Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Всё это вместе замедлило реакцию Иванушки на происходящее. Вероятно, замедлило всего на секунду, но именно этого времени не хватило купеческому сыну, чтобы перехватить на бегу бабу в чёрном платке. А ведь она промчалась всего в полушаге от него и он с лёгкостью, одной рукой, мог бы поймать и удержать её.

– Остановись, дура! Куда ты? – закричала позади него Агриппина.

И купеческий сын при этом её возгласе совершил бросок – вперёд и чуть вверх. В точности так же прыгал на свою добычу Эрик Рыжий, чтобы прижать её к земле. Но, увы, прыжок Ивана оказался куда менее успешным, чем это обычно бывало у котофея. Он промазал – не меньше чем на четверть аршина. И упал на землю с вытянутыми перед собой руками в тот самый момент, когда Прасковья вбежала в колышущееся жёлто-оранжевое марево.

Отчаянная надежда возникла было в душе Ивана: быть может, ведунья Прасковья сумеет попасть в усадьбу без всякого вреда для себя, как это удалось Эрику? Или, на худой конец, её отбросит назад, как самого Ивана. Однако эта надежда тут же и растаяла – в буквальном смысле.

Жёлто-оранжевая раскалённая завеса вдруг изменила цвет: сделалась беспощадно-белой, как пыточный инструмент в руках палача. И в этой белизне тело Прасковьи обратилось в ничто – просто перестало существовать. В один миг, без дыма и пламени. И лишь поношенные кожаные ботинки, свалившиеся, должно быть, с её ног в последний момент, остались лежать в двух шагах от усадебной ограды: подошвами друг к другу, с завязанными шнурками.

5

Зина отвела руку от лица, едва услышала предостерегающий возглас своей бабки Агриппины. Так что видела жуткое сожжение Прасковьи. И, самой себе ужасаясь, испытала неимоверное облегчение, когда не ощутила запаха горелой плоти, какой сопровождал гибель несчастной Тельмы. Должно быть, запах этот распространялся лишь в ту сторону, откуда перемещалось сожжённое существо.

«Хорошо хоть, Антип не увидел этого», – только и подумала девушка.

Она оглянулась на Никодима и Ермолая Сидоровича. Те, как и она сама, успели уже открыть глаза и теперь торопливо крестились, бормоча что-то себе под нос – вероятно, молясь. Эрик, тоже ставший свидетелем случившегося, стоял, широко расставив лапы. И неотрывно глядел в сторону пролома в ограде, который, забрав свою жертву, утратил солнечный оттенок – приобрёл белый цвет, как его приобретало всё, что имелось в усадьбе.

Кот выглядел не столько напуганным, сколько ошеломлённым. Постояв неподвижно с минуту, он осторожно, крадущимися шагами, двинулся к ружью, что лежало на земле. Его дуло Рыжий тщательно обнюхал, с явным отвращением фыркнул и мотнул башкой. А потом рысцой подбежал к Зине, поднялся на задние лапы, передними опёрся о её прикрытые юбкой колени и проникновенно заглянул ей в глаза. И Зина, уж конечно, немедленно взяла его на руки и принялась почёсывать ему за ушами. Хотя бы это приносило ей некоторое успокоение. А Эрик запрокинул морду и несколько раз громко, с декламаторской артистичностью, мяукнул. Кот явно хотел намекнуть ей на что-то, выразить своё мнение насчёт всего происходящего. Но уразумел, что Зина его не понимает, и глянул на неё с нескрываемой досадой.

Да она и сама на себя досадовала. Девушка помнила, что хотела расспросить управляющего о его последнем разговоре с Варварой Михайловной Полугарской. Помнила, что хотела посоветоваться с Ванечкой относительно загадки, которую ей загадал ночной призрак. Однако всё, что она могла сейчас выговорить, это строку из Псалтыри:

– Всесожжения не благоволиши… Всесожжения не благоволиши… [16]16
  Псалом 50, стих 18 (Псалтирь).


