Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Когда Николай наклонился к вахтеру, всё и произошло.

– Коля! – услышал он вдруг Ларин вскрик у себя за спиной.

И тут же обернулся, вскинув пистолет: вспомнил-таки про веселую вдову! Да было уже поздно. Варвара Хомякова обхватила Лару сзади: одной рукой за талию, другой – за шею. А та лишь стояла, держа на вытянутых руках кварцевую лампу и золотую монету – не решалась выпустить ни то, ни другое.

– Ничего, – сказал ей Николай, – бросай всё на пол. Здесь толстый ковер – лампа не разобьется.

Лара сделала, как он сказал. И лампа, хоть и погасла при падении, в самом деле не разбилась. А солид Константина Великого, мигнув напоследок ярким бликом в голубоватом свете, остался лежать на ковре. И тускло отливал в предрассветном освещении выпуклой чеканкой на аверсе.

Скрябин уловил это за долю секунды – и снова перевел взгляд на двух молодых женщин. То, что у Лары освободились руки, в такой позиции преимуществ ей не давало. И Варвара Хомякова понимала это лучше всех.

– И что ты станешь теперь делать, а, товарищ Скрябин? – поинтересовалась она. – Застрелишь нас обеих?

– Чего ты хочешь, Варвара? – спросил Николай. – Даже если я сейчас тебя отпущу, и ты уведешь отсюда Лару в качестве заложницы, куда ты пойдешь?

– А тебя это так волнует? – Варвара сильнее сдавила Ларину шею, и девушка чуть поморщилась, но не издала ни звука.

– Я пообещал твоему мужу, что при твоем задержании тебе не причинят вреда. Ты ведь уже и сама поняла: мне пришлось совершить вояж в другую Москву, куда твой братец отправил Ларису. Так вот, Сергей Иванович сейчас там.

Скрябин хотел прибавить: и ждет встречи с тобой. Но решил, что не стоит еще более раздражать Варвару, которая и без того была вся белая от злости.

– Ты и вправду думаешь, – спросила вдова, – что меня волнуют обещания, которые ты дал моему покойному мужу? Или – я беспокоюсь о том, что будет со мной после того, как я отсюда выйду?

И Николай внезапно понял: бледность её лица обусловлена вовсе не волнением и гневом! Кожа не только на лице Варвары Хомяковой, но и на руках её обретала прямо-таки снежную белизну – с зеленоватым оттенком. И вдова явно осознавала: с ней происходит что-то скверное и необратимое.

«Она знает, что не выйдет отсюда, – подумал Николай. – Уверена в этом. Может, Ганна всё-таки успела что-то с ней сделать до своего ухода. А, может, когда Ганна уходила, Варвара перехватила часть её сущности – и вряд ли умышленно…»

– Варвара, – мягко произнес он и сделал к ней крохотный шажок, – ты всё ещё жива. А значит – для тебя ничего не потеряно. – Он сделал к ней и к Ларе еще полшажка. – Скоро придет в себя Валерьян Ильич, и мы спросим у него, не может ли он помочь…

Он хотел уже сделать большой шаг – вырвать Лару из рук вдовы. Но – не успел. Варвара не закричала ему: «Стой, где стоишь!» Не начала сыпать угрозами. Не вступила с ним в торги. Не попыталась Лару задушить, как он боялся. Вместо этого она резко отпрянула назад – к открытым балконным дверям.

Скрябин осознал, что сейчас произойдет. Он выпустил пистолет, и тот упал прямо на пол, а сам рванулся к Ларе, которая ускользала из комнаты. Девушка простерла к нему руки, и он схватился за них – думая, что теперь всё будет в порядке. Ведь Варвара уже выскочила на балкон, и ему было всё равно, что она станет там делать. Если вдове пришла фантазия прыгнуть на асфальт с четвертого этажа, это его не особенно волновало.

А потом Лару будто что-то выдернуло из его рук – так что она упала ничком на пол, и её повлекло на балкон. Девушка закричала:

– Варвара, отпусти!

И Скрябин, рванувшийся на балкон следом за ними обеими, не поверил собственным глазам. Варвара лежала животом на балконных перилах, и ноги её свешивались наружу. А её алебастровые руки – заметно вытянувшиеся и словно бы истончившиеся – находились внутри балкона, как и вся верхняя часть её тела. И этими длинными и тонкими, как лыжные палки, руками Варвара вцепилась в Ларины лодыжки, чтобы увлечьь её за собой.

