков.

– А теперь вы объясните мне, кто вы такой в действительности, магистр, – сказал Петр Александрович.

Он сдерживал свой гнев изо всех сил. Всю свою жизнь он больше всего боялся одного: потерять хладнокровие, утратить контроль над собой. Боялся неспроста: татарская кровь его предков, даже многократно разбавленная, не утратила своей силы. И вот теперь он этот контроль почти что утратил. Ему казалось, что какая-то внешняя сила – незримая, но вполне осязаемая, – подталкивает его руку. Понуждает его вонзить шпагу в горло наглеца. И Петр Александрович как будто услыхал даже чей-то голос, шепнувший ему в самое ухо: «Давай, сделай это, пока есть такая возможность. Сделай, пока не стало поздно!»

Незваный гость при атаке Талызина даже и не вздрогнул. Разве что яблоко есть перестал – положил его перед собой прямо на белоснежную камчатную скатерть.

– Ну, полно вам, Петр Александрович, – проговорил он. – Не станете же вы убивать человека, который не обнажает перед вами оружие? Уберите эту вашу игрушку.

Он попытался рукой отодвинуть клинок, но тот был слишком остро заточен, и на ребре ладони Магистра мгновенно образовался порез. Пробормотав какое-то ругательство, мужчина поднес руку ко рту и несколько секунд по-собачьи зализывал рану. А потом поднял ладонь вверх, почти к самому лицу Талызина, и продемонстрировал ему совершенно гладкую кожу: от пореза не осталось и следа. Почти тотчас стала затягиваться и крохотная ранка на шее Магистра – буквально на глазах Петра Александровича.

Генерал-лейтенант поморщился так, словно наступил на мышь или на лягушку, и опустил шпагу. Однако не выказал удивления при виде столь быстро зажившей раны: масон и мистик, он слыхивал и не о таких вещах. Да и сам обладал дарованиями весьма неординарными.

А Магистр невозмутимо произнёс:

– Такие царапины, господин Талызин, мне не страшны. Есть, видите ли, одно вещество – мы с вами ещё поговорим о нём. Некий эликсир, который способен подарить если не бессмертие, то нечто, весьма близкое к этому. Многие считают, что вещество это открыл великий врач и алхимик Парацельс. Но на деле он лишь восстановил открытие, сделанное учеными мужами древности. И у этой субстанции свойств куда больше, чем принято считать! Если, к примеру, сопровождать принесение жертв особым знаком, начертанным при помощи неё, то можно обрести способности, каких даже вы, милостивый государь, вообразить себе не можете. Ну, а мне – за мою весьма протяженную жизнь – многократно доводилось принимать то, что Парацельс назвал словом alkahest. Вот тело мое и научилось быстро заживлять раны.

Некоторое время Петр Александрович молча стоял, держа шпагу острием в пол. Потом раздумчиво произнес:

– А скажите мне, магистр, что будет, если я, к примеру, проткну вам сердце? Оно тоже заживет?

– Это вряд ли, – признался незваный гость. – Мы – такие люди, как я, – физически уязвимы, а потому всё же не бессмертны. Так что я, конечно, умру – если вам вздумается меня заколоть.

– И вы так уверены, что я не стану этого делать только потому, что вы не вынимаете из ножен свой палаш?

– Палаш? – Магистр словно бы удивился, глянул на свой клинок в ножнах, потом насмешливо кивнул: – Ну, что же, назовем его так. А на вопрос ваш отвечу: да, уверен. Вы, конечно, человек, способный на многое. И через ложные представления о чести смогли бы, пожалуй, переступить. Но – ведь есть еще ваше любопытство. А, убив меня, вы никогда не узнаете, что я собирался рассказать вам. И что предложить.

– Да, конечно же, вы правы, – с неожиданной легкостью согласился Петр Александрович и уселся, наконец, во второе кресло, стоявшее возле стола; шпагу свою он положил рядом с собой прямо на пол. – Вы начали говорить мне про какую-то жертву – так что же, я слушаю вас.

Он заглянул в глаза своему гостю. И поразился тому, насколько серьезным сделалось вдруг выражение его лица. Ёрничанье с него сошло, как его и не было.

5

– Концепция искупительной жертвы была придумана не мной, – сказал Магистр. – Но прежде чем я вам всё разъясню, скажите мне, любезнейший Петр Александрович: вы верите в возможность провидеть будущее? Только не лукавьте!

– Отчего же не верить… – Талызин пожал плечами. – Примеры сбывшихся пророчеств известны еще со времен Ветхого Завета.

