Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 230 (всего у книги 339 страниц)

Мы самые!

Это, конечно, но не настолько же!

Это да, но жаль, а?

Ага!

– И тут я чувствую, что теряю равновесие, сверху громадный переливающийся синим медведь ревёт. Вот-вот голову открутит! Снизу камень в ноге плавиться начинает…

– Это что? Я как этого мишку увидал, мой зверь, меня сразу с арены унёс! Так вообще ничего и сделать не смог!..

– Ха, господа, а вас никогда заживо не жарили? Абсолютно новые для меня ощущения! А я, слава Богу, третий год в штурмовиках служу и думал, что всякое видел! Но чтоб одновременно – я подчёркиваю, одновременно! – меня льдом запредельной силы и огнём такой же силы… Это, я вам скажу…

Вспомнив просьбу Серго, я взял самый большой шампур с мясом, бокал с вином и подошёл к Накашидзе.

– Господа, позвольте поднять тост за всех здесь присутствующих! И пусть эта глупая дуэль послужит нам началом если не дружбы, то, как минимум, отличных взаимоотношений! В знак этого предлагаю разделить этот шампур на всех. Так сказать, мясо на брудершафт!

За спиной гурийца Багратион показал мне большой палец.

Ну и славно!

20. ПОСЛЕДСТВИЯ

ПОСИДЕЛКИ

Постепенно вечер вползал в свою сытую и ленивую фазу. Расправились с десертом, мы приняли по рюмочке сладенькой наливочки (как выразился Толстой, «на ход ноги») – и трое дуэлянтов-супротивников откланялись.

– Михаил, вы с нами? – спросил Накашидзе, проживавший, оказывается, в соседней с Дашковым комнате.

– Не ждите меня, господа! Я ещё задержусь немного, – отнекался тот. – У меня… некоторым образом, есть ещё дело…

А сам глазами в сторону женского собрания стреляет. Девочки наши сбились в уголок гостиной на двух диванчиках, благосклонно приняв в свой кружок и Есению, и вовсю обсуждали возможные имена для будущих младенцев. Тема была более чем актуальной – прибавление ожидалось и у Багратионов, и у Марты с Хагеном. Да и нам можно бы подумать, хотя я наивно полагал, что думать тут особо нечего – если родится второй малец, назвать в честь второго деда, а если девочка… Впрочем, тут пусть Серафима решает, в прошлый раз я имя давал, теперь её очередь.

Дуэлянты, слегка покачиваясь и поддерживая друг друга, пошли в общежитие, а Миша всё вздыхал. Ну-ну, понятно, что у него за дело. Гляжу, Есению нацелился проводить. А сам нервничает. Вон, сверх принятого ещё рюмку намахнул. Ох, как бы не прописала ему строгая Боброва от ворот поворот. Протрезвинкой, что ли, подпоить его потихонечку? Чтоб не так его качало? У меня в столе на всякий случай завсегда запасец хранится.

И тут, как нарочно, Серго и говорит:

– Господа, пока наши прелестные дамы так мило щебечут, не пройти ли нам в кабинет? Ты, Илья, не против?

– Только за! Мой дом – твой дом! – радушно приобнял его за плечи я. Остальные потянулись следом.

– Слушай, Илюха, – едва слышно шепнул Багратион, – у тебя та книжица лежит ещё?

– Которая? – спросил я и тут же догадался: – Из слона индийского?

– Ага.

– Да лежит.

– Ща Петю разыграем!

Надо сказать, что Витгенштейн наконец-то получил разрешение просить руки у Сонечки Гуриели. Сегодня по секрету радостно с нами поделился. В действительности всё было давно слажено, и само сватовство представляло из себя чистую формальность – но всё-таки! В воскресенье, в торжественной обстановке, при стечении представителей двух родов всё должно было случиться, тогда же объявят и день свадьбы. Петя то сиял как начищенный империал, то вдруг бледнел и начинал паниковать, что всё в последний момент расстроится… Обычный мандраж, одним словом. Отчего бы его и не взбодрить?

Тёплой компанией мы ввалились в кабинет, и предусмотрительный Серго на всякий случай двери на ключик закрыл. Вестимо – от любопытных девчонок. Хаген это увидел (Хаген – он такой, всё замечает), но ничего не сказал, только бровью шевельнул слегка.

