Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 150 (всего у книги 339 страниц)

Глава 14. Тьма, пришедшая со Средиземного моря

3 декабря 1939 года. Воскресенье

Москва

1-2 августа 1936 года. Воскресенье и понедельник

Синоп. Абхазская АССР

1

– Вы что – ясновидящий, Скрябин? – спросил Родионов, но тут же взмахнул рукой, засмеялся над самим собой: – Да о чем я спрашиваю? Вы же в «Ярополке» состоите!

Бывший капитан госбезопасности, сам того не зная, повторил вопрос, который Скрябин задал когда-то Валентину Сергеевичу Смышляеву. И ничего на это отвечать Николай не стал. Да, он знал за собой некоторые способности к ясновидению. Однако они всегда проявлялись у него спонтанно. Сознательно настраивать себя на нужную волну Скрябин, увы, пока не научился. И, если в его сегодняшних догадках имелась доля ясновидения, то лишь по случайности. Так что Сергею Ивановичу он сказал:

– Вы лучше раскройте секрет: как вам удалось так неплохо тут устроиться? – Николай повёл рукой, копируя недавний жест Родионова. – Вы заключили с кем-то сделку? Выторговали для себя сносные условия содержания?

Привилегированный узник ответил не сразу. Не менее минуты он смотрел на Скрябина пристально – явно прикидывал, как далеко ему стоит заходить в своих откровениях. И лишь затем произнес:

– Сделку я заключил, да. Но не такую, как вы, быть может, считаете. Вот вы заговорили про Топинского. А вы не думали, почему он решил рвануть из Москвы в тот самый день, когда будто бы расстреляли Глеба Бокия?

И Николай снова понял несколько вещей одновременно.

Во-первых, Родионов прекрасно знал, в какой именно день Топинский исчез – хотя в это время он сам уже находился здесь, в камере внутренней тюрьмы.

Во-вторых, он ухитрился выяснить, что Топинский после своего побега покинул Москву. А вот сам Скрябин ещё не получал об этом никаких сведений!

А, в-третьих, Сергею Ивановичу, похоже, было известно нечто, уж вовсе представлявшееся невероятным.

– Так вы полагаете, что Глеба Ивановича Бокия не расстреляли в ноябре 1937 года? – спросил Николай.

Он хотел сразу же задать следующий вопрос: «Каким же даром вы обладаете?» Но тут же передумал спрашивать. Дело могло состоять не в даре Сергея Ивановича Родионова. Если он и вправду заключил сделку (Неужто – с Хозяином? Возможно ли такое?), частью этой сделки вполне могло быть его информирование обо всем, что происходило в «Ярополке».

Родионов хмыкнул.

– Да разве можно разбрасываться столь ценными кадрами? Тут ведь в чем штука, Скрябин. Дело даже не в том, что Бокий очень уж много знал о сверхъестественном. Вот вы, я уверен, знаете не меньше. Однако у нашего Глеба Ивановича была одна особенность... Те шабаши на даче, пусть и дилетантские, не прошли для него даром. И его одержимость, уж можете мне поверить, не была умышленной.

– Вот оно что! – Скрябин откинулся на спинку стула, с силой потер затылок. – Глеб Бокий сделался двоедушником.

Сергей Иванович ухмыльнулся – или, может, просто осклабился. А потом сказал вещь, которая полностью разрушила предыдущее умозаключение Николая – насчёт времени побега Антона Топинского.

– То, что я вам сообщу сейчас, три года назад было секретом, который едва не стоил мне жизни. А в данный момент... Не знаю, может, из-за этого секрета и вас кто-то захочет убить. Но я даже не спрашиваю, готовы ли вы рискнуть. Понимаю, что вы мне ответите. Так вот, Антон Петрович Топинский знал, что ему придётся лечить Бокия после его мнимого расстрела. А ещё знал, чем для него обернётся. И в случае удачи, и в случае неудачи. Так что предпочел и не пробовать.

Скрябин ощутил, как в голове у него словно бы складываются воедино фрагменты головоломки-пазла.