[Закрыть]

Неизвестно, сколько раз подряд Зина повторила бы её. Это было сродни наваждению; все остальные слова дочка священника словно бы позабыла. Но тут к месту всесожжения направилась её бабушка Агриппина Ивановна. По пути она чуть задержалась возле старых башмаков, потерянных Прасковьей, но потом просто переступила через них. И остановилась лишь в шаге от ограды, будто зная наверняка, где заканчивается безопасное пространство. А потом и Ванечка подошёл к Зининой баушке. Но встал не рядом, а примерно в шаге от неё. И при виде них Зина сумела-таки прервать свою литанию – замолчала.

– Вот что, внучка… – сказала Агриппина, и ей пришлось откашляться: в голосе её возникла непривычная хрипотца. – Ты должна вернуться в дом. И те, кто с тобой, тоже должны вернуться под крышу. Мы отыщем способ всех вас выручить, обещаю. Но сейчас никому в усадьбе стоять под открытым небом нельзя. А вот вы, Афанасий Петрович, – она лишь чуть-чуть повернула голову к бывшему управляющему, словно у неё имелись глаза на затылке, – стойте там, где стоите сейчас! Да и говорить пока что ничего не нужно – помалкивайте!

И господин Воздвиженский, который только что робкими шажками, пятясь, отходил от пролома в ограде, застыл на месте. Будто приклеился к земле. На Агриппину Ивановну он взирал в безмолвии и с неприкрытым ужасом.

А Ванечка между тем сказал:

– И ещё, Зинуша, отправь кого-нибудь поискать пистолет, который выбросил тот господин – дознаватель Левшин. А если тот найдётся, оставь его у себя.

По тону его было ясно: в вероятность обнаружения пистолета он почему-то верит мало.

Глава 13
Увидеть ключ

20 августа (1 сентября) 1872 года.

Воскресенье близится к вечеру

1

Иван Алтынов не сводил с Зины глаз, пока двое мужиков из числа тех, что её сопровождали, поднимали с земли третьего. Того, который выронил ружьё. Один из них закинул двустволку себе за спину, они вдвоём подхватили третьего под руки и повели прочь. Зина всё это время стояла, как в заколдованном сне, и смотрела перед собой. Купеческий сын даже не был уверен, что она смотрит на него: не мог поймать её взгляд.

И лишь перед тем как тронуться с места, девушка поглядела Ивану прямо в глаза.

– Как жаль, что я уехала, Ванечка, – сказала она, а потом прибавила – так тихо, что купеческий сын даже не был уверен в том, что расслышал верно: – Не отпускай меня больше.

Иван Алтынов немедленно ответил:

– Больше ни за что не отпущу!

Но Зина уже развернулась и побрела следом за своими спутниками. Пока она шла, кот, обхвативший девушку за шею передними лапами, глядел назад – то на своего хозяина, то вниз, опуская взгляд к земле. Рыжий повторил это раз пять кряду, так что Иванушка поневоле задался вопросом: что котофей мог увидеть там, внизу? И сам стал глядеть на выбеленную солнцем траву и на едва заметную тропку, по которой уходила девушка, которую он любил. Но то ли издали ему не были видны какие-то детали, то ли их мог распознать лишь кошачий глаз, только купеческий сын ничего особенного на земле так и не разглядел.

2

Афанасий Петрович Воздвиженский стоял там же, где застал его недавний приказ Агриппины Федотовой. Даже позы не сменил. И хотя бы этому Иван мог порадоваться. Изо всех сил стараясь не прибавлять шагу, он подошёл к бывшему управляющему. Странное дело: тот при его приближении даже головы не поднял. Но при этом вскинул глаза вверх – пренебрегая тем, сколь неудобно ему было таким манером держать Ивана в поле зрения.