– А знаешь ли, Петенька, – преувеличенно бодро и с какой-то нотой драматизма начал Серго, – что женитьба – дело ответственное, и требует особой к тому подготовки?

– Да я насмотрелся, глядя на вас! – воскликнул Петя. – С помолвкой уже сколько хлопот! А свадьба впереди!

– Свадьба – пустяки! – рубанул Серго.

Иван дёрнулся было возразить, но явно заподозрил, что речи эти неспроста, как открыл рот – так и захлопнул.

– А что же не пустяки? – разволновался Петя.

– Не пустяки, мой дорогой – жизнь супружеская! Она, понимаешь ли, особого тщания в подготовке требует. Знакомства с серьёзной литературой.

– Литературой? – брови у Витгенштейна сложились домиком.

– Конечно! Мы вот с Ильёй, знаешь, как готовились? Штудировали учебники.

– Это учебник даже я штудировал, – очень серьёзно сказал Хаген. – Много думал.

Тут уж Иван потребовал:

– А ну колитесь! Что это вы все тут читаете, а я и слыхом не слыхивал?

Я не стал говорить, что зато наши девочки ознакомились с книжкой в полном составе, и достал из верхнего ящика стола томик в узорно-шёлковой обложке.

– Не похоже на учебник, – с подозрением сказал Пётр, но книгу к себе подвинул. Открыл. Дашков с любопытством заглянул ему через левое плечо, а Иван – через правое.

Багратион, изо всех сил старающийся не ржать, сжал губы и опасно покраснел.

Петя перелистнул страницу. Покраснел тоже. Перелистнул ещё.

– У-у, – протянул Дашков, – а вот это интересно.

Тут мы с Багратионом и Хагеном не выдержали и начали ржать. Петя чуть на нас не рассердился, но потом тоже захохотал.

– Мог бы и поделиться, между прочим, – слегка обиженно сказал Иван.

– Да бери, хоть конспектируй! Моя всё равно сказала, что невозможно живых людей в такие крю́ки согнуть. Ну разве что кроме некоторых вариантов.

– Разве что кроме нек… Илья! Ты что – это Серафиме показывал⁈

– И вовсе не я! – отбрехался я живо. – А Дарья!

– Дарья⁈ – Иван посмотрел на Серго, едва не уронив челюсть на пол. – Так она что – всем показывала? И… и Маше?..

– И Сонечке?.. – поражённым эхом отозвался Витгенштейн.

– Да ладно вам, пуритане! – хлопнул их по плечам Серго. – Ну посмотрели девочки одним глазком. Зато не будут спрашивать: ах, как можно этим в живого человека тыкать?

Тут Дашков не выдержал и начал хохотать, да так заразительно, что все в конечном счёте снова ржали, утирая слёзы.

– Так, – совершенно серьёзно сказал Пётр, отсмеявшись, – мне надо выпить. Но книжку я почитать возьму. В смысле – посмотреть.

– Сперва я! – ревниво потянул к себе томик Иван. – У тебя свадьба когда ещё! Успеешь.

– Вы ещё подеритесь! – усмехнулся я. – Да не порвите. Книга всё-таки.

В общем, вместо протрезвина мы выпили ещё по рюмке – чего нашлось. Нашёлся в кабинете только коньяк в придачу к набору стопок, в гостиную мы выбираться не хотели, так что его и употребили. А потом ещё по одной. И Серго, главный провокатор сегодняшнего вечера, возьми да спроси Дашкова:

– А Есения-то на тебя как поглядывает! – Да, наша компания как-то незаметно перешла с ним на «ты». – У вас серьёзно с ней?

Михаил снова слегка покраснел:

– Я, господа, честно сказать, и сам не знаю…

– Да ну? – не поверил Иван. – Нам-то не ври. Все признаки интереса налицо.

Михаил заглянул в пустую стопку и нетрезво, очень грустно вздохнул. Серго тут же ему подлил и сурово велел:

– Рассказывай!

Дашков опрокинул коньяк и начал:

– Полтора года назад, летом, гостил я в поместье у дядюшки. Деревенская пастораль, представьте себе, свежий воздух, а главное – огромный полигон, на котором ничего не страшно сжечь. А у меня как раз, понимаете, вторичный прорыв дара пошёл, и маман страшно боялась, что я сожгу городской особняк. Так у дядюшки мне организовали пожаростойкий домик на отшибе, у речки, со всей возможностью тренироваться хоть до посинения.