– Лечить от двоедушия... – прошептал он. – Топинский высасывал демонские души из одержимых, как высасывают яд из раны после змеиного укуса. А потом изгонял этот яд из себя, используя алкахест, который научился получать Еремеев. Только демон, которым был одержим Бокий, оказался очень уж силён. Топинский боялся, что не сможет вытянуть его. Или, напротив: боялся, что вытянет, только после этого ему самому никакое снадобье не поможет...

Родионов кивнул; и больше он уже не ухмылялся.

– Второе ваше предположение, Скрябин, ближе к истине. Однако и оно не вполне верно. Демон, который засел в Бокии... Я, представьте себе, сумел тогда, в тридцать шестом, увидеть его – прежде чем он в нашем Глебе Ивановиче угнездился. Ну, да вы же знаете: я побывал в дачной коммуне раньше вас. Так вот, демон этот... Ну, в общем, он меня тоже увидел. И сказал мне, что убьет меня при следующей нашей встрече.

– Сказал – вам?

Николай коротко рассмеялся и хотел уже спросить Родионова, на каком языке с ним вела беседу инфернальная сущность? Но тут же он и оборвал собственный смех – потянулся к той книге, что лежала наверху небольшой стопки на столе у Сергея Ивановича. То было старинное издание в истершемся кожаном переплете, и лежало оно титульной стороной обложки вниз. А между страницами его в трех местах белели полоски тетрадной бумаги в клеточку.

– Ого! – почти искренне восхитился Николай, взяв книгу в руки и прочитав её заглавие. – «Псевдомонархия демонов» Иоганна Вира! А следующая у вас, как я вижу, «Об обманах демонов» того же автора. Уж не из библиотеки ли самого Глеба Бокия эти книжицы? Впрочем, вы можете не отвечать. Ваш дар – он ведь состоит в том, что вы легко вступаете в контакт с демоническими сущностями, не так ли? Отсюда и ваша осведомленность обо всём, что творится снаружи.

Сергей Иванович вздохнул, поморщился.

– Не обо всём, к сожалению. Только о том, о чем я догадываюсь спросить. Вам ведь известно, как переводится с греческого слово «демон»?

– Знающий, ведающий. Но как вам удавалось осуществить в этом месте обряд вызывания? Тут ведь железо повсюду: решетка на окне, дверь стальная. А у всех инферналов идиосинкразия к железу.

– А, вы это сразу поняли! – Родионов разве что руки не потер от удовольствия. – Потому-то я и настоял, чтобы меня поместили сюда.

2

Сергей Иванович Родионов не особенно нравился Скрябину. И он уж точно не особенно ему доверял. Но всё же Николай пожалел бывшего коллегу – не стал сообщать ему то, что сразило бы его наповал. Не сказал ему, что торчать три года в запертой камере, скрываясь от демона-убийцы, не было никакой необходимости. И что если бы он, Родионов, рассказал три года назад о своей проблеме ему, Николаю Скрябину, он, Скрябин, уже тогда мог бы применить протокол «Горгона». О котором бывший капитан госбезопасности явно ничего не знал, а потому и не задал своим инфернальным информаторам нужные вопросы.

Но уж в ответе на один вопрос был совершенно точно заинтересован сам Скрябин!

– А не могли бы вы кое-что спросить у вашего осведомителя? Это касается расследования, которое...

Однако Сергей Иванович перебил его, развел руками:

– Увы, мои, условно говоря, осведомители перестают выходить со мной на связь примерно за месяц до зимнего солнцестояния. И начинают снова мне отвечать не раньше наступления января. Я уже их повадки изучил.

Николай с трудом подавил вздох разочарования, усмехнулся:

– Как видно, у них полно других дел: приближается Йоль.

И Родионов согласно кивнул:

– Точно! И этот кельтский праздник приходится на 21 декабря, как и день рождения товарища Сталина. Бывают же такие совпадения!

Сергей Иванович издал смешок, а Николай подумал: совпадения тут вовсе не при чём. Но вслух произнес другое:

– Так всё-таки – поделитесь опытом! Как вы с ними общались – со всеми этими знающими и ведающими, – если провести обряд вызывания здесь нет возможности?

