Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

И дед словно бы прочёл мысли Иванушки. Или, быть может, просто проследил направление его взгляда. Рука-то Кузьмы Алтынова была здесь, а сам он стоял сейчас от Иванушки обок и чуть позади. И купеческий сын боялся даже повернуть голову в его сторону – а ну, как согбенная дедова фигура снова парила сейчас над землёй?

– Твой кот, – прошелестел Кузьма Петрович, – хоть и выжил, но будет теперь для тебя бесполезен. Ты ведь, Ванятка, совсем не такой простак, каким тебя считают. Ты сразу понял: кот – существо, способное отогнать ходячих покойников. Кошки не только чуют их истинную природу – они заставляют всех нас о ней вспомнить.

«Всех нас, – отстранённо повторил за ним Иванушка, но не вслух, конечно же. – Мой дед и не пытается скрыть, кто он такой на самом деле…»

И тут же Иван Алтынов краем глаза уловил, как зашевелилась распотрошённая девица в лазоревом. Она пока что не пробовала снова схватить Эрика, но Рыжий находился слишком уж близко от неё – буквально под боком. И купеческий сын мысленно подтолкнул котофея: «Ну, давай – хотя бы отползи в сторонку, если нет сил встать на лапы!»

А Кузьма Алтынов продолжал между тем вещать омертвевшими устами Зины Тихомировой:

– И нам неприятно вспоминать, кто мы такие. Уж ты мне поверь. Кому ж это понравится – знать, что превратился в умертвие? Но теперь твой кот увидел вблизи свою собственную смерть. И больше он мёртвых не напугает. Он стал для нас почти таким же, как мы сами.

Эрик начал подёргивать лапами – он словно бы и вправду уловил, как его хозяин безмолвно к нему взывает. Но отползти (а тем более – отбежать) от девицы-куклы у него пока не получалось.

Так что Иванушка слушал деда вполуха. Во время его тирады он следил, что будет делать девица в лазоревом. Слова деда не особенно встревожили его. Если его кот станет просто рыжим зверем, а никаким не стражем загробного мира, невелика беда. Чугунный прут из кладбищенской ограды тоже показал себя надёжным средством, чтобы отогнать ходячих покойников. А на худой конец и палка-махалка сгодилась бы.

«Беда-то в другом», – подумал Иванушка.

И снова дед будто прочёл его мысли.

– Солнце скоро зайдёт, – сказал Кузьма Алтынов. – И тогда мы все – такие, как я – сделаемся втрое опаснее. Потому я и должен переговорить с тобой не медля – при свете дня.

И от упоминания заката Иванушку прямо-таки передёрнуло.

– Дедуля, – спросил он, по-прежнему не решаясь повернуть к деду голову, – это ты сделал так, чтобы солнце никак не могло закатиться сегодня?

Кузьма Алтынов не отвечал так долго, что Иванушка успел за это время углядеть, как его кот медленно пополз в сторону от девицы в лазоревом, волоча за собой задние лапы, двигая только передними. И как девица натужно перекатилась на правый бок и протянула к коту свою левую руку. Даже сделала такое движение скрюченными пальцами, будто намеревалась ухватить рыжего зверя за шкирку. Но промахнулась, цапнула только воздух над загривком Рыжего. Пока что промахнулась.

– Мне не под силу сделать такое – чтобы солнце не могло закатиться, – выговорил наконец Кузьма Алтынов. – Никому такое не под силу. У меня всего один глаз остался зрячим, но и то я вижу ясно: солнце зайдёт примерно через три четверти часа.

Иванушка так отвлёкся на кота и на девицу-куклу, что даже вздрогнул от неожиданности, когда всё-таки услышал ответ своего деда. И перевёл взгляд на бедную Зину, к голове которой присосалась, словно инфернальная пиявка, рука мёртвого купца-колдуна. У Иванушки сердце зашлось от ужаса и жалости, когда он увидел, что лицо девушки, которую он любил, стало уже не просто пергаментным – оно приобрёло оттенок отсыревшего пергамента, много лет пролежавшего в тёмном подвале. А он, Иван Алтынов, просто стоял рядом и вёл беседу со своим скрюченным дедом, пока Зина утрачивала всякое сходство с живым существом.