– Ну, а если это не ветхозаветные пророчества, а возможность узнать будущее, ближайшее к нам?

На сей раз Талызин призадумался на минуту. Но потом вспомнил, сколь диковинные вещи удаются порой ему самому, и сказал:

– Да, пожалуй что, я верю: существуют люди, которым может открываться будущее.

– Отлично! – Магистр откинулся на спинку кресла, в котором сидел, и только что ладони не потер.

При этом клинок в ножнах, висевший возле его бедра, чуть сдвинулся в сторону. И Петр Александрович понял, что никакой это был не палаш. Да, в изукрашенных ножнах находился прямой обоюдоострый клинок. Однако выглядел он куда короче тех палашей, что были в ходу столетие назад. И вовсе не его изображение видел когда-то маленький Петя Талызин в старинной книге.

– Тогда позвольте вам открыть, – тем временем проговорил магистр, – что в самом недалеком будущем вашу страну – не мою, я-то сам не русский по крови, – ждут страшные испытания. И – на долгие годы ваша Россия вообще перестанет существовать.

Петр Александрович только вскинул насмешливо черные, почти прямые брови.

– Вот удивили! – сказал он. – Да России все, кому не лень – от ясновидящих до кликуш – уже много раз предрекали гибель. И что – их предсказания сбылись?

– На сей раз – всё иначе. Я точно знаю, что менее чем через 12 лет, в июне 1812 года, в Россию вторгнется с полумиллионной армией Наполеон Бонапарт – Буонапарте, как русские сейчас его величают. И нынешний ваш император, Павел Первый, не сможет ему противостоять. Он капитулирует, Наполеон отторгнет от России и Польшу, и Украину, и Литву, а Павла заставит подписать отречение от престола. И после этого отдаст Россию во власть своему наместнику – маршалу Мортье, который устроит себе резиденцию в Москве и начнет свое правление с того, что снесет московский Кремль. А когда цесаревич Александр попробует поднять народные массы на восстание, его арестуют и гильотинируют на Красной площади. У Мортье будет немалый опыт по данной части: перед тем, как попасть в Россию, он будет командовать корпусом в Испании – где научится расправляться с тамошними повстанцами. Что, не верите мне? Подумываете: а не отправить ли меня в сумасшедшие палаты?

Петра Александровича и впрямь посетила мысль: а уж не из дома ли скорби сбежал его ночной гость? Так что он даже слегка стушевался при последних его словах. Но еще сильнее его смутило упоминание Испании. И всё из-за треклятого оружия, с которым явился ночной гость. Талызин отчетливо вспомнил, что в названии этого клинка присутствовало слово «испанский». Но вслед за этим воспоминания его застопорились – как заехавшие в дорожный ухаб колеса. Петр Александрович ощутил, как раздражение его переходит уже в самый настоящий гнев, и произнес почти с нарочитой грубостью:

– Вы, сударь, у англичан, что ли, на жалованье состоите? Если это они подбивают вас такие байки рассказывать, то оно и понятно: ведь император Павел вознамерился создать коалицию нашего флота с флотами Франции, Дании и Швеции. И положить конец господству Британской империи на море.

Петр Александрович англичан откровенно недолюбливал – со всеми их многоходовыми интригами и шпионскими фокусами. Даже господин Дефо – гениальный автор «Робинзона Крузо» – и тот состоял на службе в британской разведке. И руководил ею на протяжении чуть ли не двух десятков лет. Что уж было удивляться тому, что коварный Альбион завербовал в число своих агентов и этого полубезумного магистра!

– Да, точно! – Магистр при словах Талызина словно бы даже воодушевился. – И Павел Петрович почти приведет этот замысел в исполнение! Послезавтра, 6-го декабря – по вашему календарю, календарю Юлия Цезаря, – будет заключен союзный договор между Россией, Пруссией, Швецией и Данией. Де-факто это будет означать присоединение России к континентальной блокаде Англии. Да и то сказать: англичане сами напросились! Нечего было захватывать Мальту. Зря, что ли, император наш числится магистром Мальтийского ордена!

– Что-то у нас многовато магистров для одного вечера! – Петр Александрович усмехнулся, однако слова гостя – и, главное, непреложная уверенность, с какой они были произнесены, – произвели на него крайне неприятное впечатление.