Вместо ответа Родионов поднялся с кровати, подошёл к письменному столу и выдвинул его верхний ящик. А затем положил перед Николаем стопку ученических тетрадей – наверняка тех самых, страницы которых он использовал для изготовления закладок.

– Вот, почитайте! – Одну из тетрадей он раскрыл. – Думаю, вам это покажется интересным.

Николай мгновенно узнал почерк: аккуратный и даже красивый. Именно им был написан адрес на листке бумаги, который Сергей Иванович передал ему три с половиной года назад. Уразумел старший лейтенант госбезопасности и другое: Родионов овладел техникой, представлявшей собой нечто среднее между искусством вызывания демонов и спиритическим автоматическим письмом. Он, Родионов, задавал вопрос своему информатору. А тот начинал водить его рукой по бумаге, давая ответ.

Однако ничего прочесть Николай не успел. В дверь камеры громко застучали снаружи: закончилось время, которое Валентин Сергеевич сумел выторговать для беседы с узником.

Родионов мгновенно всё понял – закрыл тетрадь, протянул её Скрябину:

– Спрячьте под пиджак – вас обыскивать не станут. Позже посмотрите!

Николай так и сделал: встал, засунул тетрадку за пояс брюк, прикрыл пиджаком. Но потом всё-таки не удержался – быстро спросил:

– А про Василия Петровича Золотарева вы что-нибудь знаете? Он тоже сумел разыграть спектакль – инсценировать собственную гибель?

Родионов покосился на дверь и, сделав шаг к Скрябину, произнес очень тихо:

– Я точно знаю, что с Золотаревым всё было иначе. Возможно, именно придумка Веревкина навела наших товарищей на мысль о том, как с ним нужно поступить.

– Что, никакой аварии в Мосводоканале не было?

– Да нет, авария наверняка была. Возможно, наш бывший коллега даже прибыл для её устранения. А вот дальше... Беглому ясновидящему дали работу по специальности. И сделали его отнюдь не ассенизатором.

– В шарашке «Ярополка» его нет, если вы об этом, – сказал Николай, тоже перейдя на шепот. – Я уже наводил справки.

Шарашкой участники проекта называли то особое подразделение, в котором проштрафившиеся сотрудники продолжали исполнять свои профессиональные обязанности, фактически находясь в заключении. Ничего уникального в такой практике не было: в СССР существовало несколько десятков подобных «шарашкиных контор», в которых ценные специалисты отбывали назначенное им наказание.

– Я не про шарашку, – чуть слышно проговорил Родионов. – Но – да: он сейчас трудится под присмотром.

«Ну, хоть какой-то прогресс, – подумал Николай. – Одного подозреваемого, похоже, можно из списка исключить!»

– И где же, по-вашему, нам Золотарева искать? – спросил он.

Однако в дверь снова начали долбить – с явным нетерпением.

– В тетради всё есть, – прошептал Сергей Иванович, после чего произнес в полный голос: – А сейчас вам лучше уйти!

Но, когда Николай уже подходил к двери камеры, бывший капитан госбезопасности внезапно его остановил – задал вопрос:

– Да, я ведь так и не узнал: тогда, в тридцать шестом, вы увиделись с тем человеком в Синопе?

– Увиделся, – кивнул Скрябин. – И, надеюсь, мы с вами тоже ещё увидимся.

С этими словами он постучал в дверь сам, и его тут же выпустили.

Но всю дорогу, пока Николай тюремными и служебными коридорами шел обратно в свой кабинет, думал он не о Родионове и даже не о деле креста и ключа. Мыслями он возвратился в август 1936 года.

3

В Синопе Коля без труда отыскал дом Михаила Афанасьевича – не зря же капитан госбезопасности передал ему листок с адресом. Жил Булгаков на съемной квартире, которую оплачивала дирекция МХАТа. Скрябин, сжимавший под мышкой большой конверт из плотной коричневой бумаги, позвонил в дверь этой квартиры ранним вечером воскресенья, второго августа.