– Это всё прекрасно… – Витгенштейн очень глубокомысленно подпёр подбородок ладонью, уперев локоть в стол… ну промахнулся пару раз мимо края – но в конце концов же попал! – Но при чём тут наша милая целительница?

– Имейте терпение, господа, сейчас всё разъяснится! – успокоил Серго всех скопом. – Рассказывай, Миша. И что? Поселили тебя на отшибе?

Дашков несколько раз покивал:

– Живу. Никого не трогаю. Еду прислуга носит. Отрабатываю эти… пр… при-ё-мы. – Он тряхнул головой. – Особенно мне тогда огненные фейерверки нравились. Выйдешь к речке с утреца – как шарахнешь, чтоб сразу целую линию!.. – он мечтательно вытянул руку, и мы в пять глоток заорали:

– Э! Э! Э! Тихо-тихо! Никаких фейерверков!

– Ч-ш-ш-ш… – согласился Дашков. – Понял.

– Так что Есения? – снова спросил Петя.

– М-м-м… Есения!.. Однажды играюсь себе с огнём – и вдруг! Слышу – в ладоши хлопает! Поворачиваюсь – она. Коса простая, золотая, пушистая… платье такое… – Он изобразил руками нечто эфемерное. – А глаза зелёные, как у лесной нимфы… Как ей всякие огненные фигуры нравились! Ну и как-то… – Михаил покаянно вздохнул. – Я же не знал, что она – самого профессора Боброва дочка… Она просто сказала, что её Еся зовут.

– Так вы что?.. – вопрос Ивана повис в воздухе.

– М-гм… – снова кивнул Михаил. – Какое лето было… Сумасшедшее! А потом… однажды она не пришла. Август заканчивался. А вскоре и я уехал. И… Господа, я ума не приложу – как теперь себя вести⁈

Я мучительно вспоминал: за чем же я хотел в кабинет-то зайти?

– Так! – я решительно дёрнул второй ящик стола. Забрякали снадобья в кассетах-коробочках. Выставил бутыльки с протрезвином на стол. – Господа, нам нужна трезвость мысли.

Мы разлили на донышки стопок по полфлакончика. Выпили. Посидели.

– Маловато будет, – критически сказал Витгенштейн, – ма-ло-ва-то…

Приняли ещё.

– Ну вот! – Великий князь повёл плечами, взбадриваясь. – Значит, нужен практический совет? Что ж… Выходит, вы с ней расстались внезапно и умудрились в университете не столкнуться друг с другом с тех пор, как ты, Миша поступил на экстерн? – Дашков всё ещё не вполне трезво кивнул. – М-гм. И всё равно! Я считаю, что сегодня тебе удалось произвести на неё более чем благоприятное впечатление. А теперь его следует закрепить. Пока эффект не развеялся.

И как пошёл чесать! Вот где ловелас записной. Как подойти, чего сказать, как смотреть, как дышать… Я слегка утрирую, но разве что слегка. Как чего дарить, какие цветочки преподносить, куда водить можно, а куда – Боже упаси!

– И серенады не пой! – вставил свои пять копеек Витгенштейн, многозначительно воздев к потолку палец. – Нынче это уж не модно. А вот на танцы сходить – это вполне.

– Не скупись на комплименты! – категорично заявил Серго. – Девушки – э! – ушами любят!

– Но помни, что ей нужно время, – добавил Хаген. – Не стоит слишком форсировать события. И будь деликатен.

Дашков почти в отчаянии посмотрел на меня. Я ж сижу молчу. Где советы?

– Если бы я всё это исполнял, – честно ответил я, – то, наверное, до сих пор бы не женился. Но так-то всё правильно, не поспоришь.

Бедный Миша в отчаянии запустил руки в шевелюру.

– Только волосы не рви, – попросил я, – наши дамы не любят беспорядка.

Это замечание заставило Дашкова снова захохотать. Вот характер подвижный!

– Спасибо за заботу и помощь, господа! – объявил он всем, раскланиваясь. – Постараюсь учесть все ваши ценнейшие замечания. И, пожалуй, начну с попытки сопроводить даму до общежития. – Он смахнул с рукава воображаемую пылинку, проверил верхнюю пуговицу рубашки. – Пожелайте мне удачи!

Наверное, мы выглядели смешно, когда вышли в гостиную, изо всех сил делая вид, что нам вовсе не интересно, как Миша подходит к Бобровой и что-то ей негромко говорит.