Ей это почти что удалось: Скрябин потерял драгоценные секунды, взирая на гротескные Варварины руки. И было просто чудом, что обе молодые женщины не сверзились одновременно с балкона – когда Варвара бросила свое белесое тело вниз. Но Лара всё-таки успела схватиться за перила балконного ограждения. А в следующий миг Николай уже стиснул её запястья, вцепился в них с такой силой, что ясно было: у девушки, которую он любил, останутся синяки от его пальцев. Если только она доживет до момента, когда им настанет время проявиться.

– Держу, я тебя держу! – крикнул он.

Однако Лара перил не выпустила – и смотрела с ужасом вниз, за пределы балкона. И Николай скорее по наитью, чем при помощи зрения уловил, что там происходило: вдова инженера висела на Ларе, ухватив её за ноги. И не просто висела, а еще и раскачивалась – о чем явственно говорило дергание Лариных рук право и влево.

– Варвара, прекрати качаться! – заорал Николай. – Я вытащу вас обеих, если ты будешь спокойно висеть!

Но вдова только расхохоталась – сиплым и каким-то замирающим смехом. Она явно знала, что часы – минуты! – её пребывания на земле уже сочтены, и обещанием спасения её было не подкупить.

Руки Лары дрожали: её пальцы на балясинах вот-вот могли разжаться. И, как бы крепко Николай её ни держал, его сил тоже вряд ли хватило бы надолго. Старший лейтенант госбезопасности в который уже раз проклял специфику своего телекинетического дара – позволявшего ему воздействовать лишь на неживую материю. Он попробовал зацепиться взглядом за ворот Лариного жакета, но увидел – и почти услышал – как рвутся нитки в его швах. Так вытащить её он тоже не мог.

Он подался вперед, уперся лбом и плечами в балконные балясины. У него лежал в кобуре пистолет Андрея Назарьева, но извлечь его он не мог: одной рукой обеих женщин ему было не удержать. Да и не стал бы он стрелять из такой позиции – рискуя попасть в Лару. Так что Скрябин задумал иное. И, чтобы исполнить задуманное, он должен был увидеть вдову инженера.

Сперва в поле его зрения попали её мучнисто-бледные пальцы, стиснувшие Ларины лодыжки. И этого было недостаточно. Николай наклонился сильнее, еще крепче прижимаясь к балконному ограждению лбом. Он бы и голову просунул между балясинами, будь они расположены чуть пошире.

– Коля, – проговорила Лара потерянным шепотом, – мне кажется, я падаю.

Её пальцы разжались, и Николая с силой дернуло вниз от перепада веса. Если бы он уже не прижимался к балясинам, то непременно разбил бы себе о них голову. А так – он ощутил только резкую боль в руках и плечах. Но – почти не заметил этого.

Он глядел на ноги повисшей под балконом женщины – на ноги Варвары Хомяковой. С одной из них модная туфля на шпильке уже слетела, но на другой – всё еще болталась. И Николай подцепил её взглядом – одним рывком сдергивая с Варвариной ступни. А потом – просто сделал то, что должен был: вонзил стальную шпильку каблука в левый висок вдовы инженера. После чего еще надавил, проворачивая туфлю по часовой стрелке.

Варвара издала вопль – страшный, но очень короткий. А потом её алебастровые пальцы разжались, и она полетела вниз – под балкон, на чисто выметенный дворником Силантьевым асфальт.

8

Скрябин дернул Лару на себя так сильно, что сам завалился на спину – а девушка упала прямо на него. И ему понадобилось не меньше десяти секунд, чтобы заставить себя разжать пальцы на её запястьях: синапсы в его мозгу будто заявили протест, и мозг не желал передавать рукам никакие команды. А когда он всё-таки Лару отпустил и встал на ноги (колени его ощутимо подрагивали), то первым долгом шагнул к перилам балкона и, свесив голову, глянул вниз.