– Я вот слышал, Афанасий Петрович, – заговорил купеческий сын, – что в среде духовенства не особенно жалуют священнических вдов, которые решают повторно вступить в брак. А ведь ваш батюшка сам – из священства. Может, именно поэтому вы прониклись неприязнью к вашей хозяйке – Варваре Михайловне Полугарской, по первому мужу – Тихомировой?

Бывший управляющий что-то промычал и явно попытался помотать головой. У него даже вздулись на шее вены от напряжения. Однако пантомима ему не удалась: он весь будто закостенел. Тут Агриппина Ивановна подошла к ним, и на сей раз господин Воздвиженский попробовал отпрянуть назад. Но вновь – без всякого результата.

– Можете, Афанасий Петрович, говорить! – разрешила ему Зинина баушка. – Но покуда вы на все вопросы не ответите – с места не сойдёте.

Управляющий резко выдохнул, как если бы до этого момента задерживал дыхание. А потом торопливо произнёс, обращаясь к Ивану:

– Побойтесь Бога, сударь! Никакой неприязни я к Варваре Михайловне не питал. – И тут же поправился: – Не питаю.

– Тогда, стало быть, вы прониклись неприязнью к её мужу, господину Полугарскому? Что, и к нему тоже – нет? Ну, тогда я и не знаю, что думать. – Иван картинно развёл руками. – С какой стати вы решили обворовать хозяев, к которым испытывали лишь благоговейную преданность?

– Я их не обворовывал! – вознегодовал господин Воздвиженский.

Он явно собирался воздеть руки в протестующем жесте. Но, как видно, разрешение Агриппины распространялось лишь на его речь – не на движения: руки его остались висеть плетьми вдоль туловища.

– А пароконный экипаж с ливрейным лакеем вы получили от своего отца – настоятеля Троицкого храма? В подарок на именины, должно быть? Впрочем, нет! О чём это я? Наверняка вы купили его сами, на жалованье управляющего. После чего отказались от места: совестно вам стало, что наниматели платят вам чересчур много.

Афанасий Воздвиженский перестал глядеть на Ивана снизу вверх – опустил очи долу. А потом проговорил шёпотом, так что купеческому сыну пришлось сделать ещё полшага вперёд, чтобы расслышать его слова:

– Насчёт преданности – я и вправду её к Полугарским не питал. Но я не воровал их денег.

– Не воровали денег? – Агриппина, встрявшая в разговор, явно заметила то же, что и сам Иван: на какое слово управляющий сделал упор, возможно – непроизвольно. – Ну поди ж ты!.. А что тогда воровали? И не вздумайте врать! Вы видели, что произошло с Прасковьей Назаровой. Откажетесь говорить правду – станете для нас бесполезны. И господин Алтынов в два счёта отправит вас следом за Прасковьей Власовной.

Хоть управляющий и не мог двигаться, но при последних словах чёртовой бабушки зубы у него два раза клацнули – совершенно отчётливо.

– Ну зачем вы так, Агриппина Ивановна! – Купеческий сын со всем доступным ему артистизмом изобразил сокрушённый тон. – Афанасию Петровичу и самому есть прямой резон откровенно с нами переговорить! Ведь в Медвежьем Ручье находится сейчас родной брат его жены. И от меня, когда я туда попаду, будет напрямую зависеть, как с господином Левшиным станут обращаться. А я туда попаду, уж будьте благонадёжны! – И при этих словах никакой артистизм Ивану не понадобился: он должен был попасть в Медвежий Ручей – пусть бы даже небеса разверзлись.

Бывший управляющий вновь поднял на него глаза, потом перевёл взгляд на Агриппину и наконец проговорил:

– Хорошо, я расскажу вам всё.

3

Господин Воздвиженский и в самом деле не обворовывал своих нанимателей. Но, когда тот поведал, как обстояло дело, Иван поневоле подумал: лучше бы Афанасий Петрович просто прикарманивал хозяйские деньги.