Открыла ему привлекательная, с большими глазами и мягкими чертами лица, женщина лет сорока.

– Здравствуйте, Елена Сергеевна, – поприветствовал её Коля; к визиту он хорошо подготовился и тотчас понял, кто перед ним.

– Здравствуйте. – Третья жена Булгакова глянула на гостя удивленно. – А вы, простите, кто будете? Что-то я вас не припоминаю.

– Мы с вами и не знакомы. Я – Николай Скрябин, студент МГУ. Здесь, в Синопе, я отдыхаю – во всяком случае, так считается. Но, если честно, я приехал сюда лишь затем, чтобы повидаться с вашим мужем. У меня к нему дело исключительной важности.

Брови Елены Сергеевны поползли вверх, но всё же она впустила гостя. И провела его в комнату с большим круглым столом, покрытым белоснежной скатертью, служившую, по-видимому, гостиной и столовой одновременно.

– Присядьте пока, – предложила женщина Коле. – А я скажу о вас Михаилу Афанасьевичу.

Юноша уселся за стол и ощутил, что сердце его колотится сильнее, чем год назад, в кремлевской приемной товарища Сталина. Ждать пришлось минут десять, а затем в комнату вошел, чуть выставив вперед правое плечо, высокий светловолосый мужчина возрастом за сорок. Голубые его глаза глядели печально и вопросительно.

Коля, вскочивший с места при его появлении, поспешил поздороваться, а затем быстро окинул взглядом пространство за спиной вошедшего. И осмотром остался доволен – даже дыхание перевел от облегчения. Тем временем великий и неудачливый литератор прошел к столу, опустился на стул сам и предложил присесть гостю.

– Вы – Николай Скрябин, Люся мне сказала, – проговорил Михаил Афанасьевич. – Хотелось бы знать, какое бы дело могло привести ко мне студента МГУ?

«Люся? – с удивлением подумал Коля. – Это он так называет жену? Может, это производное от Ленуся?». Вслух же младший лейтенант госбезопасности проговорил:

– Это касается вашей творческой деятельности.

– Так вы, наверное, студент факультета журналистики? – со странным выражением спросил Булгаков. – Хотите что-то обо мне написать?

– С чего вы взяли? – изумился Коля. – Я учусь на юридическом. И писать о вас не собираюсь. Напротив, я сам очень много о вас читал в последнее время.

– И что же вы обо мне читали?

Николай бросил на опального драматурга короткий взгляд, поерзал на стуле и произнес с большой неохотой:

– По правде сказать, в основном – одни гадости.

На лице Колиного собеседника промелькнуло (или юноше так только показалось?) удовлетворенное выражение.

– Я выставил бы вас за дверь как лжеца, если бы вы сказали что-то иное, – проговорил нелюбимый критиками автор. – Погодите, сейчас я вам кое-что принесу.

Автор «Мольера» поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату.

4

Минут пять Николай просидел за столом один. И всё это время наблюдал, как за окном наливаются синей водой грозовые тучи. Сквозь них ещё пробивалось предзакатное солнце, и подбрюшье их казалось алым, как у туч на картинах Уильяма Блейка; альбом с репродукциями его работ имелся у Колиной бабушки.

Между тем Михаил Афанасьевич вернулся, держа в руках плюшевый альбомчик. Снова усевшись за стол, писатель торжественным жестом передал этот альбом Скрябину. И он принялся листать его, с каждой минутой всё более и более изумляясь.

На картонные странички были наклеены многочисленные вырезки – из газет, журналов, а то и просто из каких-то отпечатанных на пишущей машинке документов. И все они содержали рецензии – если можно было так выразиться, – на литературные произведения Колиного визави. Кое с какими из этих отзывов Скрябин уже ознакомился: прочел их в Ленинке, когда изучал материалы по «Мольеру». Прочие же можно было бы и не читать: создавалось впечатление, что составлявшие их критики объединились в особую корпорацию, поставившую себе цель: обливать грязью одного конкретного литератора.