И тут мысль о согбенной дедовой фигуре потянула за собой другую. Вызвала воспоминание: вот Кузьма Алтынов парит над землёй, а сквозь прореху на его спине…

Однако прежде, чем Иванушка сумел соединить все концы – понять, как связана эта прореха со всеми прошлыми и нынешними деяниями его деда, – тот снова заговорил:

– Но ежели ты видел, что солнце не может зайти, то, стало быть, кто-то приложил руку к тому, чтобы тебе такое видение навеять. Кто-то навёл на тебя чары, чтобы ты увидел это.

– Как кто-то навёл чары на здешних мертвецов, чтобы они восстали?

Иванушка удержался – не прибавил: «Чтобы и ты восстал». Не хотел лишний раз испытывать терпение своего деда. Но купец-колдун в который уже раз уловил ход его мыслей.

– Уверен: чародей был один и тот же. Но вот у меня самого, Ванятка, имелись и другие причины, чтобы восстать. – Кузьма Алтынов искривил серые губы Зины в подобии усмешки.

– Я думаю, – сказал Иванушка, – мне эти причины известны.

В этот момент на периферии его зрения мелькнуло лазоревое пятно. И купеческий сын повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: девица-кукла снова выбросила вперёд свою единственную руку. И теперь ей удалось-таки схватить Рыжего. Правда, не за шкирку – за хвост.

– Эрик, беги! – запоздало крикнул Иванушка.

Котофей завопил сдавленно и хрипло – удушение явно не прошло для него даром. И дёрнулся так резко, что, будь он ящерицей, хвост его наверняка отвалился бы – остался в руке девицы в лазоревом. Но вырваться Рыжий не сумел. Как видно, слишком уж крепко его держали. Девица-кукла вскинула руку и сделала резкий замах, как если бы Эрик был камнем в праще. А затем метнула рыжего зверя прямо в ствол старой липы, росшей от неё саженях в двух с половиной или трёх.

1

Кошки всегда приземляются на четыре лапы – это Иванушка давно усвоил. Так что Эрик, хоть и едва живой после схватки с лазоревой, успел сделать в воздухе акробатический разворот – повернулся лапами к земле. Но летел-то он не на землю! Иванушка ахнул, понимая: спасти котофея он не успеет. Даже если мгновенно к нему ринется. Тот прямо сейчас размозжит себе рыжую башку о ребристый древесный ствол.

Однако до этого ствола Рыжий не долетел примерно треть аршина. Завис в воздухе, смешно раскинув все четыре лапы, как если бы он вознамерился изобразить бабочку. Однако коты не порхают, как бабочки. Будь иначе, на Иванушкиной голубятне давно не осталось бы ни одной живой птицы. И купеческий сын повернул наконец голову – посмотрел на своего деда, который по-прежнему стоял чуть позади него.

Лицо Кузьмы Алтынова было запрокинуто. И взгляд своего единственного глаза он вперил в кота. Глядел на него, не отрываясь.

Когда-то в одной из книжек, имевшихся в уездной библиотеке, Иванушка вычитал словечко «левитация». Оно означало фантастическую способность живых существ летать по воздуху. Но тогда, при чтении, купеческий сын ни на миг не поверил, что подобное возможно. Ну, не был же он и в самом деле Иванушкой-дурачком! И вот вам, пожалуйста: мало того что его дед левитировал давеча, когда перемещался в воздухе над землёй, так теперь купец-колдун ещё и заставил левитировать кота. Хотя Кузьме Алтынову это явно давалось нелегко. Вся его скрюченная фигура с несуразно отросшей рукой выражала крайнюю степень напряжения. А на согбенной спине широко разошлась прореха – сделанный каким-то острым орудием разрез. И сквозь эту дыру, располагавшуюся над левой лопаткой деда, Иванушка снова разглядел замаскированную кем-то смертельную рану.

– Дедуля, – прошептал купеческий сын – говорить громко он опасался, боясь, что это может прервать немыслимое парение Эрика в воздухе и котофей врежется-таки в дерево, – опусти его на землю! Пожалуйста!