– Около месяца назад, – начал рассказывать бывший управляющий, – я нашёл записку на столе во флигеле, где располагались мои комнаты. Анонимную записку. Поначалу я решил: это чья-то шутка. Кто-то из грамотной челяди забавляется. Аноним предлагал мне десять тысяч рублей серебром в виде векселя на предъявителя в обмен на одну небольшую услугу. Вексель на предъявителя – это ценная бумага, позволяющая…

– Я знаю, что это такое, – перебил его Иван Алтынов. – Какой услуги от вас хотели?

– У меня имелись ключи от всех без исключения замков в усадьбе. И в оговорённый день я должен был всего лишь навсего оставить связку ключей без присмотра на столе в своём флигеле.

– То есть там же, где вы и обнаружили записку?

– Именно так. И я всю голову себе сломал, пытаясь понять: кто мог быть тем анонимом? Если он не был просто шутником, конечно. И зачем ему понадобились ключи, если он и так вошёл в мой флигель без всяких препон? А я ведь всегда запирал дверь на замок, когда уходил.

– Интересно! – Иван Алтынов принялся тереть подбородок, а потом сказал: – И вы, конечно же, предложенные условия выполнили. Считали вы их шуткой или не считали. – Вопросом это не было.

– Нет! – Бывший управляющий едва не подпрыгнул на месте – пожалуй, лишь заклятье Зининой бабушки его от этого удержало. – То есть я положил ключи на свой стол и дверь флигеля оставил открытой, но только для того, чтобы проследить: кто за этими ключами придёт. Я собирался спрятаться, наблюдать и уличить злодея, кем бы он ни оказался.

– Ну и как – уличили?

– Понимаю ваш сарказм. Но всё пошло наперекосяк не по моей вине! Я укрылся за кустами сирени, что растут от флигеля обок. И приготовился ждать. Так вот, вообразите себе: пяти минут не прошло, как меня отыскала там горничная хозяйки, Любаша. И сказала, что Варвара Михайловна желает срочно со мной переговорить. Что мне было делать? Я, конечно, пошёл с Любашей. Думал: постараюсь как можно скорее завершить разговор с хозяйкой, чтобы вернуться на свой наблюдательный пункт. Ведь до того времени, которое аноним обозначил, оставалось ещё около четверти часа.

– Но ваш разговор с Варварой Михайловной продлился дольше, и вы опоздали.

Это снова не являлось вопросом, однако на сей раз Иван Алтынов не вполне угадал. Управляющий попробовал помотать головой; видно, никак не мог свыкнуться с мыслью о своей неподвижности. А затем сказал:

– Я опоздал, но не из-за продолжительности разговора. Мне пришлось в течение четверти часа Варвару Михайловну ждать – она назначила мне встречу в библиотеке, однако сама туда всё никак не приходила. Я весь извёлся, пока её ожидал. Ну, а наш разговор продлился не более пяти минут. Она хотела у меня спросить, не собираюсь ли я перевезти в усадьбу свою семью из Троицкого. А ведь Варвара Михайловна прекрасно знала, что Лиза, моя жена, ни за что не согласится жить в Медвежьем Ручье!

На сей раз Иван тёр подбородок не менее минуты. Если управляющий не врал – а вряд ли он был на это способен в своём теперешнем состоянии, – то картина вырисовывалась пренеприятная. Тут в разговор снова вступила Агриппина – видно, затянувшееся молчание ей надоело. Да и то сказать: беседу с господином Воздвиженским пора было завершать. Приближался вечер, а они с Агриппиной Ивановной так и не выработали плана дальнейших действий.

– И за это время, стало быть, кто-то забрал связку ключей из вашего флигеля? Но как же вы потом без них обходились? У вас имелись дубликаты?

Иван отметил про себя: Зинина бабушка снова перешла на речь образованной женщины. А вот Афанасий Воздвиженский, похоже, никакой перемены не уловил.

