Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРОПАВШИЕ ПИСЬМА.

19 июля 1939 года. Среда

1

Когда Скрябин закончил свой рассказ о ночном происшествии на Моховой, Валентин Сергеевич помолчал немного, что-то обдумывая, потом сказал:

– Вы не должны никого в «Ярополке» ставить об этом в известность. Ну, кроме Кедрова, пожалуй. И что там с Ларисой Рязанцевой? Она готова присоединиться к нашему проекту?

Еще вчера Николай сказал бы с огорчением: «Нет, пока не готова». Но сегодня он выговорил эти слова почти что с радостью. Больше он уже не думал, что «Ярополк» – это подходящее для Лары место.

– Жаль, – вздохнул Смышляев. – А что вы собираетесь делать с мячиком? С материальным, я имею в виду. Вы не считаете, что его следует уничтожить?

– Не думаю, это поможет в борьбе с призраком Ганны, – сказал Николай. – Это было бы слишком просто. Тот способ, который в прошлом веке отыскали сестра Ганны и Платон Хомяков – он явно был другим.

– А если Ганна ведет охоту именно за этим предметом?

И Скрябин хотел уже ответить, что вряд ли: у неё имеется его эктоплазменный аналог. По крайней мере, имелся до вчерашнего вечера. Но тут черный эбонитовый телефон на столе у Валентина Сергеевича зашелся надтреснутым звоном. Руководитель проекта «Ярополк» снял трубку, послушал пару секунд (до Скрябина доносилось только заполошное неразборчивое бормотание), и так побледнел, что Николай даже испугался: как бы Смышляев не лишился чувств. Но нет: бывший актер и режиссер был крепче, чем это могло показаться. Он опустил трубку на рычаг, потянулся к стоявшему на столе графину с водой, налил себе полный стакан и одним духом всю воду выпил. И только после этого поднял глаза Николая, который всё это время неотрывно на него смотрел.

– Давыденко сбежал из-под стражи, – сказал Валентин Сергеевич. – По дороге, прямо из черного воронка.

– Что – всё-таки убил кого-то? – похолодел Николай.

– Слава Богу, нет. Руки ему сковали не за спиной – спереди. Так что он сумел оглушить охранника, который ехал с ним в арестантском отсеке. А потом выбил дверь «воронка» и спрыгнул прямо на ходу. Ваш знакомец, Бондарев, ехал вместе с другим сотрудником МУРа в водительской кабине. И они, представьте себе, ничего не услышали.

2

Когда Скрябин подошел к двери своего кабинета, возле неё уже переминался с ноги на ногу Миша Кедров. А за дверью – это еще с середины коридора было слышно – надрывался телефон. «Денис, должно быть, мне звонит, – подумал Николай (он сам разрешил телефонистке на наркоматовском коммутаторе переводить на свой секретный номер все звонки Бондарева). – Будет сейчас меня спрашивать, куда Самсон мог бы пойти». Но проблема-то как раз в том и состояла, что Скрябин понятия не имел – куда.

Однако телефон прекратил звонить прежде, чем Николай отпер дверь ключом, и они с Михаилом прошли внутрь.

– Какого ж рожна ему потребовалось бежать? – в сердцах произнес Миша.

Он знал о том, что произошло – как и половина московских сотрудников НКВД: ориентировку на Давыденко разослали по всему городу. И Николай считал: только вопрос времени, когда именно Самсона поймают. Ну, сколько тот мог бы прятаться – в своей форменной гимнастерке с серебряным кантом на воротнике и рукавах, с нарукавными нашивками, на которых в поле щита были изображены меч, серп и молот? А главное – с наручниками на запястьях? Хорошо, хоть в ориентировке четко значилось: взять живым.

– Давыденко решил, что проект «Ярополк» его предал, – сказал Николай, – и что выручать его мы не станем.