– Зачем же вы эту мерзость коллекционируете? – воскликнул Коля. – Да еще с собой возите?! Ведь это же… – Он запнулся, не зная, какие слова подобрать для оценки прочитанных «отзывов», но затем, припомнив одну из статей, закончил: – Это же – заказная политическая травля!..

– Может, вы и заказчика назовете? – Михаил Афанасьевич глянул на гостя, чуть усмехнувшись.

Коля ответил не сразу, но не потому, что в ответе сомневался. Ответ ему был известен. Но слишком уж плохо всё это поддавались пониманию: наличие такого вот заказа – и многократные посещения Хозяином «Дней Турбиных». Да и тот же адрес Булгакова, переданный Скрябину, и билеты в Синоп – они в эту схему абсолютно не вписывались.

– Имя заказчика, думаю, вы и сами знаете. – Скрябин чуть запнулся, но затем всё же сказал: – Мне известно также, что вы обращались к нему, заказчику, с письмом, и ссылались в нем вот на это. – Он кивнул на альбом с вырезками и тут же отодвинул его от себя. – Так что некоторую практическую пользу вы из этих гнусностей всё же извлекли. Но я в толк взять не могу, почему вы решили обессмертить всех этих литовских и алперсов? Ведь пройдет сто лет – а может, и гораздо меньше, может, всего лет двадцать или тридцать, – и никто об этих мерзописцах даже и не вспомнит! А если и вспомнит – то потому лишь, что они кропали рецензии на ваши произведения. Вы хотите даровать им славу?..

– Я хочу, – проговорил автор «Мольера» с торжественностью, удивившей его гостя, – чтобы потом об этом знали.

Некоторое время Коля дожидался, не скажет ли его новый знакомый что-нибудь ещё. Но тот молчал, погрузившись в какие-то свои – должно быть, не очень веселые – размышления. За окном гроза уже началась и теперь бушевала вовсю, так что в комнате воцарились сумерки. И младший лейтенант госбезопасности, решив, что хватит уже ждать подходящего момента, осторожно произнес:

– Но – должен сказать вам по секрету – даже и не это плохо: то, что они там о вас пишут. Как любила говаривать моя бабушка: никто не пинает только мертвую собаку. Есть вещи посерьезнее. И, собственно, я потому и приехал сюда, что хотел вас кое о чем предупредить.

– Что – уже принято решение о моем аресте? – Тон Михаила Афанасьевича казался ироническим, но бледность мгновенно залила его лицо.

– Нет, – быстро проговорил Коля. – Совершенно точно: такого решения нет. Уже после того, как я ознакомился с этими материалами, – он выложил на стол пухлый конверт, который до этого держал на коленях, – я получил достоверные сведения на сей счет. И, поверьте, мой источник был очень надежным. Так что взгляните-ка лучше вот на это.

– Хорошо, только включите свет сначала, – попросил Булгаков, – что-то стало темновато…

Коля, подойдя к двери, нажал на кнопку электрического выключателя, а затем вернулся за стол и снова взялся за свой конверт. Однако извлечь его содержимое не успел, потому как в гостиную с большим подносом в руках вошла Елена Сергеевна. Скрябин кинулся ей помогать, и вдвоем они водрузили на стол объемистый фарфоровый чайник, три чашки, сахарницу, вазочку с вареньем и сухарницу с песочными пирожными.

– Надеюсь, Мака, – улыбнулась женщина, обращаясь к мужу, – вы с этим молодым человеком сможете прерваться ненадолго и выпить чаю?

Но, едва они уселись втроем за стол, как ураганный ветер с размаху ударил в окно, вырвав из паза старый шпингалет, и обе оконные створки разом распахнулись, ударившись о стену. Только чудом стекла в них остались целы.

Вскочив из-за стола, Коля бросился к окну и, борясь с ветром, вернул оконные рамы на положенное место. А Елена Сергеевна тотчас принесла с кухни тяжеленный старый утюг, и Скрябин, использовав уродливую железяку в качестве стопора, заблокировал оконные створки.