Солнце над Москвой уже встало, так что деревья во дворе отбрасывали длиннющие тени. И в этих тенях распластавшаяся на асфальте фигура с одной подогнутой ногой и поднятыми к голове руками тоже сперва показалась Скрябину несуразно длинной. Но потом он понял: это из разбитой головы Варвары вытекает в овальную промоину на асфальте темная кровь, иллюзорно придавая вдове лишние сантиметры росту. Вся неестественная, гротескная длина начисто пропала из её тела. Как пропала и белизна кожи. И сейчас, среди рассветных теней, её фигура казалась черной, как изломанный графит.

– Черт! – пробормотал Николай. – Вот черт! Уж её-то я точно не желал убивать!.. Но то-то будет радости инженеру Хомякову…

И он – некстати, неуместно, – издал хрипловатый, неудержимый смешок. А Лара у него за спиной тут же этот нервный смех подхватила. И они оба – рискуя перебудить всех жильцов дома в пятом часу утра – смеялись без остановки минуту или полторы. У Лары даже слезы на глазах выступили.

– Может быть, – выговорила, наконец, девушка, – нам нужно позвонить тебе на службу? Вызвать сюда кого-нибудь?

Но ответить ей Скрябин не успел. Из комнаты, куда сквозняк затягивал балконные шторы, донесся вдруг металлический звук: лязгнул передергиваемый затвор пистолета. И Николай уразумел сразу: это лязганье издал его собственный пистолет, брошенный им в пылу погони за вдовой.

Скрябин и Лара вместе отпрянули за притолоку балконных дверей – так, чтобы стена дома прикрывала их. А в следующий миг старший лейтенант госбезопасности уже выхватил из кобуры чужой пистолет – «ТТ» Андрея Назарьева.

– Валерьян Ильич, не глупите! – крикнул Николай. – Я не хочу в вас стрелять, не вынуждайте меня!

– Вам и не придется, – услышали они спокойный голос театрального вахтера, – я сам всё сделаю. А вы, уж пожалуйста, объясните своим товарищам: мой сын о моих планах ничего не знал. Так что он – не ЧСИР.

Николай медленно, очень осторожно выглянул из-за балконной притолоки.

Пожилой вахтер стоял посреди комнаты и – вдавливал себе в висок дуло пистолета, принадлежавшему Скрябину. Глаза старика так обильно наполняли слезы, что вряд ли он мог видеть хоть что-то.

На Николая нахлынули одновременно и жалость, и отвращение. Он хотел предложить Валерьяну Ильичу положить пистолет. Хотел сказать этому умнику, возомнившему себя гением фантомологии и еще черт знает кем, что Смышляев наверняка пощадит его: отправит в шарашку «Ярополка», где уже трудилось немало особо одаренных преступников. Андрей же Назарьев – если подтвердится, что он не был посвящен в планы своего отца, – не получит даже служебного взыскания. В конце концов, Скрябин хотел усовестить театрального вахтера – сказать, что стыдно ему, дворянскому сыну, удирать вот так, по-заячьи, на тот свет, чтобы избежать наказания за свои художества.

Но Николай слишком устал, был слишком зол и слишком недоволен собой, чтобы вступать в переговоры с этим человеком. И он просто стоял, не сводя глаз с пистолета «ТТ» в руках Валерьяна Ильича, пока не прогремел выстрел.

ЭПИЛОГ

5 августа 1939 года. Суббота

1

В кабинете Валентина Сергеевича лежало прямо на полу всё то, что осталось от оборудования алхимической лаборатории Святослава Данилова. И Николай Скрябин не имел никакого отношения к тому, что эти колбы, реторты и тигли пришли в столь плачевное состояние. Так что смотрел он на весь этот разгром с чувством благодарности. Хоть это была благодарность и не вполне уверенная, сомневающаяся. Он понятия не имел, когда именно бесценные инструменты алхимика пришли в негодность. Машину Хомякова, в которой это оборудование находилось, удалось найти далеко не сразу. Хитрюга Валерьян Ильич отогнал её на дачу инженера, и соседи при виде знакомого автомобиля марки «ЗиС-101» подумали, что на этой машине приехала Варвара.

– И всё-таки я рад, – сказал Смышляев, поворачиваясь к Скрябину – своему единственному посетителю, стоявшему, как и он, возле груды алхимического хлама, – что вы не дали старику застрелиться.