И это было частью правды. Но именно что – частью. Этот побег Давыденко, а еще утренние события – когда Денис и второй муровец застыли столбами, не двигаясь с места, – наводили на размышления. Вплоть до сегодняшнего дня Скрябин считал: Давыденко попал в «Ярополк» по чистой случайности. Принял участие в расследованиях проекта и проникся естественным интересом к его деятельности. Однако теперь Николай думал: а не прозевал ли он, часом, наличие у Самсона впечатляющих парапсихических способностей?

– Может быть, – предположил Михаил, – Давыденко решил сам искать того мерзавца, который его подставил? А ведь для этого ему нужно оставаться на свободе!

И в этом тоже был резон. Если бы Самсон открыл в себе дар, о котором раньше не подозревал, он точно употребил бы его, чтобы поквитаться с человеком, навлекшим на него все беды.

– Если он отыщет негодяя раньше нас, то почти наверняка убьет, – сказал Николай. – И допросить его мы уже не сможем. Так что нам надо поторопиться.

Он хотел прибавить: «И я должен связаться с Ларисой». Но тут снова подал голос телефонный аппарат на его столе: Лара его опередила.

– Как хорошо, что ты позвонила! – обрадовался Николай. – Я надеюсь, у тебя всё в порядке? Ганна больше не объявлялась?

– Нет, не объявлялась. – Голос Лары звучал напряженно, и говорила она почему-то шепотом.

– Тогда я сейчас пришлю к тебе курьера – отдай ему, пожалуйста, ту кожаную папку. Она мне нужна. А её содержимое ты можешь оставить себе.

– Нет, – проговорила девушка.

– Что – нет? – не понял Скрябин.

– Ты должен приехать в Ленинку сам. И как можно скорее.

– Тебе удалось что-то накопать?

– Удалось, да, но не это сейчас важно. Здесь и вправду кое-кто объявился.

3

Бесплотный дух, который шнырял теперь по Москве, сто лет назад и вправду был Ганной Василевской, дочерью обедневшего польского шляхтича, вынужденного служить управляющим у помещика Гарчинского. И настоящая Ганна умерла в возрасте двадцати лет еще в 1844 году. Замерзла насмерть возле почтового тракта «Санкт-Петербург – Варшава».

Но при этом она как бы не вся замерзла. Какая-то часть её сущности оказалась слишком уж крепко привязана к миру живых. Скорее всего, из-за сына, которого увез её бывший любовник – тот самый помещик, Войцех Гарчинский, вдовец тридцати восьми лет от роду. Взять Ганну в жены он отказался наотрез, но испытывал болезненную привязанность к своему единственному ребенку. Или, может быть, не вся она замерзла из-за отца – который вступил со своим нанимателем в чудовищный сговор. А, может, из-за Артемия – с которым она так и не успела переговорить откровенно, рассказать ему о себе всю правду. Артемия, который мог спасти её в тот день – однако не спас. Но, скорее, она осталась из-за всего этого вместе. Что-то одно не могло бы вызвать в ней такой всепоглощающий, беспредельный, не знающий пощады гнев.

У неё не было больше ни возраста, ни ощущения тока времени, ни мыслей о будущем, не сожалений о прошлом. Гнев – это было всё, что она могла ощущать. Это был для неё единственный способ принять участие в делах живых – делая их мертвыми. И до недавнего времени она считала, что и место её обитания – где она пребывала – является для неё единственно возможным. Но – нет. Не так давно (Ганна помнила, что такое весна, и знала, что всё случилось в конце весны), она очутилась не там. Попала в гигантский, раскаленный, шумный и беспредельно живой город. И тот, кто переместил её сюда, сообщил ей, что это – Москва.

Ганна не одна была здесь такая. Этот город, можно сказать, кишел существами, подобными ей. Правда, мало в ком бурлил гнев столь же демонического свойства, как в ней самой. Но и такие тоже имелись. Особенно сильно это чувствовалось в том месте, название которого будто по наитью пришло к ней: Чертолье. Ганна догадалась, что тут еще недавно стоял огромный православный храм, который мог сдерживать таких, как она. Таких, как они – все те, кто эту местность заселял. Причем храм этот существовал еще совсем недавно – а потом вдруг куда-то запропал. Должно быть, тоже пал под напором гнева – но не бестелесных, несчастных в своей злобе существ, а живых и горячих людей.