За время, что прошло с момента, когда окно распахнулось, и до того, как оно было закрыто, Михаил Афанасьевич так и не поднялся из-за стола. Лицо нового Колиного знакомца сделалось бледным, а в глазах появился нездоровый блеск – хотя, быть может, это всего лишь вспышки молний отражались в них.

– Западный ветер, – обратился Николай к Булгакову, когда гроза была надежно отделена от комнаты оконным стеклом. – Должно быть, где-нибудь над Средиземным морем бушует шторм, а отголоски его занесло сюда, в Синоп.

И в этот самый момент люстра под потолком несколько раз мигнула, и все её три лампочки одновременно погасли.

– Сейчас я свечи принесу! – воскликнула Елена Сергеевна, а затем проговорила, обращаясь к Коле: – Уже не впервые у нас гаснет свет. Должно быть, из-за этих гроз происходят аварии на электрической подстанции.

Женщина вышла – очевидно, на кухню, – и отсутствовала довольно долго. А затем оттуда и вовсе донесся какой-то грохот – словно упало и разбилось что-то из посуды.

– Я пойду посмотрю, не нужно ли помочь, – повернулся Коля к Михаилу Афанасьевичу, однако тот, покачав головой, проговорил:

– Не стоит, лучше останьтесь здесь.

И Скрябин тотчас же вспомнил всё, что рассказывал ему об издерганных нервах драматурга мхатовский сторож Степан Фомич.

Тут появилась Елена Сергеевна, держа в руках простенький подсвечник с тремя свечками. И, когда он был водружен на стол, а сама хозяйка дома уселась рядом, Михаил Афанасьевич предложил:

– Может, вы нам обоим сейчас и продемонстрируете то, что собирались?

И Скрябин потянулся уже было к своему конверту, но затем убрал руку и проговорил:

– Знаете, это, пожалуй, лучше разглядывать при солнечном свете. И, если вы не против, я наведаюсь к вам завтра. В любое удобное для вас время.

5

В понедельник, третьего августа, Скрябин посетил булгаковскую квартиру вскоре после полудня – когда солнце светило во всю мочь. Они с Михаилом Афанасьевичем вновь расположились за круглым, покрытым скатертью столом. И Николай извлёк наконец-то из своего конверта листки сиреневой фотобумаги с отпечатанными на них снимками, которые он и разложил веером перед своим собеседником.

Булгаков удивленно хмыкнул: на всех карточках был запечатлен он сам.

– Откуда они у вас?

– Как я вам говорил, я учусь на юридическом факультете МГУ. И проходил летнюю практику на Лубянке. А там есть некий не совсем обычный архив… – О том, что снимки эти были форменным образом похищены из упомянутого архива, младший лейтенант госбезопасности предпочел умолчать.

Некоторое время Михаил Афанасьевич разглядывал их, беря в руки то одну карточку, то другую, а затем спросил:

– И кто же столько раз меня снимал? Фотограф НКВД?

– По всей видимости, да. Но, скажем так: особый фотограф. Имени его я не знаю, да, может, их было несколько – в смысле, фотографов. Важно не это.

– А что же тогда? Вы загадываете мне загадки.

– А вы присмотритесь к этим снимкам повнимательнее. Возможно, кое-что покажется вам не совсем обычным. И хочу сразу вас предупредить: с технической точки зрения их качество безупречно, и никаких случайных дефектов на них нет.

Булгаков поднялся из-за стола, сходил в соседнюю комнату, на сей раз – за моноклем, и, вставив в правый глаз эту буржуазную штуковину, принялся вновь разглядывать снимки. И теперь, наконец, он кое-что заметил.

6

– Так что же это всё значит? – Михаил Афанасьевич сложил в ряд несколько снимков, на которых позади него явственно просматривался его серо-пепельный двойник, а затем поднял взгляд на своего гостя. – Благоволите объяснить.

– За этим я сюда и приехал, – кивнул Коля. – Боюсь, правда, объяснение мое вам не очень понравится. То, что запечатлел фотограф НКВД – это, скажем так, зримое проявление вашего будущего.

– И не очень светлого, судя по всему.