– Ну, – Николай криво усмехнулся, – не мог же я допустить, чтобы он пальнул себе в висок из моего табельного оружия.

За мгновение до выстрела он толкнул «ТТ» вбок – так что пуля угодила в стену. А когда отдача естественным образом повела ствол вверх, Скрябин добавил крутящий момент – и пистолет вывернулся из руки вахтера и отлетел к дивану. А потом по паркетному полу проскользнул под этот диван – как по накатанному льду.

– Жаль только, – Валентин Сергеевич вздохнул, потом с силой потер свое гладко выбритое лицо, – что этот Шевцов оказался таким… м-м-м… таким неразговорчивым. Всего этого можно было бы избежать. – И он с грустью указал рукой на искореженное оборудование.

Николай знал, что в НКВД имелись специалисты, которые могли бы разговорить Валерьяна Ильича в два счета. И сам Смышляев знал это не хуже него. Но, во-первых, Валентин Сергеевич был человеком добрым и гуманным – огромная, невиданная редкость для того учреждения, в котором он состоял на службе. А, во-вторых, он был еще и человеком практичным. Калечить Валерьяна Шевцова, лишать его работоспособности Валентин Сергеевич не желал. Хотя Скрябин поневоле задался вопросом: а если бы руководитель «Ярополка» знал, что упорное молчание старика приведет к разрушению ценнейшей за всю историю проекта находки, стал бы он придерживаться своих принципов? Или всё-таки организовал бы театральному вахтеру допрос с пристрастием?

А между тем Валерьян Ильич Шевцов, в первой половине своей жизни – Назарьев, сам того не зная, оказал Скрябину колоссальную услугу. Что было бы, если бы старик с самого начала начал петь соловьем – и поведал бы о том, куда он дел угнанный «ЗиС-101»? Каким образом Николай Скрябин стал бы выполнять условия, выдвинутые демоном-игуаной Анаразелем, если бы оборудование алхимической лаборатории попало к Валентину Сергеевичу в целости и сохранности? Вряд ли руководитель проекта «Ярополк» пошел бы навстречу своему подчиненному, если бы тот стал испрашивать разрешение на убийство курицы, несущей золотые яйца – в буквальном смысле. Ведь образцы металла, полученного Даниловым, у них имелись. Равно как и заключение пробирной палаты, в котором говорилось, что представленный для анализа металл представляет собой золото пробы 999.

И особенно Скрябину повезло в том, что Валерьян Ильич оказался таким плохим стрелком. Театральный вахтер выстрелил в грудь Отару Абашидзе с расстояния метра в два, не больше. А потом спрятал труп (как он думал) Абашидзе вместе с баулом, где находилось имущество Данилова, в салоне хомяковского автомобиля – благо, машина была вместительной. После чего отправился завершать свою операцию – окончательно решать вопрос с вдовой инженера.

Однако Отар Абашидзе, хоть и потерявший много крови, умирать не пожелал. Он пришел в себя и понял: ему нужно выбираться из автомобиля. Любой ценой. А машину вахтер, уж конечно, запер. И грузин пустил в ход то, что имелось у него под рукой: оборудование алхимика Данилова.

Вначале Абашидзе выбил стекло в окне, но выбраться через него не смог – лишь изрезался осколками. Его лишала подвижности не только пуля в груди. Запястья его по-прежнему сковывали наручники – те самые, которые надел на него Давыденко. И снять их с грузина он не смог – из-за отсутствия ключей.

Потом Абашидзе попробовал взломать заднюю дверцу, но и это у него не вышло. Так что он впал в отчаяние, приготовился умереть. Но – лейтенант госбезопасности Кедров еще ночью объявил в розыск хомяковский «ЗиС». Благодаря этому на роскошное авто обратил внимание участковый милиционер, делавший обход дачного поселка. И сотрудники проекта «Ярополк» (включая Скрябина) меньше чем через час вместе с каретой «скорой помощи» уже прибыли на место. Где обнаружили Отара Абашидзе – спасением жизни которого занялись врачи, и обломки алхимических приспособлений – реанимации не подлежащих.

– Но всё же, – сказал Николай, – главное золотое приобретение мы благодаря этому делу получили.