Остудить их – вот чего она хотела. Однако у неё не было намерений студить их всех подряд. И не потому, что она испытывала к кому-то жалость. Просто – это было трудно. Обращая кого-то в кусок льда, она всегда при этом расставалась с частью своей силы. А для того, чтобы эту силу в себе поддерживать и восстанавливать, ей всегда требовалось одно: та игрушка, которая когда-то принадлежала её мальчику, Мариусу. Игрушка, копию которой Ганна каким-то образом сумела унесли собой в эфирные сферы. При помощи неё она всегда загодя помечала своих жертв, обращая её в подобие мишени, по которой следует бить. Но после неизменно забирала её обратно. И вот – эту вещь утащил в зубах тот гнусный пес! Не зря она ощущала к нему такую ненависть, что решила остудить его прежде хозяина!

И теперь она металась по Москве в поисках призрачной собаки с призрачной игрушкой в зубах. Конечно, Ганна обладала перед этой собакой большим преимуществом: она уже давно пребывала в бестелесном состоянии и твердо усвоила, что может беспрепятственно проходить сквозь материальные преграды. Дома, деревья, даже стены Кремля были для неё проницаемы, как ветхая ткань для стальной иглы. И только храмы – включая те, которые обратили в склады товаров или увеселительные заведения, – Ганна облетала стороной. А пес – тот был призраком неопытным. Она видела, как он вчера бежал от неё – по улице, свернув за угол дома, а не через него.

Но – это её преимущество оказалось ничтожным в сравнении с тем, которое имела перед ней замерзшая собака. Поганый пес хорошо знал этот город. Это был его город. И он спрятался в нем так, что Ганна, проведя в поисках всю ночь и половину дня, пса отыскать не сумела.

Так что её неизбывный гнев мог теперь пасть на первого встречного – всякого, кто встал бы на её пути. Как встали те, вчерашние: долговязый парень и сопровождавшая его девица. Их следовало остудить раньше всех остальных. Об этом сообщил Ганне тот её знакомец, который привез её в Москву.

4

Лара заперла Давыденко на ключ в одной из бесчисленных подсобок Ленинки, оставив ему графин воды и три бутерброда с колбасой из буфета. И беглый лейтенант госбезопасности безропотно позволил себя заточить. Только спросил напоследок, когда Лара уже уходила:

– Ну, хоть вы-то меня убийцей не считаете?

– Да побойтесь Бога, Самсон Иванович! – возмутилась Лара. – Неужели мне такое могло бы прийти в голову?

– А вот кое-кому из моих товарищей – пришло, – сказал Самсон и разом как-то весь поник, опустился на стоявший в подсобке табурет.

И Лара, выходя за дверь, задала себе вопрос: а не был ли, случайно, одним из этих товарищей её Николай? Но она все равно позвонила ему. И Давыденко знал, что она ему позвонит – Лара его сразу об этом предупредила.

Скрябин приехал в Ленинку меньше, чем через пятнадцать минут: на служебной машине, но без шофера. И не в сопровождении Михаила Кедрова, с которым Лара тоже успела познакомиться, а один. Зато с большим бумажным пакетом в руках. Но вид его не был мрачным или озабоченным, как ожидала девушка. Она поразилась, когда поняла: лицо Николая выражает радость и облегчение.

Она хотела сразу же отвести его к Самсону, но Николай сперва захотел послушать, что она узнала о господине Назарьеве. Выслушав все, он уселся за стол, раскрыл свой блокнот и попросил, чтобы Лара всё повторила еще раз. А сам по мере её рассказа делал какие-то пометки. Потом он забрал папку, из которой девушка загодя извлекла все содержимое – хотя и заметил:

– Я-то думал, что смогу отдать её для исследования Андрею Назарьеву – вместе с теми перчатками! А теперь даже не знаю, что стану с ней делать.