– Увы, это так. Но положение ваше отнюдь не безнадежно! – Скрябин собрался сообщить, что ему удалось подрезать крылья теневой сущности, ограничить локус её влияния; но потом решил: такое заявление будет форменным бахвальством, и произнес другое: – Вы же видите, что тень у вас за спиной присутствует далеко не на всех снимках.

– И что же это за тень такая? Ангел смерти?

– Ну, как вам сказать… – замялся было Коля, а затем, обругав себя за малодушие, проговорил: – Да, пожалуй, я назвал бы её именно так. В том архиве НКВД имеются тысячи схожих снимков, на которых за спинами людей появляются подобные тени. К примеру, там есть фотографии товарища Кирова, сделанные в 1934 году, и даже фотографии товарища Ленина, сделанные в 1923-м.

– Славная компания, нечего сказать.

– Однако только от вас зависит, остаться вам в ней или нет.

– Я вас не понимаю.

– Посмотрите на эти снимки ещё разок.

Колин собеседник снова всё оглядел, наморщив лоб, после чего спросил:

– Это то, о чем я думаю?

– Если вы думаете о том, что «ангел» появляется за вашей спиной лишь тогда, когда вы находитесь в одном конкретном здании, то – да, это оно.

– Художественный театр… – выговорил Михаил Афанасьевич медленно. – Не может быть… Хотя – почему же «не может»?..

– Вот именно, что может! – с жаром воскликнул младший лейтенант госбезопасности. – Вспомните, что происходило там с вами в течение последних лет! Наверняка вы почувствовали, как стала действовать на вас сама обстановка, аура МХАТа. Я понимаю: вы любите этот театр. Но ведь штука в том, что ваша к нему любовь делает вас вдвойне и втройне уязвимым к тому вредоносному воздействию, которые он на вас оказывает!

«Да ведь он это и сам знает! – мелькнуло у Николая в голове. – Он же видел преследователя, о котором рассказал Смышляеву!»

– И что же вы мне порекомендуете? – спросил Михаил Афанасьевич; и по интонации его младший лейтенант госбезопасности понял: он ясно представляет, что сейчас услышит.

– Уйти оттуда, – ответил Коля, ни секунды не медля. – Подать заявление об увольнении, как только вы вернетесь в Москву. Не возвращаться туда никогда. Не в смысле работы – вообще не заходить в здание. Чтобы нога ваша не переступала его порога. Даже затем, чтобы зайти в буфет. И, если на улице будет ливень, и вам негде будет его переждать, я советую вам лучше вымокнуть до нитки, чем зайти хотя бы под козырек театра. Даже если сам товарищ Сталин предложит вам снова поработать во МХАТе – откажитесь, под любым предлогом.

– Как, скажите, звали вашу бабушку – ту, что любила говорить про мертвую собаку? – вдруг ни с того, ни с сего, спросил Михаил Афанасьевич.

– Вероника Александровна, а что? – Коля глянул на своего собеседника удивленно.

– А не доводилось ли ей, часом, бывать в Киеве в 1912-м году?

– Бывать в Киеве? – Младший лейтенант госбезопасности на несколько секунд задумался. – Насчет 1912 года – точно не знаю. Я родился в 1916-м, а бабушка о своей прежней жизни рассказывала крайне мало. Но на моей памяти она раза два или три ездила в Киев – навещала каких-то знакомых. Было это в конце двадцатых – начале тридцатых. Возможно, она и раньше могла наведываться в ваш родной город. А почему, интересно, вы спрашиваете? Неужто вам доводилось встречаться с ней?

– В мае двенадцатого года, – сказал Михаил Афанасьевич, и ностальгическая грусть прочиталась на его лице, – в Киев приезжала на гастроли труппа Художественного театра. И ажитация по этому поводу была необыкновенная: очередь за билетами растянулась на несколько улиц. А с каким размахом были организованы эти гастроли! Одни только декорации привезли на двадцати трех платформах и вагонах. Первым давали «Вишневый сад», и мне чудом удалось тогда попасть на спектакль. А в антракте ко мне вдруг подошла дама: высокая, статная, с роскошными черными волосами, уложенными в какую-то замысловатую прическу.