Есения, конечно, заметила наши неуклюжие эволюции. Но не рассердилась. Напротив – ушли они вдвоём. А потом и остальные начали потихоньку прощаться. Завтра – будний день, выспаться хотелось всем.

НОВЫЙ ДЕНЬ, А ТАРАКАНЫ ТЕ ЖЕ

Наступившие сутки ознаменовались аж тремя неприятностями:

Первое и самое главное. До Серафимы ночью внезапно дошло, что меня могли-таки убить или покалечить на этой, будь она неладна, дуэли. И ночью я раз пять просыпался от того, что она вцепилась в меня, обняла всеми ручками-ножками и тихонько плачет. А я вам скажу, ножка женская, что на тебя закинута, через пару часиков аккурат отсушивает уже твою ногу. И мураши потом бегают размером с ноготь. И естественно, сна в такой диспозиции быть не может.

Но с этим-то можно смириться. Поревёт и успокоится. Тем более, что я же жив-здоров!

А вот что было делать с непонятными претензиями Сокола, который заявился на утренний кофе и вместо «Здраствуй» начал с наездов?

– Патрика не грохнул – спасибо! А почему поляка не упокоил? Я же видел – была возможность?

– Иван, я же тебе русским языком сказал – жене обещал никого не убивать!

– Вот же! Я думал, ты так шутишь, красуешься… Жаль…

– Ни разу в подобном замечен не был! А чего жаль-то? Ну не прибил – и ладно. И вообще! Ты что – хочешь, чтоб меня за дуэль со смертоубийством из университета выперли?

– Н-да, чего-то я не подумал…

– Вот и я о том же. Ты чего такой взвинченный, чего вам этот поляк поперёк глотки-то встал? – я пил кофе и разглядывал нервного Сокола. Он сидел, крутил опустевшую кружку и о чём-то неприятном думал. Потом как будто решился.

– Дело такое… мутное. Во время Третьей Польской пластуны, что в дальний рейд в тылы врага зашли, обнаружили сбитый малый дирижабль. Уже когда возвращались. Естественно, по вашей казацкой хозяйственной привычке, обстоятельно осмотрели обломки на предмет чего полезного… А там… короче, я только докладные записки читал, так что… Полтрюма женских трупов. Обгорелые, понятно, порванные падением и взрывом. Казачки откопали в этой мешанине одну выжившую. Сильно раненая девушка была. Всё в бреду родителей звала, просила спасти её от «упыря Тышздецкого».

– И?

– Померла она. Не донесли пластуны её до нас живой. А только труп не бросили, наши доктора-анатомы его осмотрели – многократные прижизненные побои и насилие.

– Так чего же этого гада не прижучили?

– А как? На основании слов бредившей крестьянки? Да не само́й, а в пересказе? – Сокол хрустнул пальцами. – А потом, спустя неделю, когда уже армия подошла, следователи осмотрели место крушения… что там ещё осталось – оказалось, что и не сбит дирижабль был, а сильно ранее повреждён, и самое ценное с него загодя сняли, а оболочку с девчонками изнутри взорвали… Такая, брат, история. И другие кой-какие косвенные свидетельства были, что замешан Тышздецкий-младший в торговле живым товаром.

– Так за это в Российской империи двадцать лет каторги!

– Может, потому и испугались? Бросились следы заметать? Фронт-то двинулся как раз, наши в наступление пошли. И всем известно, что по всем польским территориям Тышздецкие – первейшие мародёры были. Технику подбитую захватить, ограбить – в первых рядах, на том ещё папаша в магнаты выбился. Дирижабль разбитый для прикрытия подкинуть – дело для них плёвое.

– Так как же?..

– Доказательств прямых нет, говорю тебе. Очень аккуратно всё зачищено. Так что шляхтичи из грязной истории выкрутились. Набрали свидетелей да доказательств, что никакого касательства к тому случаю не имеют. Дирижабль не их. Девиц знать не знают, ни одного подтверждения знакомства нет. И вообще, в тот период они по Франциям колесили.

– Вполне могло так и быть. Если они с деньгами, вовсе необязательно взрыв своими руками учинять. Заплатили каким мерзавцам, те всё и устроили.

– А исполнителей, как положено – ликвидировали. Н-да-а-а… – Ивану явно всё это не нравилось. – Папку с расследованиями мне буквально на прошлой неделе принесли. Чтение… не из приятных, знаешь ли.