И Кузьма Алтынов сделал даже больше, чем просил его внук: не просто вернул кота на землю – плавно перенёс его по воздуху к самым ногам Иванушки. И бережно опустил на траву. Эрик ошалело встряхнулся, как если бы на него выплеснули ковш ледяной воды. А потом запрокинул голову и уставился – не на своего хозяина, а на уродливую фигуру купца-колдуна.

«Интересно, – спросил сам себя Иванушка, – что может думать кот обо всех этих мертвецах-калеках? О девице с одной рукой, которая чуть было не убила его? О горбатом одноглазом мужике, который заставил его летать по воздуху? Кот может решить, что он сошёл с ума? Или нет?»

Однако Рыжего все эти странности, похоже, совсем не занимали. Он фыркнул и отвёл взгляд от купца-колдуна, словно бы говоря: подумаешь, ничего особенного. А потом – поразительное дело! – уселся на землю и с самозабвенной тщательностью принялся вылизываться.

Иванушка облегчённо выдохнул – он только теперь понял, как долго задерживал дыхание. А потом перевёл взгляд на своего деда – окинул взглядом его всего, от согбенной спины и до руки со множеством локтей. И снова едва не перестал дышать, когда увидел, как на сей раз преобразилась эта рука.

2

К голове Зины прилеплялось теперь не подобие пуповины. И даже не мнимая кровяная колбаса. Всего за пару минут рука Кузьмы Алтынова совершенно обесцветилась – стала походить оттенком на шляпку бледной поганки. Ладонь, что накрывала голову Зины, сделалась полупрозрачной. И сквозь неё частично просвечивали чёрные волосы поповской дочки. А пальцы купца-колдуна и вовсе были почти не видны – походили на истаявшие кривые сосульки на мартовском солнце.

Впрочем, говорить – устами Зины Тихомировой – Иванушкин дед пока ещё мог.

– Силы мои на исходе, Ванятка, – прошелестел он, – так что не стану рассусоливать. Ежели ты понял, что заставило меня вернуться, то поймёшь и остальное.

И дальше он говорил так тихо, что Иванушке пришлось целиком обратиться в слух, чтобы разбирать его слова. Что, возможно, было и к лучшему: так он мог не всматриваться в пергаментное лицо Зины. Не ужасаться его омертвелости. И не думать о том, что всё, с ней произошедшее, лежит на его совести.

Сказанное дедом отчасти подтвердило догадки Иванушки. Но во многом стало для него полным откровением. И он в изумлении покачал головой, когда дослушал Кузьму Алтынова.

– Так ты понял меня? – спросил купец-колдун. – Скоро зайдёт солнце, и мне пора уходить. Я не могу ждать.

– Я понял, – кивнул Иванушка – и обернулся к деду, вгляделся в его настоящее лицо. – И готов исполнить всё то, чего ты требуешь, дедуля. Но не мог бы и ты сделать для меня кое-что?

– Вернуть твою подругу к жизни я не могу. Не смог бы, даже если бы и захотел.

«А ты ещё и не хочешь этого делать, дедуля! – подумал Иванушка. – Ну, да ладно! Если Бог даст, я и сам с этим управлюсь».

– У меня другая просьба к тебе будет, – проговорил он. – Ответь мне: где сейчас батюшка? Тебе ведь это известно? Ты сказал: я снова его увижу, когда сделаю, как ты велишь. Но мне нужно знать: с ним ничего плохого не случилось? Ты говоришь, что я должен без промедления уходить отсюда, но я не уйду, пока этого не узнаю.

Кузьма Алтынов что-то ответил внуку. Но так тихо, что Иванушка опять повернулся к Зине, надеясь понять слова деда по движениям её губ.

– Дедуля, я не разобрал! Повтори, пожалуйста! – попросил он.

Однако его дед ничего ему не повторил. Его рука цвета бледной поганки отпала вдруг от головы Зины – с почти непристойным чмоканьем. А потом начала очень быстро, сустав за суставом, втягиваться в чёрный пиджачный рукав купца-колдуна. И только слышались частые сухие щелчки, когда очередной локоть входил в дедово плечо.

– Дедуля, нет! Погоди! – воскликнул Иванушка.