Солид Константина Великого находился теперь в хранилище «Ярополка» – хоть Скрябин и рассчитывал, что в ближайшее время применять его больше не придется. А вот карту господина Талызина он отдавать Смышляеву не стал – оставил её Ларе. Ведь это был подарок, полученный ею.

И – Валентин Сергеевич словно бы уловил мысли Скрябина о Ларисе Рязанцевой.

– Я надеюсь также, – сказал он, – что скоро наш проект получит еще одно приобретение. Вы уж не обижайтесь, друг мой, что я говорю так прагматично о девушке, за которой вы отправились в город призраков. Она уже готова присоединиться к «Ярополку»?

Скрябин ответил не сразу. Возможно, Лара-то и была теперь готова – даже спрашивала его о том, по-прежнему ли в силе приглашение к её участию в проекте? Но – готов ли он сам был к тому, чтобы ежеминутно беспокоиться о ней? Чтобы переживать, не стала ли она – по его вине – жертвой тех сил, которые находились вне поля человеческого понимания и контроля?

– Я поговорю с ней, – пообещал Скрябин.

А про себя подумал: «Да, поговорю – если решу, что и вправду имею право вовлекать её во всё это».

– Но не тяните с этим, – посоветовал Смышляев. – Сейчас в «Ярополке» как раз открылись вакансии, и Лариса Владимировна могла бы приступить к новым обязанностям хоть завтра. Перевод из Библиотеки Ленина мы бы ей оформили тотчас. И присвоили бы ей специальное звание – для начала, к примеру, младшего лейтенанта госбезопасности.

Вакансии – это были места погибшего Федора Великанова и переходящего на новую работу Отара Абашидзе, которому дальше предстояло трудиться в «шарашке» вместе со своим несостоявшимся убийцей. Хотя и еще одна вакансия могла бы открыться: Андрей Назарьев, насколько знал Николай, планировал по выходе с больничного написать рапорт с просьбой уволить его из «органов». Но Скрябин знал: Смышляев этот рапорт не подпишет. Да, руководитель «Ярополка» был человек совсем не злой, однако в концепцию воздаяния он свято верил. И считал, что сын должен будет своей службой компенсировать тот вред, который нанес его отец – возместить убытки.

К тому же, никакой особой вины за Андреем Валерьяновичем не было, и основания для его увольнения отсутствовали. Его отец отослал ему на домашний адрес письмо – перед тем, как идти к черной вдове. И в нем подробно поведал, как работает технология уловления призраков и где нужно искать инструменты Данилова. И письмо это доказывало: Андрей Назарьев ничего не знал о планах своего отца. А его отец, как ни странно, ничего не знал о такой вещи, как перлюстрация почтовой корреспонденции.

Что же касается Святослава Данилова, то его даже не отправили в шарашку «Ярополка» – просто выпустили из-под стражи, сняв с него все обвинения. Данилов должен был немедленно приступить к восстановлению своего изобретения. И, чтобы стимулировать его к наилучшей работе, Валентин Сергеевич организовал даже освобождение Веры Абашидзе. Это оказалось нетрудно – с учетом того, что Андрей Назарьев не пожелал давать показания против неё. Только вот Святослав Сергеевич не знал, что это было нетрудно. И наверняка готов был теперь носом землю рыть – чтобы оправдать доверие. Смышляев – бывший актер и режиссер, автор книг по театральному искусству, – этот спектакль поставил и разыграл безупречно. Скрябин не удивился бы даже, если бы выяснилось, что Валентин Сергеевич в качестве дополнительного бонуса пообещал Данилову оказать содействие Вере Абашидзе в получении развода от её забытого мужа.

И чуть ли не единственным, кто мог считать себя пострадавшим из-за своей причастности к делу ледяного призрака, оказался Иван Кузьмич Киселев. Управдому устроили служебный перевод: отправили работать завхозом в один из заводских домов культуры на окраине Москвы. И свою квартиру в Доме Жолтовского он со дня на день должен был покинуть – переехать в коммуналку.

2

На улице Вахтангова, возле Дома-музея композитора Скрябина, толпился и гомонил народ, когда к зданию подошли четверо: Николай, Лара, Миша Кедров и Самсон Давыденко. Мужчины, несмотря на жару, облачились в пиджачные пары; на Ларе было декольтированное вечернее платье голубого цвета. Они заранее приобрели билеты на вечерний фортепьянный концерт, но всё равно пробились к входу не без труда – Самсону пришлось поработать для этого своими широченными плечищами.