– Как же этот Сигизмунд в наш университет поступил?

– А кто запретит? Обвинения не доказаны. Он теперь подданный Российской империи. Да и не знал я, что он у нас же учится. Тогда в столовой фамилию услышал – чуть со стула не упал. А как список на дуэль согласовали – сразу с занятий ушёл, отцу позвонил.

– А он?

– А он мне – сам решай, дескать, не маленький уже… – и паузу держит эдак выжидаючи… А потом и говорит: «А ты знаешь, сын мой, что теперь эти Тышздецкие подгребают под себя всю реализацию трофеев?»

– Как так?

– А так. Нынче уже не мародёркой. Всякими правдами и неправдами пролезли в нужные комитеты, ручки их загребущие по всей России замечены. – Сокол помолчал. – Так что, может, если бы ты его совершенно случайно грохнул на дуэли, то глядишь и…

Я сердито встал и заходил по комнате.

– Ничего себе у тебя запросики! Ты когда меня в наёмные государственные бретёры решил записать, чего мне-то не сказал? Для пущего соответствия?

– Да там как бы меня самого в бретёры не записали.

– Ну так прижали бы их… я не знаю… налогами там, постоянными проверками или чем ещё. Глядишь, и накопали бы чего… Что – в государстве Российском окромя князей-бретёров рычагов воздействия не осталось?

– Не знаю! – отмахнулся Иван. – Да и знать все тамошние, – он опять кивнул вверх, – расклады не хочу. Просто, если Тышдецкий сосватает Юсупову – это, брат…

– Понятно.

Юсуповы чванливые, Тышздецкие обнаглевшие. Да с объединёнными деньгами…

На душе стало скверно.

– А ты тоже хорош!

Сокол вскинулся.

– Это почему это? Чего это я?

– Про Патрика ты мне сказать не забыл, а про поляка? И теперь Коршунов у тебя весь виноват, получается!

Иван почесал бровь.

– Мда, некрасиво вышло, тут ты прав.

– Ну… думать будем, чего уж…

21. СКАНДАЛЬНЫЙ ДЕНЬ

НЕПРИЯТНОСТЬ НОМЕР ТРИ

А третья неприятность случилась, когда я уже на учёбу явился. Не успел поздороваться с одногруппниками да угнездить свою задницу за парту, как Элеонора Юсупова лично снизошла ко мне со своих облачных эмпирей и милостиво протянула ручку для поцелуя. Встал. Ручку поцеловал, чего уж тут – по этикету положено, если под нос суют. К тому ж – княгиня она. А потом поинтересовался:

– Чем же я, ваше сиятельство, снискал к своей особе внезапное внимание? Не далее как вчера холуём навеличивали – и вдруг такие милости?

– Ну как же, – осклабилась во весь рот Юсупова, – вы же за меня изволили на дуэли биться! Теперь я разрешаю вам объявить меня своей дамой сердца!

Охренеть, заявочки!

– Первое и главное, прошу заметить: я не за вас бился, а за свою попранную из-за вас честь! Это раз! Второе и не менее важное: людей, что как раз бились за вас, вы позорно бросили и убежали. Так что мне милостей от вас никоим образом не нужно. И в-третьих. Вы слабы глазами?

У Юсуповой по мере моей отповеди вытягивалось лицо, и в конце она смогла только пролепетать:

– Н-нет! Почему такие вопросы?

Я поднял правый кулак. И поднёс его к её носу.

– А вот это кольцо вам что-нибудь говорит? Я – женат! Дама сердца, тоже мне! Дома меня дама сердца моего ждёт, вместе с сыном! Ясно?

– Ясно! – пискнула она и стремительно умотала наверх, на своё место.

Последнюю картину и застал молодой князь Дашков, что сегодня, вопреки устоявшейся традиции, не опоздал.

– Чего это она? Я что-то пропустил?

– Ага, – проворчал я. – Меня тут перед фактом поставили. В назначении госпожи Юсуповой моей дамой сердца!

– Чего⁈ Ты шутишь? А Серафима? – вопросы посыпались из него как из дырявого ведра.

– Так я Элеоноре это и пояснил!

– А она?