Но он уже и сам понял, что «годить» его дед не станет. Солнце вот-вот должно было закатиться по-настоящему, и, стало быть, Кузьме Алтынову всего ничего оставалось пребывать в более или менее человеческом облике. Эрик перестал наконец намывать морду лапой – снова вперил взгляд своих жёлтых глазищ в купца-колдуна. А тот крутанулся на месте – повернулся к внуку спиной, на которой зияла прореха. И прыгающей походкой устремился прочь.

Кузьма Петрович больше не левитировал – удирал некрасивой, какой-то крысиной побежкой. И бежал он в сторону алтыновского склепа, витражное окно которого переливалось многоцветным сиянием в лучах низкого солнца. Иванушка, пожалуй, легко мог бы догнать деда – если бы захотел. Однако у купеческого сына имелись дела поважнее.

3

Иванушка бросил наземь бесполезный для него сейчас шестик-махалку. И кинулся к Зине.

Поповская дочка лежала на земле всё в той же позе: руки вытянуты вдоль туловища, ноги в порванных чулках отведены чуть вбок, в точности как тогда, когда Иванушка запнулся о них. Купеческий сын хотел было одёрнуть на девушке юбку, но тут же решил: сейчас не до подобных пустяков. Он и без того потерял непозволительно много времени, разговаривая через Зину с дедом. И если его расчёты не оправдаются, если он, Иван Алтынов, не спасёт девушку, которую любит, как он, спрашивается, станет жить дальше? При условии, конечно, что это дальше у него будет.

Иванушка подхватил Зину за подмышки, рванул с земли вверх – поднял на вытянутых руках. И тут снова подала голос лазоревая – купеческий сын ухитрился почти позабыть про неё!

– Она уже не станет прежней, – выговорила девица-кукла с совершенно человеческой – злорадной – интонацией. – Теперь у тебя есть только я.

Иванушка ощутил, как по спине у него потёк пот. И, уж конечно, не от напряжения физических сил. Зина весила пуда[3]3
  Пуд = 16,38 кг.


[Закрыть] три, не более. Мешки с мукой в алтыновских лавках и то были тяжелее. А их купеческий сын поднимал легко, играючи. Холодный пот прошиб Иванушку, когда он заглянул в пергаментное лицо Зины. Только глаза – чёрные, блестящие – ещё напоминали на этом лице о Зине прежней. И ясно было: когда наступит настоящий, не мнимый закат, от неё не останется и этого.

Но пока что глаза эти смотрели на Иванушку, отображая мольбу, надежду, ужас – и что-то ещё. Что-то новое, чего раньше в них не было. Говорить поповская дочка явно не могла: только купец-колдун способен был заставить шевелиться её серые губы. Однако Иванушке и не требовалось, чтобы она говорила.

– Потерпи, Зинуша, – прошептал он. – Сейчас мы всё исправим.

Держа безмолвную Зину на весу, он почти бегом устремился к лазоревой. Зина болталась у него в руках даже не как марионетка с обрезанными нитками – как мокрая рубаха на бельевой верёвке.

– Хочешь сличить нас двоих? – снова подала голос девица в лазоревом. – Определить, кто лучше?

Она по-прежнему лежала на боку, как и тогда, когда метнула Эрика в дерево. Не делала попыток подняться. И купеческий сын подумал: она не без умысла продолжает лежать на левом боку. В такой позиции меньше было заметно, что правая рука у неё отсутствует. А сходство с живой, всамделишной Зиной казалось просто поразительным. Даже с учётом того, что из распоротого кошачьими когтями туловища лазоревой клочками лезла ватная набивка.

Иванушка не удостоил девицу-куклу ответом. Едва оказавшись рядом с ней, он встал возле её головы. И поднял Зину в воздух как мог высоко – по-прежнему на вытянутых руках.

Только тут, кажется, лазоревая начала понимать, что он собирается сделать. Она вскинулась, попыталась откатиться вбок, однако Иван Алтынов наступил ей на плечо ногой, обутой в разношенный сапог. Придавил самозванку к земле. А потом резко, с размаху, опустил безжизненную Зину в белом на её лазоревую двойницу. Так опустил, что ноги Зины, на одной из которых не было туфли, врезались лазоревой в голову.