А его гость продолжал:

– Всё это сбудется, в чем вы сами убедитесь. И это вам подтвердит правоту моих слов о планах Наполеона. Но я вам расскажу, что нужно сделать, чтобы страна ваша не погибла, и французская армия была повержена. Хотя, – он вскинул раскрытую ладонь, словно бы извиняясь, – вас лично события 1812 года не коснутся. Император Павел отправит вас в отставку за полгода до наполеоновского вторжения. Так что, когда начнется война, вы будете беспробудно пьянствовать в своем имении. Чего, правда, нельзя будет сказать о вашем старшем брате – Степане Александровиче. С ним-то, напротив, серьезная неприятность приключится…

Талызин даже не стал уточнять, что нужно сделать, дабы предотвратить гипотетическую катастрофу. Он родился не вчера и, уж конечно, уразумел, для чего именно заявился к нему ночью этот умалишенный. Петр Александрович потянулся было вновь за своей шпагой, но – раздумал брать её.

– Ну, предположим, – сказал он, – разузнать о готовящемся подписании союзного договора не так уж трудно. Достаточно иметь определенные связи в окружении государя. Так что давайте вернемся, сударь, к вашей личности. Вы изволили представиться магистром некого Ордена искупительной жертвы. И даже пообещали мне всё о нём рассказать. Так что – я весь внимание.

– Справедливо, – кивнул Магистр. – Но начать мне придется издалека. Вы, Петр Александрович, человек образованный, и наверняка помните, какое историческое событие случилось в мартовские иды 44 года до Рождества Христова.

– Убийство Цезаря, разумеется, – сказал Талызин. – Но к чему бы нам сейчас…

Он не договорил: осекся на полуслове. С его памяти будто сдернули завесу. И Петр Александрович испытал такое облегчение, что чуть было не хлопнул в ладоши – столь бы неуместным это ни казалось. Он вспомнил! Когда-то, еще мальчиком, он листал старинную книгу об оружии Древнего Рима. И на одной из иллюстраций там было изображено точь-в-точь такое оружие, каким препоясан был его мерзкий гость. Называлось оно Gladius Hispaniensis – испанский гладиус. Или, по-простому, испанский меч. Такими сражались когда-то легионеры Гая Юлия Цезаря. И лишь через четверть века после его смерти этим мечам пришли на смену более короткие, широкие и легкие клинки нового образца. Однако можно было не сомневаться: заговорщики под водительством Марка Юния Брута когда-то нанесли Цезарю двадцать три раны именно такими клинками.

6

Магистр заметил, куда глядит его собеседник. И удовлетворенно кивнул.

– Да, это подлинный gladius hispaniensis – мое личное оружие с давних времен, – сказал он.

Он выждал немного – ожидая, быть может, вопросов Петра Александровича. Но тот ничего не сказал: перевел взгляд с испанского гладиуса на оконные стекла, по которым потёками стекал дождь со снегом. И загадочный магистр продолжил говорить сам:

– Правда, это не тот меч, каким был убит Божественный Юлий. Однако он мог бы им быть. И, раз уж вы желаете узнать об искупительной жертве, то – вот вам для начала: Цезарь принес эту жертву восемнадцать с половиной столетий назад. Многие дивились тогда: почему он явился в сенат 15 марта – невзирая на бесчисленные предостережения о его готовящемся убийстве. А всё было просто: он лучше других знал, что должно произойти. И не собирался этому противиться.

Тут уж Петр Александрович не выдержал.

– Ну да, ну да, – подхватил он, – Юлий Цезарь знал, что теряет популярность среди римского народа. И он, чтобы передать власть над Римом своему внучатому племяннику Октавиану, добровольно позволил себя убить. Причем допустил, чтобы среди убийц оказался его незаконнорожденный сын – Брут. И какие там слова Бруту приписал Шекспир?

Талызин демонстративно откашлялся и процитировал с театральным пафосом:

And public reasons shall be rendered

Of Caesar's death.[1]

На деле никакого желания паясничать генерал-лейтенант не испытывал. По его спине как будто снова пробежали ледяные струи – такие же, как те, что бороздили сейчас оконные стекла. И он сам себе не мог бы объяснить, почему разговор с безумцем, именующим себя Магистром, повергает его в такой ужас. Произнеся свою насмешливую тираду, Талызин так и впился взглядом в породистое, с крупными чертами лицо ночного гостя. И Петру Александровичу показалось, что он видит перед собой не человека из плоти и крови, а оживленную чернокнижным колдовством древнюю статую. Наподобие Командора, явившегося, чтобы утащить в ад беспутного Дон Жуана. Аналогия эта усиливалась одним обстоятельством – столь странным, что Талызин не хотел даже думать о нем. А потом…

[1] Мы объясним, зачем для блага всех

Убит был Цезарь.

Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь». (Перевод М. Зенкевича).