– А чего она? Щас обидки свои пережует и чего по новой учудит! Бабское племя оно такое…

– Ну не все же стервы! Будем надеяться, приличных женщин гораздо больше! – Михаил вдруг склонился ко мне и заговорщицки зашептал: – Слу-ушай! Тут какое дело, я вчера не удосужился спросить, а почему…

Нас прервали смешки, разлетевшиеся по партам. В дверь вошли Тышздецкий и этот умник… как его?.. А! Шамбурин! Лысые, розовые, как яйца в Пасху. Даже брови послезали. Но с другой стороны – чего смеяться-то? Выжили – и это уже прекрасно! Там такой бабах знатный был. Щиты могли и не выдержать.

А вот смешки-то продолжались. И если Шамбурин принял это с предельным достоинством – просто сел на своё место с каменным лицом, то поляк опасно багровел и зыркал по рядам бешеным взглядом. И это породило новую волну смеха. Уж больно забавно, когда на тебя этакий злой пупс розовый гневно таращится. К слову, я даже не улыбнулся.

– Ты! Да, ты! – Сигизмунд Тышздецкий наконец нашёл причину смеха. И кто бы сомневался – меня. – Ты! Я вызываю тебя на бой на саблях, до смерти!

– Дуэли до смерти на территории университета запрещены! – пробубнил с передней парты Ростислав Жуковский. – Пункт третий, подраздел восьмой правил. Карается увольнением с учёбы!

– Да мне насрать на эти правила! – внезапно заорал поляк. Психический что ль? – Значит будем биться за стеной, если ты не трус!

– Ваш вызов принят, прекратите истерику. – На меня накатила какая-то меланхолия. Ну что, Сокол, ты хотел дуэли до смерти? Будет! – После занятий жду вас за территорией университета. О прочем договорятся секунданты.

Тышздецкий посверлил меня взглядом и, хлопнув дверью, удалился.

– Неслабо у тебя учёба протекает, – протянул Дашков.

– Сам в ажитации.

Лекция прошла на редкость спокойно. Никаких тебе летающих записочек, никаких покашливаний или глупых разговоров шепотком, которые весь вчерашний день с назойливостью мухи царапали и раздражали звериный слух. Юсупова сидела, как примороженная. То ли слова мои переваривала, то ли (в кои-то веки!) задумалась о чём. Может, её так процесс думанья поразил?

Я ожидал, что на следующей перемене князь Дашков не выдержит и продолжит разговор. Чего уж он там выспросить хотел, я точно не знал, но догадывался. По-любому, про Боброву спрашивать будет и про этого, пень горелый, «свадебного коршуна».

Но Михаил сидел, молчал и тоже о чём-то сосредоточенно думал.

Зато Юсупова, как только разблокировали двери, поспешно вышла, раздражённо попросив потащившийся за ней хвост не сопровождать её. И не вернулась.

Мне было совершенно индифферентно, куда она там пошла. Мало ли? Может, девку от расстройства прослабило? Но группа воздыхателей возбудилась – считай, вся почти группа. Всю следующую лекцию они драматически вздыхали, многозначительно кряхтели, сверлили меня глазами и меж собой переглядывались. И довели нервозность в аудитории до такого состояния, что чувствительный Дашков начал слегка искрить. Наш алхимик, впрочем, не растерялся, а, пользуясь этакой оказией, вызвал Мишу к доске и с его помощью провёл какие-то особенные энергоёмкие опыты.

Направляясь на обед, я почувствовал, что новость об очередной дуэли распространилась по всему университету. Мне подмигивали, кивали, останавливались, чтобы сказать что-нибудь оптимистическое в поддержку, и показывали издалека подбадривающие жесты. Тотализатор, поди, уже вовсю раскочегарен.

А в столовой за привычными сдвинутыми столиками сидели всё те же лица. Сокол, что вовсе для него нехарактерно, был погружён в какие-то мрачные думы.

Я сел, не обращая внимание на вопрошающие Петины взгляды, невозмутимо дождался официанта и уже после того, как мне принесли заказанное, спросил у Ивана:

– Теперь твоя душенька довольна?

Он посмотрел на меня непонимающе:

– Ты о чём?

– Сокол, можно подумать, тебе не доложили? После учёбы у меня дуэль с Тышздецким. Поляк требовал до смерти.

– Не-ет, никто ничего не докладывал, – растерянно протянул Иван. – Я вообще только приехал. А как же запрет на территории?

– А мы – за. За заборчик выйдем, и вся недолга. Сокол, ты чего – внезапно поглупел? Мне командир сказал: «Илья, убей поляка», – вот Илья и пошёл выполнять!