И они пошли к Самсону Давыденко.

5

Призрачный пес, который еще несколько дней назад был немецкой овчаркой по кличке Дик, любимцем хозяина и грозой соседских кошек, забился в самый темный угол одного из подвалов на улице Коминтерна. Для него это была просто неширокая улица, выводившая к красным зубчатым стенам из старого кирпича. Хозяин Дика эту улицу любил, и частенько они с ним гуляли именно здесь.

Потому-то Дик и знал про этот подвал. Как-то раз он, сорвавшись у хозяина с поводка, погнался тут за каким-то мордастым серо-полосатым котярой. Но котяра оказался не промах: очень быстро юркнул в один из подвальных продувов. И Дику оставалось только бешено лаять возле этого лаза в стене. Что он и делал – до того момента, как разозленный хозяин отыскал его и чувствительно отстегал поводком.

Но – то, что Дику было недоступно в прежнем его воплощении, теперь не составляло для него ни малейшего труда. Он просочился даже не в сам этот лаз – он как бы протек между кирпичами стены, не повредив при этом штукатурку. А подвальные коты при его появлении с оглушительным мявом порскнули в разные стороны. Возможно, они и не были единственными живыми существами, которые могли видеть его – люди тоже порой бросали в его сторону недоверчивые взгляды, а потом тотчас отводили глаза. Но представители кошачьего племени оказались одними из немногих, кто прямо и откровенно на его присутствие реагировал.

И сейчас Дик лежал возле какой-то вонявшей крысами стены и грыз сияющий мячик, отобранный у страшной тетки, которая – пёс хорошо это помнил – обратила в куски льда и его самого, и его хозяина. Точнее, он пытался этот предмет грызть: зубы Дика проходили сквозь призрачный шарик, не причиняя ему ни малейшего ущерба. И это было странно и обидно: Дик хотел отомстить своей врагине хотя бы таким способом – уничтожив её имущество.

Накануне ночью, когда Дик начал понемногу привыкать к своему новому бестелесному существованию и бродил вокруг своего бывшего дома, его словно бы позвал кто-то. Дик возликовал: решил, что хозяин всё-таки нашел его, и теперь они снова будут вместе. Какое это было бы счастье! И он очертя голову ринулся на зов.

Однако еще на полдороге он понял: не хозяин зовет его. И вообще – не человек. Его звала вещь, которую держал в руке хорошо знакомый ему высокий гражданин: сосед сверху, от которого всегда пахло одеколоном и кошачьей шерстью (запахи – один хуже другого, по мнению Дика). Но сейчас от соседа не пахло ничем: все его запахи пропали, прихваченные сильнейшим холодом.

Дик этот холод ощутил – не шкурой, а чем-то внутри себя, в самой глубине своей новой нематериальной фигуры. И в следующий миг он увидел её – убийцу. Она теперь нацелилась на их с хозяином соседа по дому и его спутницу, которые оба уже начали покрываться инеем.

Первым побуждением Дика было – вцепиться мерзавке в горло. Команду «Горло!» он никогда от своего хозяина не получал, однако же знал её. Но – вещь в руке высокого соседа продолжала с Диком разговаривать. И эта вещь подсказала ему, что нужно делать, чтобы навредить убийце как можно сильнее.

А теперь Дик сидел в подвале с бесполезным украденным мячиком. И всё его собачье существо переполняла тоска. Он не знал, что делать дальше. И больше не было никого, кто мог бы ему это подсказать.

6

Хотя бы в одном Скрябину повезло: все сотрудники проекта «Ярополк», которые носили в здании Наркомата форму, обязаны были держать в служебном шкафчике штатскую одежду – чтобы переодеваться в неё перед уходом домой. Так что Николай, отправляясь в Ленинку, просто забрал из шкафа, принадлежавшего Давыденко, брюки и рубашку Самсона – положил их в бумажный пакет. А где иначе он мог бы взять вещи нужного – богатырского – размера?