– Дубликатов у меня не было. Но аноним сразу оговорил в своей записке, что вернёт мне ключи на следующее утро. И не обманул: уже на рассвете они лежали на моём крыльце.

– И вы не спали до рассвета – ждали, кто их принесёт? – Это спросил уже Иван Алтынов; подозрения его делались всё более отчётливыми.

– Я не спал, да. Но принесли их, очевидно, ещё ночью. Я так и не увидел, кто это был.

– А вексель на предъявителя? Он лежал на крыльце вместе с ключами?

На сей раз управляющий безуспешно попытался изобразить кривую усмешку.

– Его там не оказалось. И я решил: меня просто обвели вокруг пальца. Хотел в тот же день пойти к господину Полугарскому и во всём признаться. Но тут получил ещё одну записку. Ни за что не угадаете, кто мне её доставил! – Он выдержал паузу, которую вполне можно было счесть театральной, потом проговорил: – Записку мне доставил почтовый голубь: сидел у меня на столе. Видно, влетел через форточку в мою комнату, пока меня не было. Я даже не сразу заметил, что у него к лапке что-то привязано.

– Да вы шутите! – Иван Алтынов удивился эпизоду с голубем чуть ли не сильнее, чем бездымному сожжению Прасковьи.

А вот Агриппина и бровью не повела.

– И что было в новой записке? – спросила она.

– Меня благодарили за помощь и спрашивали, в какой банк отправить для меня означенный вексель. Ведь ясно было: такие бумаги – не для голубиной почты. И ответ просили отправить с тем же голубем – просто выпустить его на улице.

Купеческий сын собрался уже было сказать, что голубиная почта так не работает. Нельзя отправлять голубя туда и обратно с донесениями. Голубь может вернуться в своё гнездо, если его увезти на некоторое расстояние. Но курсировать между двумя точками, будто челнок, голубь не способен. А затем Иванушку осенило: он понял, как обстояло дело. И промолчал – никаких комментариев высказывать не стал.

– И вы указание насчёт банка отправили, – констатировала Агриппина. – А когда получили деньги, то решили уволиться.

– Я решил уволиться ещё раньше. Но – да: деньги я получил в банке в тот же день, когда покинул усадьбу. Мне снова пришло сообщение с почтовым голубем: что вексель в указанный мною банк переправлен. Я даже пытался выяснить, когда обналичивал этот вексель, кто его переслал. Но мне сказали: отправитель пожелал остаться неизвестным. И я ни в чём не виноват!.. Это сама судьба сдала мне такие карты!

– Да уж кто бы сомневался… – пробормотал Иван.

А вот Агриппина задала вопрос, с которого им, пожалуй что, следовало начать:

– Так о чём же вы, Афанасий Петрович, беседовали со своею бывшей хозяйкой в день вашего бегства из Медвежьего Ручья?

4

Зина обнаружила, что Ванечка ошибся в своём непонятном предположении насчёт пропажи пистолета. Но прежде чем это случилось, произошло ещё много чего.

Пока они шли к господскому дому, девушка размышляла, чем же она будет лечить глаза Антипа? О том, как справляться с ожогами глаз, её баушка ничего ей не рассказывала. А главное – дочка священника думала о том, кто и какими словами должен будет поведать кучеру о чудовищной участи его сестры Прасковьи.

Однако с глазами Антипа ситуация оказалась совсем не такой скверной, как это представлялось изначально. К моменту, когда они все подошли к крыльцу двухэтажного каменного дома, заросший чёрной бородой кучер явно успел прозреть. Потому как с удивлением озирался по сторонам – словно не узнавал того места, в котором очутился. И продолжал тереть глаза испачканными в земле пальцами – изящными, совсем не кучерскими.

– Очень жалко вашу сестру! – обратилась к нему Зина; никаких иных слов она измыслить не сумела.

В бледно-голубых глазах кучера возникло выражение абсолютного непонимания.