– Ты реально так сказал? Иван Кириллович? – с восхищённым удивлением спросил Дашков. – Я тоже такого друга хочу! Сказали: «Иди убей», – он пошёл, обалдеть!

– Да врёт он! Не так всё было! – Иван аж подскочил со стула.

– Ся-ядь, на нас оглядываются! – Витгенштейн тоже сам на себя не походил. Угрюмый, и какие-то мысли гоняет. Что, блин горелый, случилось-то?

– Да мне всё равно, пусть смотрят! – взвился Сокол.

– Это понятно, что всё равно, – я внимательно посмотрел на него, – но всё-таки сядь. Иван, допустим, я его убью… Да не вертись, всё в руке Божьей! Ты понимаешь, что этого совсем не достаточно? У старшего Тышздецкого три сына. Да две дочери до кучи. Мне всех их по очереди на дуэли поубивать?

Сокол сел, продолжая хмуриться:

– Ты, главное, Сигизмунда достань. А там я уже кое-что придумал.

– И что ты придумал? Не поделишься? С друзьями, к примеру, посоветоваться не хочешь? – Петя наконец-то этак многозначительно улыбнулся. Ну да, в этой троице самые шкодливые идеи продуцирует именно Витгенштейн. Коли надо что придумать – это к нему.

– Ой, отстань! Можно подумать, у тебя одного голова варит! – Иван допил компот и встал. – Хотя… Если есть желание поучаствовать – пошли.

И они с Витгенштейном удалились, чуть не бодрой рысью. Морды мрачные, как у заговорщиков – куда деваться!

– Нет, ты видел, а? – Серго отложил шампур шашлыка. – Я же не доел!

– А вас, князь Багратион, и вас, князь Дашков я бы попросил оказать мне честь стать моими секундантами.

– Э-э-э, брат, о чём речь! Щас покушаем и быстренько условия обговорим, хорошо?

– А ты? – Я спросил у Михаила.

Он торопливо прожевал кусок мяса.

– Я – конечно! Я только за, – он запнулся, – только у меня опыта никакого нет.

– У меня займёшь, я в стольких дуэлях секундантом поучаствовал, вах! – Серго хлопнул Михаила по плечу.

– Вот и хорошо. – заключил я.

* * *

На третью-четвёртую пару Юсупова так и не явилась. Подружайка ейная, баронесса Курагина, только обеспокоенно озиралась, по-видимому, совершенно не понимая, что делать и как себя вести в отсутствии старшей товарки. Да и хрен бы с ними.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ…

Когда лекции закончились и студенты шумной толпой вышли из аудитории, мне в коридоре заступила дорогу странная группа. Четверо мужчин. Богато, но как-то чуждо одеты. Европейцы? Лица холеные, спесивые. Трое, видимо, родственники – двое молодых и один кряжистый старик. А четвёртый напрашивался на прозвище «канцелярская крыса». Убей – не знаю, почему.

– Илья Коршунов? Сотник Иркутского казачьего войска?

Старик цедил слова, словно быть казаком – это оскорбление.

– Так точно. С кем имею…

– Граф Тышздецкий. Это мои сыновья и поверенный.

– Чему обязан? – я поймал себя на мысли, что разговариваю с ними, как если бы с Хагеном в бою переговаривался – короткими, рублеными фразами.

– У нас к вам небольшой разговор и несколько вопросов. – Старшего Тышздецкого моя манера разговора, видимо, совсем не смущала.

– Слушаю вас.

– Для начала, давайте отойдём к окну и не будем никому мешать.

– Извольте.

Мы подошли к окну, старик положил на подоконник руку, задумчиво посмотрел в окно и спросил:

– Господин сотник, вы намеренно преследуете моего старшего сына?

От неожиданности вопроса я даже усмехнулся.

– Ни о каком намеренном преследовании речи и быть не может. Оба раза именно ваш сын нарывался на скандал и вызывал меня на дуэль.

– Вот как? – Граф кинул на меня мрачный взгляд. – А у меня есть другие сведения… Но допустим. И всё равно остаётся вопрос: кто вы такой, чтобы бросать вызов графам Тышздецким? Сотник из деревни под Иркутском? Даже если у вас имеются высокие, – он дёрнул бровью, – покровители, вы должны понимать, что рано или поздно высокородным надоест игрушка…

– А вы не зарываетесь, ваше сиятельство? Честь дворянская – она одна на всех, так же как кровь одного цвета у всех людей – кр-р-расная! – последнее слово выскочило с отчётливым отзвуком рыка.