Все обвинения с Давыденко, конечно же, сняли. И даже повысили. Валентин Сергеевич назначил его руководить оперативной подготовкой сотрудников «Ярополка» и принимать у них нормативы по стрельбе, рукопашному бою и правилам задержания подозреваемых. Весьма своевременная мера – в свете событий последних недель.

Но сам Давыденко всё никак не мог простить себе, что, общаясь с Валерьяном Ильичом, не разгадал его замысла. И винил себя в том, что будто бы подвел Николая Скрябина. Собственно, Николай для того и пригласил Самсона пойти с ними сегодня, чтобы дать тому понять: никакой вины он за ним не видит.

В окне дома, возле парадных дверей, никакая репродукция не висела – одна только афиша сегодняшнего концерта. Миша проследил направление взгляда своего друга, и, зная о его диковинных знакомствах в сведенборгийской Москве, спросил шепотом:

– Как думаешь, композитор Скрябин найдет способ выйти с тобой на связь – хотя бы сообщить, считают ли те твое обещание исполненным?

– Не уверен, что Александр Николаевич сам это знает – считают или нет, – пробормотал Николай.

Абашидзе уже шел на поправку, и Скрябин успел навестить его в больнице. Но потомок имеретинских князей ничего не мог сказать относительно времени, когда он привел в негодность оборудование Данилова. Тогда, в машине, часы у него на руке были, однако на них он ни разу не поглядел.

Скрябин и его спутники заняли места в зрительном зале, который поклонники фортепьянной музыки заполнили до отказа. И многие даже стояли возле стен.

– Вот что, Лара, – на ухо девушке произнес Николай, – я хочу сделать тебе предложение.

Его спутница вскинула на него взгляд – и радостный, и удивленный, и одновременно слегка иронический.

– Предложение – руки и сердца? – изогнув бровь, спросила она.

– И не только. Но поговорим позже, после концерта.

Пианист уже вышел на сцену и уселся за рояль. Программу объявили заранее, и Скрябин знал, что прозвучит сейчас: этюд ре-диез минор «Героический». Или, согласно другому варианту названия – «Революционный». Николай и прежде слышал его много раз – и в не менее виртуозном исполнении, чем теперь. Но ни разу еще эта музыка не казалась ему такой тревожащей, предгрозовой. Она словно бы прорицала скорое сближение, а затем столкновение сил, которые не примирятся между собой никогда. И в сравнении с этим столкновением почти ерундой казались и деяния ледяного призрака, и злодейства Федора Великанова, и даже преступления шаболовского душегуба.

У Николая болезненно дрогнуло сердце, и он взял в ладонь и крепко сжал руку Лары. Он и сам не понимал до конца, чего именно он хочет: показать девушке, что он рядом и готов её защитить, или удостовериться, что она не отвергнет его защиту. Лара сжала его руку в ответ, а потом они одновременно, как по команде, посмотрели на сцену.

И они увидели – Николай знал, что увидели это только они двое, – кратчайшее, но совершенно явственное преображение: лицо пианиста, молодое, сосредоточенное, вдруг изменило свои черты. Светловолосый, гладко выбритый молодой человек вдруг предстал перед Николаем и Ларой в образе мужчины годами за сорок, с зачесанными назад густыми черными волосами и пышными, лихо подкрученными усами.

Этот мужчина секунду или две словно бы играл на рояле вместо светловолосого юноши. А потом призрачный силуэт пышноусого брюнета отделился от материальных, осязаемых контуров молодого пианиста – и тот продолжил музицировать уже в одиночестве. Александр же Николаевич, по-прежнему – замечаемый только своими знакомцами по другой Москве, пошел к двойным дверям в дальней части сцены, явно намереваясь покинуть зал.

И лишь возле самого порога он приостановился, оглянулся на собравшихся зрителей, отыскал глазами Николая и Лару. А потом кивнул им длинным кивком, можно сказать – отвесил поклон. После чего вскинул голову и беззвучно произнес одно-единственное слово, которое Лара и Николай сразу же угадали – даже не по артикуляции, а просто по озарению. И это было слово: скоро.