«Плохо, что одна её нога не обута, – подумал Иванушка запоздало. – Ногой в чулке она её толком не ударит».

Так оно и вышло. Со стороны обутой Зининой ноги голова девицы-куклы промялась от удара, и лазоревая пронзительно завизжала, как если бы и вправду могла испытывать боль. Однако там, куда ударила Зинина нога в одном чулке, только растрепались чёрные кукольные волосы, которые сейчас куда больше походили на человеческие, чем сухие и тусклые волосы другой Зины.

– Не смей! – завопила Зина в лазоревом. – Её ты уже убил, когда ослушался деда! А теперь хочешь и меня убить?!

Иванушка поразился тому, как точно девица-кукла всё оценила – то, что произошло между ним и дедом. Пожалуй, другая Зина не сумела бы так. И впервые он ощутил сомнение: а вправе ли он делать то, что он делает? Кто из этих двух девушек в большей степени является сейчас человеком? И кто останется у него самого, если он и вправду убьёт их обеих?

Но тут что-то мягко ударило ему в ногу – в ту, которой он стоял на земле, не прижимал лазоревую. Иванушку словно бы хотели разбудить. И эту побудку устроил, конечно же, Эрик Рыжий. Даже если он и лишился своей способности отпугивать живых мертвецов, кошачьего чутья он явно не утратил – запросто мог отличить живое от неживого. А главное – Иванушка мгновенно вспомнил, что лазоревая всего несколько минут назад собиралась сделать с его котом. Его Зина – живая девушка, которую он любил – такого не сотворила бы ни за что на свете.

Купеческий сын снова воздел Зину в белом высоко над землёй и ещё раз ударил её ногами по голове девицы-куклы. А потом проделал это ещё раз. И ещё.

Девица в лазоревом снова визжала. И бранилась. И осыпа́ла Ивана Алтынова страшными проклятиями. Однако купеческий сын больше не вслушивался в её слова. А вскоре они стали такими невнятными, что их и разобрать уже было нельзя: Иванушка увидел, как изо рта девицы-куклы тоже полезла ватная набивка. Так что Зине в лазоревом приходилось сплёвывать большие её куски, чтобы продолжать свои выкрики. И это показалось купеческому сыну самым жутким из всего, что он видел за тот день.

Эрик зашипел и отскочил в сторону. Даже кота такое зрелище ужаснуло своей противоестественностью. Но, слава богу, очередной удар Зининой ноги, обутой в туфлю, достиг-таки цели. Набитая ватой голова девицы-куклы глубоко промялась, огромный ватный валик выкатился из неё на траву, и наконец-то наступила тишина.

Иванушка ощутил, что тело Зины больше не колыхается у него в руках, подобно мокрой рубахе. Девушка в белом в одно мгновение обрёла вес и плоть. А лицо её, на которое Иванушка поглядел с ужасом и отчаянной надеждой одновременно, тут же перестало быть пергаментным: стало наливаться румяной свежестью.

Зина смежила веки, и это напугало Иванушку до чёртиков. Но, когда купеческий сын опустил девушку наземь, глаза её тут же открылись вновь.

4

Зина сморгнула несколько раз, коротко выдохнула, а потом подняла на Ивана Алтынова широко распахнутые чёрные глаза – блестящие, глядевшие испытующе. В глазах этих плескалось несказанное изумление.

– А где же снег? – вопросила поповская дочка.

– Снег? – У Иванушки мелькнула нехорошая мысль: девушка, которую он любит, повредилась умом; однако потом он вспомнил про солнце, которое всё никак не желало закатываться, и спросил: – Когда ты видела снег?

– Да тогда, когда подошла к кладбищенским воротам! Он был такой сильный – прямо настоящий буран! Но сугробов я сейчас не вижу…

– А что ты помнишь после этого – после того, как попала в буран? – задал Иванушка вопрос, который более всего его волновал.

Он понятия не имел, что станет делать, если Зина вспомнит, как через неё с ним говорил Кузьма Алтынов. И что именно он говорил. И как она лежала на земле с задравшимся подолом, который теперь, по счастью, расправился сам собой. И как под её ногами развалилась на части голова девицы-куклы в лазоревом платье, которая до последнего мига продолжала говорить Зининым голосом.