А сейчас Николай хотел переговорить со своим выдвиженцем с глазу на глаз. Так что Лара проводила Скрябина до двери в подсобку, впустила его внутрь, а потом снова дверь заперла.

– Я приду через полчаса! – пообещала она.

И Николай невольно поморщился: хочешь – не хочешь, а у него возникла ассоциация с утренним разговором, который состоялся у них с Давыденко во внутренней тюрьме НКВД.

– Вот, товарищ Скрябин, – здоровяк попытался усмехнуться, – я теперь официально – беглый преступник. Так что выручать меня вы совсем не обязаны.

– Давай сюда руки, Самсон, – вместо ответа проговорил Скрябин.

Он вытянул из кармана брюк универсальный набор отмычек, освободил коллегу от наручников, а потом вручил ему эти кандалы так, словно это была рыбина на крючке. После чего спросил:

– А теперь скажи мне, будь любезен, как ты попал в Ленинку?

– Ну, я помнил, как Лариса Владимировна говорила, что работает в Ленинской библиотеке. И я не знал, куда мне еще податься.

– Я не спрашиваю, – вздохнул Скрябин, – почему ты сюда пришел. Мне интересно, каким образом ты проник в библиотеку. Тут ведь охрана при входе. Ты этого не видел?

Самсон думал над его вопросом целую минуту, потом проговорил – будто сам себе не веря:

– Видел. Но я просто прошел мимо дежурного охранника. И он в мою сторону даже не посмотрел. Но я хорошо помню, как перед тем я подумал: вот бы мне войти так, чтобы никто не обратил на меня внимания!

Скрябин в изумлении покачал головой. А он-то считал Самсона совершенно безнадежным по части пси-фактора! Либо стрессовая ситуация так повлияла на Давыденко и пробудила в нем дремавшие дарования, либо…

– А когда ты в последний раз был в Театре Вахтангова – встречался с Татьяной Рябининой – ты ничего странного не заметил? – спросил Николай.

– Да что там было замечать? Театр пустой стоял, июль ведь на дворе! Вахтер нам отпер дверь, впустил внутрь и – всё.

И Самсон развел руками.

– Ну, вот что, – сказал Скрябин – так свои сомнения и не разрешив. – Ответь мне на один вопрос: ты хочешь помочь мне в этом расследовании или нет?

– Ну, о чем вы спрашиваете, товарищ Скрябин! – обиделся Давыденко.

– Тогда ты будешь делать то, что я тебе скажу.

И он вытряхнул содержимое своего бумажного пакета на маленький складной столик, стоявший в подсобке. Из пакета выпала одежда Самсона и несколько сухих пайков НКВД, какими обычно пользовались пограничники.

– Переодевайся! – велел Николай. – А потом забирай сухие пайки, и я отвезу тебя в Вахтанговский театр!

Самсон, уже державший в руках свои штатские брюки, уронил их прямо на пыльный пол.

– Что?! Туда?

– Я же сказал – не спорить. Ты войдешь в театр – как вошел сегодня в Ленинку: просто пройдешь мимо вахтера Валерьяна Ильича. И укроешься где-нибудь в здании. Хочешь – в гримерке Рябининой, хочешь – выбери другое помещение. Будешь вести себя тихо – и вахтер твоего присутствия не заметит. Свет нигде не включай. Воду для питья тебе придется набирать в театральном туалете. Но главное – найди для себя точку, откуда ты сможешь незаметно наблюдать за вахтером. Вот тебе бумага и карандаш. – Скрябин вырвал из своего блокнота несколько исписанных страниц, сунул их в нагрудный карман своей рубашки, а сам блокнот вместе с химическим карандашом передал Самсону. – Если увидишь что-то подозрительное – заноси сюда дату, время и описание эпизода.

– Как вести наружное наблюдение, я знаю, – заверил его Давыденко.