– Сестру? – переспросил он. – Но у меня нет сестры!

Эрик Рыжий, извернувшись на руках у Зины, воззрился на Антипа своими жёлтыми глазищами; во взгляде его как будто читалось недоумение. А Никодим и Ермолай Сидорович только сокрушённо покачали головами. И Зина, шагнув к ним, произнесла шёпотом:

– Ладно, не говорите с ним пока о сестре. И отведите его во флигель – только не в тот, где заперли Левшина.

О том флигеле Зина должна была ещё переговорить с Николаем Павловичем. Она увидела, как на крыльцо вышла Любаша, и собиралась у неё спросить, как самочувствие господина Полугарского. Но не успела никаких вопросов произнести.

Первое, что Зина ощутила: кошачий бок отвердел под её ладонью – так сильно напрягся Рыжий. Девушка повернулась к Антипу, на которого по-прежнему взирал Эрик, – и онемела при виде открывшегося ей зрелища.

Чернобородый кучер стоял всё там же, куда его привели Никодим и Ермолай Сидорович: подле клумбы с увядшими цветами. Но теперь весь контур его тела светился по краям, словно сотня незримых свечей горела у него за спиной. Волосы у него на голове шевелились наподобие маленьких чёрных змей, и отдельные фрагменты бороды тоже пришли в самопроизвольное движение. Можно было бы подумать, что в лицо кучеру задувает ураганный ветер. Вот только в Медвежьем Ручье не наблюдалось сейчас даже легчайшего колыхания воздуха. А при каждом вдохе Антипа грудь его всё более и более раздувалась, как если бы выдыхать он забывал. И Зина со странной отрешённостью подумала: сейчас у него лопнут лёгкие.

Однако случилось нечто иное. Антип вдруг широко разинул рот, и наружу из его горла потек зеленоватый свет – какой обычно испускают гнилушки на старых пнях. Любаша у Зины за спиной издала такой пронзительный возглас удивления, что даже Эрик вздрогнул. Но никто из свидетелей происходящего не сдвинулся с места, будто сам знойный воздух жёсткой хваткой держал их всех.

Зеленоватый же свет сформировал рядом с Антипом небольшое туманное облачко: завис над землёй на уровне его лица, образовав горизонтальную полосу аршина в два длиной. Сквозь облачную муть борода кучера смотрелась как размазанный по его лицу и по рубахе дёготь. И видно было, как на лице кучера подтаявшими кусками льда слезятся глаза.

А потом Антип испустил вдруг жуткий протяжный вой – куда страшнее волчьего; и тут же упал на четвереньки, словно и вправду решил изобразить волка. Однако и Зина, и все, кто был возле дома, на кучера поглядели мимолётно, вскользь. Ибо всё их внимание притянули к себе начавшиеся метаморфозы зелёного облака.

Оно начало как бы расплёскиваться в разные стороны, одновременно меняя своё положение с горизонтального на вертикальное и насыщаясь многоцветными красками. При этом очертания его с каждым мигом всё более походили на силуэт человека: женщины в диковинном платье из кувшинок, чью голову покрывала накидка из множества слипшихся между собой чёрных перьев. Но не вороньих, скорее всего – лебяжьих. «Да ведь это же Прасковья!» – ахнула мысленно Зина.

А облачный силуэт вспыхнул вдруг особенно ярко. И тотчас же перестал быть полупрозрачным – обрёл видимую плотность. На посыпанной песком дорожке, что вела к крыльцу двухэтажного господского дома, стояла теперь вполне материальная на вид босоногая женщина. Вот только больше это не была Прасковья. Черты её лица колыхались и прыгали, словно оно находилось под водой. Её руки, не прикрытые цветочным платьем, казались худыми, как две берёзовые ветки. А глаза её, совсем недавно – голубые, теперь приобрели отчётливый малахитовый оттенок. Как отливала теперь малахитовым глянцем и вся её кожа.