– Описание моей бабушке подходит, – кивнул Коля, впадавший всё в большее и большее изумление.

– Так вот, – продолжал Михаил Афанасьевич, – дама эта представилась мне Вероникой Александровной и сказала совершенно удивительную вещь. Тогда я не придал её словам никакого значения, даже позабыл о них.

– И что же она вам сказала?

– Что через двадцать четыре года ко мне придет её внук, который захочет предостеречь меня. И что я должен буду к его предостережению прислушаться – ради собственной жизни.

– Невероятно, – прошептал Коля. – Откуда она могла это знать – тогда?.. Я-то думал, что это мне доведется удивить вас, а на деле вы удивили меня – да еще как. Хотя и не в первый раз.

– Что вы имеете в виду?

– Вашу пьесу о Мольере. Я прочел её в литчасти МХАТа.

– И что же – вам она не понравилась?

– Вы шутите? Я, когда закончил её читать, пожалел, что не поступил в театральный институт!

– Что – вам хотелось бы в ней сыграть?

– Ещё бы! Я подумал: роль Лагранжа-Регистра – она прямо для меня! А Захария Муаррон! А король Людовик! Да я бы даже Справедливого Сапожника – королевского шута – согласился сыграть.

– Но вряд ли бы вы согласились перед этим пять лет репетировать эту пьесу, – проговорил Михаил Афанасьевич печально. – Да и потом, вы же сами читали отзывы: мхатовская постановка не удалась.

– Не думаю, что такую пьесу можно испортить, – помотал головой Коля. – Мне кажется: даже если бы вы просто поставили на сцене стул, сели на него и стали бы читать «Мольера» перед зрительным залом – и тогда публика слушала бы, затаив дыхание. А на ругательные отзывы я бы на вашем месте внимания не обращал. Напротив, было бы странно, если бы они не появились.

– Это почему же?

– Да разве ж непонятно? Когда Мольер выкрикивает: «Ненавижу бессудную тиранию!», параллели напрашиваются очевидные.

– Полагаете, Мольера я списал с самого себя, а короля Людовика – с того заказчика?

Николай не меньше минуты размышлял, прежде чем ответил:

– И да, и нет. Я всем сердцем надеюсь, что трагическая судьба Жана-Батиста Мольера не станет прообразом вашей судьбы. Во всяком случае, сейчас той тени за спиной у вас не вижу.

«Ту тень я запер в здании Художественного театра, – прибавил Коля мысленно. – И, надеюсь, там она и останется».

– Хотите сказать, что можете видеть её так – и без фотографий? – изумился Михаил Афанасьевич.

– Вы вправе мне не верить, но – да: могу.

– Любопытно, любопытно… – пробормотал писатель. – Занятный вы юноша, Николай Скрябин... И, конечно, я вам верю.

В этот самый момент дверь в гостиную приоткрылась, и в дверной проем заглянула Елена Сергеевна.

– Мака, там Горчаков пришел, – сообщила она («Должно быть, тот самый – режиссер», – успел подумать Коля). – Жаждет с тобой поговорить.

– Я уже ухожу, – младший лейтенант госбезопасности поднялся из-за стола. – Надеюсь, – он быстро глянул на Михаила Афанасьевича, – вы подумаете над тем, что я вам сказал?

– Непременно, – пообещал драматург. – И, быть может, вы ещё заглянете к нам с Еленой Сергеевной – в Москве?

– Почту за честь! – расцвел Коля.

– А снимки?..

– Их мне придется забрать с собой.

– Что ж, – кивнул Булгаков, – я, так или иначе, уже увидел всё, что мог,

Но, когда автор «Дней Турбиных», попрощавшись со своим гостем, здоровался в передней с режиссером Горчаковым, Николай тоже кое-что увидел. Не демона в обличье тени, нет. То был едва заметный налет мрака, который возник за спиной у Михаила Афанасьевича, когда рука Горчакова коснулась его руки. Темная мхатовская аура подбиралась к писателю даже и здесь.