– Хорошо, – кивнул Николай. – Если возникнет экстренная надобность меня увидеть – можешь позвонить мне по домашнему или по служебному номеру. Ты их знаешь. Если нет – я навещу тебя завтра вечером, примерно в одиннадцать часов. Жди меня около гримерки Рябининой.

7

Если бы Ганна Василевская могла в своем нынешнем состоянии впасть в отчаяние, то именно это с ней и произошло бы. Но вместо этого невозможность вернуть аналог дорогой ей вещи вызвала у невесты ямщика сильнейший, всесокрушающий приступ ярости.

Она носилась бы по Москве и убивала бы всех подряд – кто только попадется ей на пути. Но какая-то часть Ганниной сущности знала: соверши она хоть еще одно убийство, не имея при себе своего заветного талисмана, и силы её иссякнут навсегда. И она уже не сможет найти того мерзкого пса, ограбившего её. Не отыщет и долговязого парня с веером, который этого пса призвал. А главное, она не сумеет найти их: тех последних, кто волею судеб оказался в Первопрестольном граде – и до кого Ганна еще не успела дотянуться.

Ничего, подобного нынешней ярости, она не испытывала даже тогда, когда много лет назад её недруги поставили над ней стража. Такого, что в сравнении с его – её – злобой, гнев самой Ганны мог бы считаться пустячным, мимолетным недовольством. Та женщина – Ганна точно знала, что сторожить её поставили именно женщину, – не давала ей сдвинуться с места. Не давала шевельнуться. Лишила её всех целей и желаний. Она была подле неё все дни и ночи напролет, каждый год, много десятилетий кряду. Ганна не могла вести счет времени, но не сомневалась: сменился век, а она всё ещё оставалась в заточении. Однако и тогда в душе её не было того ропота, который возник в ней сейчас. Вещь, принадлежавшая когда-то её дорогому мальчику – неуничтожимая копия этой вещи – оставалась тогда при ней. Так что Ганна со смирением принимала свое положение узницы. И – наверняка продолжала бы принимать его по сей день, если бы в её участи не случился переворот.

Она знала, что держало подле неё стражницу. Ганну похоронили в семейной усыпальнице Гарчинских – то ли её отец каким-то образом сумел это устроить, то ли в её бывшем любовнике пробудилась совестливая сентиментальность. И вот – в один из дней рядом с местом её захоронения, которое Ганна до этого легко могла покидать, появился тот предмет. Она могла различить только смутный его абрис. И не из-за того, что в склепе царил сумрак. Глаза её способны были видеть вообще без света. Тем, кто умер, свет больше не нужен. Однако предмет, оставленный недругами рядом с её последним пристанищем, словно бы нес на себе сплошную, непробиваемую броню. И он образовывал между собой и Ганной некое сгущение воздуха, непреодолимое даже для взгляда не-мертвого существа.

Но всё же Ганна уразумела: в склепе оставили стеклянный сосуд. Она поняла, кто оставил; но появление этих двоих – вместе! – так потрясло её, что она даже не успела на него среагировать. Они принесли с собой ту бутылку темного стекла, прямо на месте раскупорили, а потом поспешно удалились. Да и то – едва не опоздали. Злобная сущность, выпущенная на свободу, метнулась за ними следом – но перед ней уже захлопнули освященные двери усыпальницы.

И, должно быть, Гарчинских предупредили о том, что использовать склеп им больше нельзя. Потому как – в те двери никто не входил много десятков лет. Вплоть до момента, как недолгое время назад туда заявился тот самый человек: сперва – её освободитель, а потом – её пленитель. Причем пленил он её совсем не в романтическом смысле. Он уничтожил ту бутылку – попросту разбил её. И Ганнина сторожиха тут же ринулась через распахнутые двери склепа наружу – наверняка торопясь вернуться к месту своего прежнего, исконного обитания.

А саму Ганну на время оставили на свободе.