Глядела бывшая Прасковья всё время вбок – туда, где располагались Медвежий ручей и пруд. А потом внезапно сорвалась с места и даже не побежала, а как будто потекла в ту сторону: не разбирая дороги, скользя босыми ступнями по траве, как водомерка скользит по водной глади.

– Шишига, – только и смогла выговорить Зина, когда создание это скрылось за стволами вековых лип.

5

Иван видел, как не хочется господину Воздвиженскому делать последнее признание. Тот всё мялся и мычал, так что Агриппина потребовала:

– Выкладывайте всё! Иначе отправитесь туда, где гнездятся голуби. Только не почтовые, а райские.

При упоминании голубей рот Афанасия Петровича перекривился, и с уст его сорвался какой-то хлюпающий смешок. А потом слова из него будто посыпались:

– Про голубей я Варваре Михайловне тогда тоже рассказал. И про всё остальное! И она – великодушная женщина! – даже не стала меня ни в чём упрекать. Сказала, что теперь понимает, почему я решил отказаться от должности. И что зла она на меня не держит. «Слаб человек» – так она мне ответила. И только допытывалась, нет ли у меня догадок относительно того, кто вступил со мной в переписку.

Он перевёл дух, замолчал, и глаза его забегали.

– И что же? Были у вас догадки? – спросил Иван.

– Да если бы! И не смотрите на меня так! Уж поверьте, у меня имелся бы прямой резон их высказать. Ведь Варвара Михайловна пообещала мне пять тысяч рублей – от себя лично, – если я смогу узнать и назвать ей имя того человека. Ну, владельца почтовых голубей.

– Вот как! – Иван испытал подобие удовлетворения, услышав это. – И вы, я полагаю, предприняли дополнительные усилия, чтобы это имя узнать.

– Предпринял, да! Лиза и дети прибывали из Москвы поездом на следующий день, а я даже опоздал на станцию их встречать из-за этих самых усилий!

– Судя по вашему тону, они оказались тщетными, – усмехнулся Иван.

– Не совсем. Имени того человека я не узнал, это правда. Тем не менее кое-что выяснить мне удалось. У меня, видите ли, оставался почтовый голубь. И я подумал: выпущу его – и он полетит к себе домой. А я за ним прослежу.

Тут Иван не выдержал – расхохотался в полный голос.

– И что – вы бежали за ним следом? Рассчитывали его догнать? А вы в курсе, что почтовые голуби покрывают до семидесяти вёрст за час?

Бывший управляющий подавил вздох.

– Ну, потом-то я понял: бежать за птицей бесполезно. Однако я видел, куда тот голубь полетел!

Он снова выдержал паузу. Но на сей раз достичь театрального эффекта у него не вышло.

– Позвольте, я угадаю, – сказал Иван Алтынов. – Он полетел в Медвежий Ручей.

– Как вы… – Бывший управляющий даже закашлялся. – Как вы это поняли?

– Ну, – купеческий сын пожал плечами, – вы и сами могли до всего додуматься. Ключ к разгадке всё время был у вас под носом, только вы его не увидели. – А потом Иванушка повернулся к Агриппине: – Думаю, пора отпустить господина Воздвиженского восвояси. Мы узнали всё, что требовалось.

6

Лечить умственные расстройства Зина Тихомирова уж точно не умела. А потому всей душой порадовалась, когда оказалось: Антип не помнит ничего из того, что произошло с ним с момента, когда его ослепило солнце. Так что Ермолай Сидорович просто повёл Антипа в кучерскую избу, где тот постоянно проживал.

Что же касается происшествия с появлением шишиги в образе Прасковьи… Да, оно вызывало, конечно же, уйму вопросов. И главный из них, по мнению Зины, состоял в том, какова была истинная степень родства между Прасковьей и Антипом? А в том, что родство это имело место, сомневаться не приходилось. Но до того, как беседовать об этом с кучером, Зина хотела получше расспросить Николая Павловича насчёт местных легенд о шишиге. Не говоря уж о том, что следовало поделиться с господином Полугарским соображениями насчёт решёток в узилище титулярного советника Левшина.