Что-то мне этот разговор стремительно переставал нравиться. Мутные угрозы эти, да и встали оба молодых Тышздецких так, словно отрезают мне возможность к ретираде. Интересно будет на них посмотреть, если я прямо сейчас облик приму. Не обгадятся?

А давай⁈

Возможно, чуть позже…

Графья от прорвавшегося рыка слегка отшатнулись, но тут уж – верно, видать, Петя говорил – гонор застилает разум.

– Вы забываетесь! – нервически воскликнул старший Тышздецкий, покрываясь красными пятнами. – Не знаете своего места! Кто вы – и кто мы!

– Я так думаю, что если разговор пойдёт в таком ключе дальше, мне придётся дуэлировать и с вами тоже. Эта беседа не даст вам ничего, на что бы вы там ни рассчитывали.

– Подождите… – в разговор вкрадчиво включился «канцелярская крыса». – Господа, не стоит ругаться. И для обид пока, – он выделил последнее слово, – тоже нет причин. Господин Коршунов, выслушайте сначала наше предложение.

Он убедительно посмотрел на графа, тот, скривясь, кивнул.

– Мы предлагаем вам некоторую сумму. За отказ от дуэли и последующие извинения с вашей стороны.

– Чего-о⁈ – Боюсь, последнее слово я высказал несколько более громко, чем положено в простой беседе. – Вы в своём уме?

В разговор встрял один из сыновей:

– Казак, ты не бессмертен! И твои родные тоже по земле ходят!

– Нет желания быть следующим, после старшего братца? – я понял, что добром этот разговор явно не закончится. Ядрёна колупайка, Сокол, ты хотел, чтоб я помножил на ноль этих графьёв польских – так они же сами в очередь лезут, на головы друг другу наступая! – Так смотри внимательней…

И только я собрался треснуть ладонью графёныша, как:

– Вах, дорогой, что у тебя тут происходит? – Раздвинув молодых Тышздецких, в наш круг вклинился Багратион и опёрся локтем на подоконник рядом со мной. А за спинами поляков остановились трое пятикурсников и Дашков.

– Молодой человек, не влезайте без надобности в чужие дела! – Старик явно не собирался менять тон.

– Э-э, такой старый, и такой невоспитанный… – Багратион покачал головой, неодобрительно выпятив губу. – Коршун, кто это, расскажи? – он явно развлекался. Ему нравилось! В кои-то веки не Петя и не Иван были главными героями скандала. И, судя по побагровевшим рожам поляков, раскачивать ситуацию Серго прекрасно удавалось.

Я намеренно перешёл на официоз:

– Эти трое – граф Тышздецкий с сыновьями. Право, оно не стоит внимания, князь… – я выделил «князя», и Багратион сходу уловил этот нюанс.

– А-а-а, так это те-е-е Тышздецкие? У которых ты сына сегодня убьёшь?

Глаз старого графа при этом заявлении заметно дёрнулся.

– Да там как бы и этих не пришлось… Предлагали некую сумму денег, чтоб я перед их старшеньким публично извинился, можешь себе представить.

Багратион повернулся к Тышздецкому.

– Значит, оскорбляем моего друга?

– Нет-нет! – вылез вперёд поверенный. – Нас просто неправильно поняли!

– Ты вообще кто такой?

Поверенный не успел раскрыть рта, как я решил подлить масла в огонь и наябедничал:

– Представляешь, Серго, семье угрожали.

– Вах! Как интересно, и кто же этот несчастный, что лейбфрейлине великой княгини Марии угрожает? Дорогой, ты можешь уступить мне право вызвать его на дуэль, а? И заодно на похоронах сэкономят, тела-то не останется…

– Что вы себе позволяете? – по-моему, младшие Тышздецкие таки ещё не поняли, с кем они разговаривают. А вот старший резко помрачнел и повернулся, бросив:

– Войцех, Штефан. Мы уходим!

– Ой, как грубо-о, – протянул Дашков, прямо в грудь которого упёрся граф и попытался его отодвинуть. – Что ж вас в Польше-то вежливости не учат? Может, тут поучить?

– Да ты ещё кто такой? – Похоже, графской терпелке стремительно приходит кабздец.