Зина молчала целую минуту, морщила лоб, хмурилась, а потом произнесла:

– Ничего не могу вспомнить, хоть убей! Вот – шёл снег, а вот – я уже очутилась здесь. Но ты мне так и не сказал, куда весь снег подевался?

– Да что ты, Зинуша, – проговорил Иванушка с невыразимым облегчением, – какой же может быть снег в августе? Тебе всё примерещилось!

Не похоже было, что девушка ему поверила. Она уже открыла рот, явно собираясь спросить о чём-то ещё. Однако Иванушка её опередил.

– Пойдём! – сказал он и за руку поднял её с земли; рука Зины была тёплой, живой, и, главное, рук этих у неё было две. – Мы должны зайти кое-куда, а потом нам нужно будет уходить отсюда – возвращаться домой.

Он понятия не имел, сколько времени у них есть в запасе – как давно Кузьма Алтынов сказал, что до настоящего заката осталось три четверти часа? И первым побуждением купеческого сына было проводить Зину до ворот, отдать ей Рыжего, а потом вернуться сюда уже одному. Однако Иванушка помнил, что произошло после того, как некоторое время назад он отослал отсюда Зину. Да и не был он уверен, что девушка согласится уйти без него. Он видел, каким взглядом она окинула свою двойницу в лазоревом платье, которая походила теперь вовсе не на саму Зину, а на разлезшееся по швам огородное пугало. Во взгляде этом сквозило упрямое торжество, как если бы поповская дочка помнила что-то, о чём не желала сейчас говорить. Не сумел бы Иванушка во второй раз спровадить восвояси девушку, у которой был такой взгляд.

– Ты отправила телеграмму, о которой я тебе говорил? – спросил он.

– Да, – кивнула Зина, – сделала всё, как ты велел. Только я не поняла, кто она тебе – эта Татьяна Дмитриевна Алтынова, которой я телеграфировала в Москву?

– Я непременно представлю тебя ей, когда она приедет! – пообещал Иванушка. – Тогда ты всё и узнаешь.

«Если она приедет, – тут же поправил он себя мысленно. – Раз уж она ни разу не выбралась сюда за всё это время, то и теперь ничего знать наверняка нельзя…»

Да, получив такую телеграмму, какую отбила Зина, его мать не могла – не должна была – сделать вид, что это её не касается. Но в Москве ли она сейчас находилась? А что, если она отправилась путешествовать, как случалось уже не раз?

– Вот уж не думала, что ты, Ванечка, любишь интересничать! – рассмеялась между тем Зина, потом заозиралась по сторонам и спросила: – А где моя вторая туфля? Ты не знаешь?

Иванушка отыскал взглядом её туфельку и пошагал к ней, чтобы подобрать, говоря на ходу:

– Я видел закат, которого не было. Ты видела снег в августе. Кто-то заставил нас видеть всё это. Вот он и любит интересничать, а я просто…

Купеческий сын не договорил – осёкся на полуслове. И замер на месте, уже подняв Зинину туфельку и держа в руке. Только теперь Иванушка уразумел, почему его дед так настойчиво гнал его с погоста. И что он имел в виду, когда говорил: Эрик Рыжий не сможет больше его, Ивана Алтынова, защищать от ходячих покойников.

В предзакатном свете – который, похоже, теперь и вправду предвещал скорый заход солнца – Иванушка увидел, как с разных сторон к ним приближаются какие-то рваные, шатающиеся силуэты. Очертаниями они напоминали человеческие фигуры – что правда, то правда. Вот только в тех местах, где у людей находятся лица, у них имелись те самые скалящиеся хари, какие давеча напомнили Ивану Алтынову исступлённые от ярости морды бездомных псов.

В три прыжка Иванушка подскочил к Зине, бесцеремонно схватил её необутую ногу и вдел в туфельку. Потом левой рукой стиснул Зинину ладонь, правой – подхватил под брюхо Эрика и сунул его девушке в свободную руку, а затем подобрал наконец с земли свой шестик-махалку с изгвазданной белой тряпицей на конце.

– Бежим! – Купеческий сын потянул девушку за собой, однако не к воротам погоста – в противоположную сторону.