А ещё – нужно было распорядиться относительно поисков пистолета, господином Левшиным выброшенного. Так что Зина, прежде чем войти в дом, обратилась к конюху Никодиму:

– Надо бы посмотреть под окнами кабинета Николая Павловича, – сказала она, – не отыщется ли там заряженный пистолет.

И тут неожиданно голос подала Любаша:

– Не нужно там смотреть, барышня! Я тот пистолет уже отыскала. Он у меня. – И она, сунув руку в карман своего кружевного передника, извлекла завёрнутый в полотняную салфетку увесистый предмет.

Зина непроизвольно отшатнулась. Однако горничная, шагнув вперёд, протянула свёрток ей. И дочка священника, помня слова Ивана Алтынова, взяла у неё оружие – одной рукой, второй по-прежнему прижимая к себе кота. Эрик учуял так не понравившийся ему запах пороха и снова фыркнул. Но Зине сейчас было не до того, чтобы принимать в расчёт нелюбовь кота к огнестрельным штуковинам. Разрешив Никодиму вернуться на конюшню, девушка следом за Любашей вошла в дом.

Эрик тут же соскочил на пол, привычно встряхнулся и принялся вдумчиво, участок за участком, обследовать прихожую. Сама же дочка священника повернулась к горничной, которая запирала входную дверь.

– Это Николай Павлович велел тебе поискать пистолет?

Любаша резко вскинула подбородок.

– Вы, барышня, и сами могли бы догадаться, кто мне велел его поискать. Только я его повеления более выполнять не намерена.

– Вот оно что! – Зина поглядела на горничную длинным, испытующим взглядом. – И когда же господин Левшин успел с тобою переговорить?

– А как вы ушли, да я понесла ему обед, тут он мне и сказал: пойди, подбери пистолет, который я выбросил в окно, и принеси его мне.

– А ты ему что сказала?

Любаша опустила глаза, шмыгнула носом.

– Я сказала: ладно, принесу. А после такое зло меня разобрало! Что я – собачонка ему, что ли? Он мне командует: принеси! И я сразу побежала. А для него я – пустое место. Уж всяко не станет он жениться на мне!

Зина подумала: её баушка могла бы такое утверждение оспорить. Но вслух сказала другое:

– Я считаю, тебе стоило бы предупредить об этом Николая Павловича. Я сейчас как раз хочу с ним переговорить, вот и давай пойдём к нему вместе.

– Ох, я и забыла, барышня! – Любаша всплеснула руками. – Барин ведь около часу назад ушли куда-то из дому. И вам просили передать: они оставили для вас записку на столе в кабинете.

Зина сорвалась с места и помчалась на второй этаж – в кабинет хозяина дома. Эрик тут же рванул за нею следом. А потом за ними устремилась и Любаша, которая на бегу громко о чём-то спрашивала. Но Зина её вопросов не слушала. Опрометью она вбежала в кабинет и схватила со стола листок почтовой бумаги, исписанный старомодным почерком с завитушками.

«Дражайшая Зинаида Александровна! – писал господин Полугарский. – Прошу извинить меня за то, что не дождался Вашего возвращения. Однако дело не терпит отлагательства. Я вспомнил, что отпирает тот ключ, дубликат коего мы нынче обнаружили. И считаю необходимым немедленно свою догадку проверить. Полагаю, Ваша бабушка Варвара Михайловна может находиться сейчас именно там. Надеюсь вернуться домой с нею вместе.

Преданный Вам

Николай Полугарский.

P. S. Умышленно не пишу Вам, куда я отправляюсь. Вы и без того провели слишком много времени на жаре и солнце. Так что не нужно Вам туда идти за мною следом. Дождитесь моего возвращения!

Н. П.»