Если бы ликование не было чуждо ей, как и все остальные эмоции, кроме гнева, то она, пожалуй, возликовала бы тогда. Но – нет: она всего лишь кинулась наверстывать упущенное. И – сумела-таки отыскать кровного потомка одного из тех, по чьей вине она покинула этот мир. Успела сделать то, что должна была. А потом во второй раз объявился её мнимый освободитель – который и её саму поместил в стеклянный сосуд. Поместил, чтобы переправить сюда, а потом снова предоставить ей свободу.

Но Ганна, хоть и утратила острый и быстрый ум, каким она обладала при жизни, отчетливо поняла всю неполноту этой свободы. Сосуд, в котором она приехала в Москву, уничтожен не был. Его оставил у себя тот человек, объяснивший ей, в чем состоит её новое положение.

– Когда ты всё исполнишь, – пообещал он Ганне, – я эту бутылку разобью. Даю тебе слово. И ты сможешь отправиться домой. А там – делай всё, что пожелаешь.

8

Когда Николай Скрябин на служебной «эмке» вернулся в здание Наркомата, время близилось уже к пяти часам дня. Площадь Дзержинского чуть ли не докрасна раскалилась под солнцем, и шины наркомвудельской легковушки, казалось, должны были плавиться на асфальте. А в салоне машины жара стояла такая, что у Николая по лицу градом катился пот. Однако он этого почти не замечал.

Отвезя Самсона к Театру Вахтангова, он убедился, что беглый наркомвнуделец беспрепятственно вошел внутрь. Какова бы ни была природа новообретенного дара Давыденко, дар этот явно продолжал действовать. После этого Скрябин еще проехал по улице Вахтангова – до музея-квартиры своего дальнего родственника. Однако в том окне, где давеча он видел репродукцию картины викторианского художника, теперь висела только афиша, извещавшая о предстоящем фортепьянном концерте.

Машину Николай оставил в служебном гараже, а затем на лифте поднялся на этаж, где располагался его кабинет – в той части здания, что полностью принадлежала «Ярополку». И, едва выйдя из лифтовой кабины, поразился царившему на этаже волнению. Один из сотрудников проекта так спешил попасть в лифт, что едва не сбил Скрябина с ног. Другой – просвистел мимо него по коридору, так что Николая даже обдало легким ветерком. А потом он увидел Михаила Кедрова – лицо которого выразило явственное облегчение при его появлении.

– Слава Богу! – воскликнул он. – Я уж хотел ехать за тобой в Ленинку!

– Да что тут случилось-то? – Николай отпер свой кабинет, и они вдвоем вошли в пространство блаженного покоя.

– Во-первых, нашли Данилова! Ссадили с поезда «Москва-Новороссийск» и теперь на автомобиле везут обратно в Москву. А, во-вторых, вместе с Даниловым с поезда сняли Веру Абашидзе.

– Жену Отара Абашидзе? Нашего сотрудника?

– Её, её! Бывшую жену – как он сам говорил, но это дела не меняет. Да и к тому же, де-юре они всё еще состоят в браке. За Отаром Абашидзе тоже уже послали. Ну, а что Самсона вся Москва ищет – это ты и сам знаешь. И есть еще одна новость! Мы выяснили, куда Хомяков поехал с Казанского вокзала.

– Да говори уже, не томи!

– Наши сотрудники негласно прошлись по станциям метро и показали фото Хомякова всем, кто работал в ту ночь. И – его опознали сразу две дежурные. Одна – с «Комсомольской», где он в метро спустился. А другая – со станции «Дворец Советов», где он из метро вышел. Его очень хорошо запомнили: он был с собакой, а с ними в метро обычно не пускают. Но он где-то раздобыл документ, что это – собака-поводырь. А в документе стояла его фамилия! Так что никаких сомнений быть не может.

Но Скрябин уже не слушал его. Круг подозреваемых сужаться решительно не желал. В районе улицы Кропоткина – возле станции метрополитена «Дворец Советов» – из участников следственной группы, ездившей в Белоруссию, не проживал никто.